Боль не безлика

К ней никто не решался подойти. Осоедам дали отпор академцы постарше — это не первые их озёра, и девушку они помнили — Кей-Лей. Бывший — в этом году её имени и способности не было в общем списке, но ученицу так просто не забудешь — Кей-Лей, которого запрещалось трогать и убивать — себе дороже. Способность странная и малопонятная несмотря на то, что выделяемый телом яд изучен не одним лекарем. Ни капельки не помогли эти изучения — столкнувшись с проявлением проклятой способности, академские лекари лишь ходили вокруг да около, не решаясь подступиться к раненой и наоборот — отходя подальше. На себе чувствовали, что что-то не так. К ученице не подойти — сделаешь шаг, и тебя обволакивает невидимая дымка, забивающаяся в уши, глаза, ноздри... Её не отогнать, ей невозможно сопротивляться — пробирается сквозь кожу, впиваясь в неё изнутри, оседает на внутренности, проникает в лёгкие, перехватывая дыхание — не сделаешь ни вдоха, ни выдоха. Вроде вот оно, тело — на расстоянии пяти широких шагов, но их не преодолеть. Переведенной в прошлом году в Академию девушки, сдерживающей чужие способности, поблизости не было, за ней отправили Ри — никто не справился бы быстрее, да и в лицо Катриин он знал. Быстрее всех к собравшимся у кромки леса подоспел Кайри — ветра нашептали о произошедшем, донося до него и слова осоедов — уже мёртвых. С клезаковцами не разговаривали, их не допытывали — боевыми способностями осоедов умертвили до того, как в землю воткнулись выпущенные ими стрелы — хладнокровно и быстро. К моменту появления на месте побоища ювелира тела уже обыскали и начали стаскивать в одно место, чтобы предать огню; освещённое фальшивыми звёздами и огненными способностями редколесье опустело, посреди травы осталась лежать лишь одна фигурка — хрупкая, распластанная и недвижимая. Присмотришься — грудь слабо вздымается. Ювелир близко к ней не подходил — послушные ветра, не боящиеся ни Кей-Леев, ни боли, осторожно обвили тело, отгоняя от него невидимое смертоносное облако в небеса и разрывая, рассеивая его у верхушек редких деревьев. Проклятая, проклятая способность, защищающая тело своего хозяина — яд продолжал выделяться из каждой поры, ветра так и кружили над лежащей, осторожничая — ювелиру бы не задеть ими лекарей, наконец-то склонившихся над девушкой. — Купол прорван, снаружи могут оставаться другие осоеды, — спасут или не спасут бывшего Кей-Лея — не так важно, как поврежденный защитный купол. Академцы расходились, распределив обязанности — часть прочешет территорию вдоль границы фальшивых звёзд в поиске других брешей, часть останется охранять разорванное место, кто-то — из самых обозленных, вышвырнет тела за пределы персикового сада, предавая их огню. Холм опустел — оживленные голоса стихали, отдаляясь. Ран, залитых присохшим ядом, никто не коснулся — их промывали родниковой водой из ручейка неподалёку, зачерпывая её флягами так, чтобы не намочиться — все воды на этой территории первозданные, ненадолго лишающие способностей. Пока лекари носились с несколькими флягами, Кайри занялся костром — с гор всё стремительнее надвигался туман, того и гляди, поглотит всё до утра, и сиди в нём, продрогший насмерть. Когда затрещали первые высушенные послушными ветрами веточки, а от наскоро сложенного костра взвился дымок, Кайри расселся подле него, от нечего делать наблюдая за чужой работой — стоило вытащить оба наконечника (застрявший в кости — с силой выдернуть под чужой вскрик), и очищенная от яда кожа окрасилась кровью — зрелище давно привычное, но из-за того, что пострадал не солдат и не академец, а ни в чем неповинная девушка, рискующая испустить дух здесь же, не приходя в себя, Кайри передернуло, а после он отвернулся в сторону Ао.

***

Ри выискал Айре раньше Катриин и грузно приземлился подле него, держа крылья расправленными ровно настолько, чтобы не касаться их кончиками земли — и без того ободрал их сегодня, пробираясь пешком по каким-то зарослям и волоча за собой испуганную девчонку, преследуемую осоедами. «Да какая хтонь... просто пернатый» — тот осоед не был обычным, странствующим — Ри сразу же признал в нём того, от кого бегал всю жизнь, прячась в поселении по ту сторону — охотника за хтонью. Один раз не сбежал — попался, и был вышвырнут в Клерасс — лучшая участь из всех возможных. Хтонь по ту сторону убивают. А он, проживший всю жизнь в её окружении и только недавно наведывавшийся в их поселения, пропитался чужой особой аурой настолько, что был принят за их сородича. Уже здесь, в Академии, окружении сотен людей, чужая аура вокруг него почти полностью исчезла, но навык распознавания хтони Ри не утратил — во время недавней войны по ту сторону пернатый исполнял особый королевский указ — разыскивал поселения, подобные тем, где вырос сам, и предупреждал местных об осадах. Аогари Тай не желал смерти чужим феерам — они, преследуемые и всеми гонимые, не вставали ни на чью сторону, селились в одних недоступных бескрылым местах, отгораживались от всего мира, и образовывали небольшие поселения. Случайно перебить их всех вместе с осоедами — навлечь на себя гнев Ао. Сами горы воспротивились бы гибели десятков своих детей — Ри помнил, прекрасно помнил, что ему рассказывали о былых войнах, и сделал всё, чтобы оба королевства не задохнулись от невыносимого запаха жженых перьев, спускающегося с гор — перелетал от вершины к вершине, выискивал закрытые скалами поселения, подолгу беседовал с хмурыми дозорными, уворачивался от самой же хтони, не привечавшей чужаков. И крыло повредил там же, в горах, но ходил потом важный, с гордо поднятой головой — перед наступлениями Клерасса поселения опустевали, а после, когда всё стихало, хтонь возвращалась на свои места — Ри бесконечно облетал хребет великих Ао кругами, видел. О происхождении Айре пернатый узнал сразу же, как только его увидел; к тому времени его уже научили, что в Клерассе феерами могут называть одних Аогари, а остальные... об остальных нужно молчать. Он и молчал, но сейчас, после нападения осоедов-перебежчиков, среди которых затесался и охотник на хт... фееров, промолчать не мог. — Там такая же, как и ты. Её осоеды ранили. Прорвались через купол, их убили. За нашим третьим холмом, — наскоро пересказав события прошедших минут, Ри распушил перья, приготовившись сорваться с места на поиски Катриин, но академец остановил его, схватив за плечо — так не взлетит. То ли не понял, то ли ещё чего хотел спросить — неясно, но пернатому бы поторопиться, а то... Чем всё закончится у кромки леса, неизвестно, но лучше бы привести туда Катриин. Отделываясь от Айре, Ри не выбирал выражений — сказал уже, как есть, а там пусть поступает так, как знает — по ту сторону, когда в поселение возвращались подбитые охотниками, каждый член клана расправлял крылья и вырывал у себя одно перо, а после относил его пострадавшей хтони. Что делали со всеми этими перьями, Ри никогда не видел — его до таинства не допускали, но даже сильно изувеченные после этого выкарабкивались. Айре виднее. — Её преследовал охотник на хтонь. Мне некогда. С места сорвался двумя мощными ударами, вынуждая Айре зажмурить глаза — ветер ударил в лицо вместе с прошлогодними жухлыми листьями, закружившимися высоко над землёй. Феер находился между вторым и четвёртым холмом, ближе к последнему — казалось бы, совсем недалеко от третьего, но ни единого звука ожесточенной схватки (с осоедами она иной быть не может) до этих мест не донеслось. Айре сорвался с места в указанном направлении, проклиная запреты — мог бы раскрывать свою сущность, расправил бы крылья, как Ри, и преодолел разделяющее их с Мэри расстояние за считанные секунды, а не терял драгоценное время, продираясь сквозь заросли кустарников и переплетения веток. Минуты не текли — бежали десятками, отмеряя треть часа, половину, больше... Над головой разорвались тучи — начал накрапывать дождь. — Оставим здесь? Будем присматривать? Добравшись почти до самых персиковых садов, Айре замер вблизи костра, который ювелир забрасывал землёй, собираясь уходить. О схватке с осоедами напоминали лишь воткнутые в землю и валявшиеся по всей округе стрелы, а ещё сваленные в кучу колчаны и поблескивающее оружие — всё, что сняли с напавших. Ни одного клезаковца — их тела давным-давно стащили в одно место, может, уже предавали огню — ветер в сторону гор, запаха дыма на чувствуется; но одно тело, нет... нет — одинокая хрупкая фигурка, свернувшаяся на земле и ничем не укрытая от дождя, осталась здесь. — Не подходи. Она — Кей-Лей, нашим лекарям не удалось затянуть её раны до конца — не даётся, — увидев, как Айре дернулся по направлению к неподвижной девушке, Кайри схватил его запястье будто железными тисками, не пуская друга поближе к опасности. — Здесь же ручей с первозданной водой, — феер прекрасно помнит эту местность — долго бродил по ней в прошлом году. — Её в этой воде уже чуть не утопили, бесполезно — подойти-то к ней можно, залечить раны — нет. Она этим ядом уложила двух осоедов, Айре, — как бы не рвалось вперёд сердце, академец замирает, разглядывая Мэри со стороны — друг абсолютно прав. Правы и лекари, отошедшие в сторону и негромко совещающиеся. Их здесь трое, один из них превосходно затягивает раны одними прикосновениями, но прикоснуться к ранам, источающим яд вперемешку с кровью, не может. И не должен. — Ты просто не видел, что здесь происходило. Жизнь академцев всегда ценилась выше остальных. Они не имеют права так рисковать собой ради спасения Кей-Лея. На словах и в документах — бывшего, но на деле... Девушка была и остаётся крайне опасной для жизни окружающих. Кайри отпустит Айре только после заверения, что он ничего пока не будет предпринимать, лишь поговорит с лекарями. На это ювелир лишь пожал плечами, растаптывая последние угольки и что-то неодобрительно бурча — ради какой-то там девчонки из Горной школы академец чуть не бросился туда, где вся земля пропиталась её ядом. Откуда столько безрассудства?! Будь здесь господин Эйн, Айре не отделался бы одним строгим выговором. Война не научила ценить собственную жизнь?.. — Вы хотите оставить её здесь? — феер уцепился за обрывок разговора лекарей и нагнал их, морщась из-за попадающих на лицо редких, но крупных капель. Они, двое парней и девушка, споласкивали руки остатками из фляг, направляясь к ручью — если яд и попал на кожу, первозданные воды его обезвредят. Каждый шаг, отдаляющий его от раненой, давался Айре с трудом — вся его сущность противилась оставлению феерии в одиночестве, под накрапывающим дождём и на мокрой от первозданных вод и крови траве. До тех пор, пока Мэри не оказали помощь, её никто не перемещал, и сейчас, когда её жизни почти ничего не угрожало — в этом академца заверили все трое, Кей-Лея не решались трогать. Тонкие пальцы лекаря пробежались по краям глубокой раны, из которой крайне осторожно вынимали треклятую стрелу, и затянули её, а вот с той, что застряла в выступающих рёбрах, лекари ничего не могли сделать — так и сочилась не кровью, нет, но мутноватым ядом. Девушка-лекарь сняла с себя пояс, туго обвязав им чужие ребра, и на этом всё — в этих условиях ничего лучше им не придумать, а ученице Горной школы теперь нечего опасаться, кроме лихорадки — от кровопотери не погибла, голова цела, только на висках ссадины, будет на то воля Ао — выкарабкается. Если, конечно, не бросить её, мертвенно-бледную, приходить в себя здесь, в тумане и под дождём... От лекарей Айре вернулся ни с чем — после отмывания в ручье они вернутся к завалинкам и покромсают в котелок какие-нибудь коренья для горячей похлебки — больше Кей-Лею им предложить нечего. Ну, навестят по очереди трижды за ночь... Ювелир наблюдал за чужими метаниями, молча скрестив на груди руки, но не смог оставаться в стороне, когда друг решительно направился к Кей-Лею. — Если собрался провести здесь всю ночь, давай разжигай костёр — замерзнет насмерть, вон, губы у неё посинели, — словно в ответ на реплику, произнесенную устало и далеко не дружелюбно, раненая завозилась и что-то тихо пробормотала. Простонала, быть может. — Бредит, что ли... Я вернусь в эти хлипкие домики, там хоть крыша над головой. — Я не отойду от неё. — Нет, — хрупкое тело в наполовину расстегнутой рубашке и с ранами, туго перевязанными чужим поясом, перекатилось на спину. Так ряды рёбер выпирают ещё больше, часто вздымаясь от дыхания... Знаете, жутковатая картина — будто на глазах оживает и поднимается годами прикованный к постели. Одной ногой в могиле, с душой, почти что отправившейся к самим Ао — как только продержалась?.. — Прошу вас, оставьте один костёр, хоть ненадолго... пока не потухнет. Просьба — дрожащими от холода губами. Мэри поднимается, усаживаясь поудобнее, бросает мимолетный взгляд на Айре и обвивает себя руками, прикрывая обнаженную полоску кожи над поясом, но не застегивая свободную рубашку — пальцы дрожат так же, как и губы, справиться с пуговицами не сумеют. ...нет, она не бредит. ...нет, не желает причинять академцам ещё большие неудобства — никто не должен мокнуть всю ночь, присматривая за ней. ...нет, нет, пожалуйста, не подходите ближе — вокруг неё всё в грязи, крови и пропитано ядом, не стоит, не стоит. Знаете... ей хватит сил, чтобы подняться с места и сделать пару шагов в сторону в отвратительно липнущей к телу одежде — слабость, сильная слабость, голова кружится, но боли нет — не чувствует, обретя почти полный контроль над способностью. Если бы ещё не эти первозданные воды, смываемые с неё сейчас дождём... Было бы полегче. А без боли всё это ощущается как сильное недомогание — неприятно, но стоит отдохнуть, и всё пройдет. «Полихорадит и выживет» — раз так считают академские лекари, Мэри нечего переживать за свою жизнь. Только бы... только бы... согреться. Заново разжечь костёр в таких условиях — дело небыстрое, а потому её окружили бабочки — тёплые, даже горячие, отблескивающие красным, как разбросанные по округе угольки одного большого костра. Одна, лениво взмахнув стеклянными крылышками, приземлилась прямо в ладони, прячась в них и отдавая своё тепло. Чувствуя, что теряет равновесие из-за кружащейся головы, Мэри поспешила присесть у ближайшего дерева и прислониться к нему спиной. Промеж бугристых корней не росла трава, да и дождь пока не пробрался сквозь листву. Как заговоренные, красноватые стекляшки переползли вслед за девушкой, облепляя её. Их недостаточно, чтобы быстро согреться, да и высушить промокшую насквозь одежду насекомым не под силу, но, знаете, Мэри хватило и этого, чтобы пригреться и смежить веки — то ли уснула, то ли потеряла сознание. Сквозь дремоту доносились голоса, слившиеся в один сплошной гул, под чужими ногами трещали ветки, шумел дождь, не позволяющий развести костёр, кто-то уходил и возвращался, разбавляя собой умиротворяющий запах персиков — Ааро никуда не уходил. — Во что ты меня втягиваешь... — а это, не требующее ответа, прозвучало прямо над ухом. — Ты и правда ещё помнишь её имя? Эй, Мэри, Мэри, не спи, просыпайся. В лицо дунуло ветерком, игриво пробежавшимся меж ресниц и вынудившим распахнуть глаза, что ученица и сделала, изумленно разглядывая чужое лицо перед носом — академец хоть и оказался так близко, но не касался её. — Вставай. Если дойдёшь до лачуг за холмом, заночуешь под крышей, — перед глазами всё плывет из-за тумана и непроходящей слабости, но это звучит как приказ и... да, пришлось послушно начать подниматься, цепляясь ослабевшими пальцами за дерево — ноги дрожали. — Не неси чушь, — огрызается второй оставшийся, не позволяя Мэри вставать самостоятельно — пара мгновений, и земля под ногами исчезает, девушку подхватывают на руки и прижимают поближе к себе. В этой грязной, вымокшей насквозь одежде... Она бы отодвинулась, но руки не позволили, крепко удерживая. — Убьёшь моего друга своей способностью, отправлю тебя вслед за ним, — ювелир всё не унимался, его бы осадить грозным «Кайри!», но в присутствии третьих лиц, пусть даже феерий, академцы не имеют права раскрывать свои имена. Айре злится на друга, но прекрасно понимает, что тот прав — ювелир видит перед собой Кей-Лея, потерявшую контроль над своей проклятой способностью девчонку, убившую двоих и не позволившую лекарям оказать ей помощь, в вымокшей от её же яда вперемешку с водой из ручья одежде, в полузабытьи. Не будь дождя, Кайри развёл бы вблизи неё костёр и так и оставил до утра — выкарабкается сама, а не захочет — туда ей и дорога. Рисковать своей жизнью ради спасения Кей-Лея — наиглупейшее занятие, о чем ювелир неустанно твердил, но всё-таки помогал, кляня Айре так, как ни разу до этого дня. Всю жизнь припоминать будет. — На вот, для тебя с осоедов содрали, переодевайся как-нибудь сама, — и вновь голос того, кто не Ааро. В тёплых руках Мэри несколько раз засыпала и приходила в себя, хотя до покосившихся древних домиков за холмом они добрались за четверть часа, даже менее того. Сверху больше не капало — крыша хоть и казалась ветхой, но оставалась добротной, не пропуская ни единой капли в разбушевавшуюся непогоду. Изнутри лачугу освещали одни переползающие с пола на стены бабочки — окна темные, заколочены. — Можешь ходить — значит, переодеться в состоянии. В углу небольшого помещения стоит покосившийся столик на трёх ножках, под ним валяется всякая растрескавшаяся деревянная рухлядь, посередине — темно-коричневый туфяк с торчащей из него соломой, в другом углу, опять же, всякий хлам... Мэри осторожно опустили на пол, где почище, возле кое-как сложенной одежды. «Для тебя с осоедов содрали» — бросивший это академец исчез за дверью, следом удалился и Ааро. Здесь... потеплее, пальцы уже слушаются, разгибаясь — пуговицы начали поддаваться. От вида чужих вещей замутило — Кей-Леев всю жизнь заставляли одеваться в одежды, напоминающие клезаковские, так и кричащие об опасности их хозяев, теперь же от Мэри требуют, чтобы облачилась в чистое и сухое, не пропитанное ядом, но принадлежавшее осоеду. Хотя бы... не одежда их воинов — перебежчики раздобыли простую одежду, поснимали её с убитых клерассцев... Не хотелось задумываться, скольким убитым принадлежали грубая серая рубашка со скромной вышивкой на окантовке рукавов и брюки, оказавшимися почти в пору, если дважды подвернуть — видимо, одежду сняли с одной из девушек. Они, как и Мэри, выглядели какими-то заморенными, но ученица уступала им в росте. Избавиться от чужого пояса и осмотреть незалеченную рану не вышло — слишком уж тугие узлы, развязать их сил не хватило, разорвать — тем более. Она справилась довольно быстро несмотря на всё ту же слабость — распределив боль по всему телу, Мэри не ощущала себя подстреленной и побитой, так, знаете... будто забрала всю боль у нескольких тяжело раненных солдат в лекарской. Переживёт, как-нибудь переживёт, академские лекари ведь промыли эти раны... Пусть не в чистой, но сухой одежде спать хотелось пуще прежнего — никого не дождавшись, раненая осторожно переместилась на полусогнутых ногах поближе к тюфяку и уложила на него голову, мгновенно проваливаясь в сон.

***

...Она затихала и приходила в себя, скреблась ногтями не по земле — по дереву, еле слышно просила пить. Холодно, холодно, ей все время холодно — ледяные ладони стали прохладным и ничем больше не согревались. Он никогда не выхаживал детей Ао. Выходило как-то само, по наитию, вспоминались рассказы направляющего и прочитанное в книгах, чертовски болела спина — крылья сами рвались на свободу, как и в прошлый раз при виде феерии, но если тогда Айре не мог позволить себе их раскрыть, то здесь, в лачуге с заколоченными окнами, с дверью, запирающейся изнутри на деревянный засов, договорившись с ювелиром, чтобы их не беспокоили, пока он сам не выйдет... Мэри ненадолго пришла в себя от тихого облегченного выдоха и какого-то шуршания, но глаз не открыла — веки налились тяжестью, а позже её тело накрыли тёплым, придавливающим к тюфяку одеялом... Стало по-настоящему тепло, настолько, что вздыбленная мурашками кожа наконец-то разгладилась, девушка перестала дрожать и провалилась в по-настоящему глубокий сон, не ворочаясь — под тяжестью одеяла не было сил даже пошевелиться.

***

...Проснуться в чужих руках, так напоминающих руки Айлара, в окружении запаха персиков и тёплых перьев, ошибочно принятых ночью за тяжелое одеяло — нечто далеко-далеко выходящее за границы воображения. Запах не оставлял сомнений — они здесь вдвоём, с Ааро, и эти перья — его... Вслушавшись в размеренное дыхание спящего академца, Мэри осторожно вытянула руку, прикасаясь к накрывшим ее крыльям, любуясь трепетанием перышек, нежных-нежных, как атласная ткань, которую она видела у торговцев в Крайнем. Так вот как... вот как ощущается настоящее умиротворение?.. — Возьми, я придержу, — слишком уютно, чтобы шевелиться, но ладони послушно принимают плошку, касаясь поддерживающих её пальцев. Будто бы это вода, но намного, намного вкуснее — внутри всё трепещет от каждого глотка. Мэри невдомек, что её всю ночь мучала жажда — не вспомнит ни единого раза, как её отпаивал Айре, а после устраивал их поудобнее, ненадолго проваливаясь в сон. Наблюдая за спящей, академец создавал одну за другой стекляшки и перемалывал их в ладони в пыль, высыпая её в найденную плошку и смешивая с водой — вряд ли феерия согласилась бы съесть его бабочек. Ааро невесомо касался шеи, скул, осторожно убирая с них волосы; каждое прикосновение — лёгкое, успокаивающее, бережное. В этих руках забывалось нападение осоедов, забывались нанесенные ими раны, вчерашний вечер казался всего лишь кошмаром, жуткой выдумкой разбереженного озёрами сознания, чем-то, знаете, от начала до конца выдуманным — ребра не сдавливал чужой пояс, их вообще ничего не сдавливало, рана не кровила. Только одежда на Мэри не её, коричневая — опять с чужого плеча, осоедская. — Ты феер? «Как и ты». — Да. Извернувшись в тёплых руках, девушка укладывается удобнее, так, чтобы глаза в глаза, придавливает головой руку академца, замечая, что наполовину лежит всё ещё на тюфяке, но верхней частью туловища — на Ааро, спрятавшем её ото всех, накрывшим обоими крыльями. Надо же, феер. Мэри никогда не встречала их, никогда не была в столице, где по большим праздникам к народу выходил король, а потому сейчас беззастенчиво разглядывает своего собеседника, словно видит впервые, но любопытный взгляд то и дело приковывают к себе крылья — нежные, цвета топленого молока, однотонные, мягко отражающие первые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь зазоры в рассыхающихся деревянных стенах. У Айре всю ночь сжималось сердце при взгляде на эти черты лица — Рейг может сколько угодно отрицать их родство, но его выдадут их схожесть — те же скулы, те же смоляные волосы, врожденная бледность и утонченность. В ответ на беззастенчивое разглядывание себя феер мягко улыбался, с интересом ожидая дальнейших слов и вглядываясь в радужку — посветлела, став не такой мутной, как раньше. И глаза, этот разрез глаз — копия, копия наследного принца, когда они смотрят на тебя прямо, вопрошающе, но стоит им подернуться грустью, стоящий перед глазами образ Рейга исчезает — наследный принц никогда не позволял увидеть себя таким. — Жаль, что мы с тобой... по разные стороны, — «по разные стороны», вернее и не скажешь — из двух разных миров, академец и бывший Кей-Лей, феер и человек. Для Мэри всё выглядело и выглядит именно так. — Увидимся через год?.. «Не расстанемся и на день». Айре бы ей всё, всё рассказал, начиная от своего имени и заканчивая её происхождением, но последнее стоит доверить господину Эйну в стенах Академии — за них тайна не просочится. Сейчас их если кто и подслушивает, то один ювелир, но ему давным-давно нашептали послушные ветра о происхождении Айре, господина Эйна и всех его воспитанников, даже о Райтториао — Кайри знает, знает и помалкивает. — Намного, намного раньше, — произносит, зная, что сдержит обещание, и окружает Мэри ещё пятью бабочками, наблюдая за вспыхивающим в подернутых грустью глазах восторгом. Заметив, как феерия затихла, уперевшись взглядом в низкий потолок, Айре легонько прижимает к ней крыло, возвращая к себе внимание. — Как ты себя чувствуешь? Людям невдомек, как фееры испокон веков выхаживают друг друга, укрывая раненых крыльями и скармливая им собственные перья. В окружении крыльев они ощущают себя как в окружении черно-зелёной породы, затягивающей раны своим детям, избавляющей их от самых страшных недугов. Скормить девушке перья не вышло бы, но десяток перемолотых бабочек, состоящих из его частиц Ао, сделал свое дело не хуже них — феерия выглядит бодрой, да и оставшаяся рана затянулась — на ребре остался белоснежный треугольный шрам. — Лучше, чем когда-либо, — от честного признания, тут же сорвавшегося с губ, Мэри краснеет, засмущавшись, и отворачивается. Неловко, как же неловко. С каких пор она стала такой беспардонной? Мало того, что всю ночь провела бок о бок с академцем, так ещё и пристально и беззастенчиво рассматривает его лицо, правда, не опускаясь ниже, на обнажённый торс — это был бы верх неприличия. Извиниться бы, но прежде — отблагодарить. — Спасибо тебе, Ааро. — Не уходи далеко, — чувствует, как от него отодвигаются, но не позволяет. Не хочет отпускать. Не может. Взъерошивает перья, чуть расправляя крылья, и вновь накрывает ими обоих. — Давай поговорим, пока нас никто не тревожит. Побороть неловкость нелегко — никак не выходит, но чтобы молчание не затягивалось, Мэри осторожно пробует расспросить о чужом и закрытом для неё, но таком интересном мире: — Расскажешь что-нибудь? О себе. О вас. «О нас». Когда закончатся битвы на озёрах? Через день? Два? Раньше? Сразу после их окончания феерию заберут в Академию, где она узнает уже обо всем, но сейчас, сейчас, Айре может приоткрыть ей совсем немного, не вдаваясь ни в какие подробности, обобщая... И приоткрывает, получая в ответ полный благодарности и заинтересованности взгляд — людям всегда интересно послушать о феерах. Академец рассказывает о своих бабочках, которых наделяет любыми способностями — феерам подвластны все; о крыльях — именно о том, как фееры выхаживали ими друг друга, но умалчивает о поедании перьев и чужих частиц Ао. — Ты говоришь, так лечат фееров. А людей? Разве вам можно? — Айре набирает полные лёгкие воздуха, но осекается — людей они не выхаживают, но могут, если того потребует случай. Укрыть человека крыльями — выдать себя. Однажды он выдал себя Таори, рассказав ему о себе и своей сущности, и мог бы, если тот пострадает, накрыть его крыльями... Но о подобном лучше не задумываться. — Я был у тебя в долгу, — более, чем уклончиво. Мэри понимает, что спросила лишнее, а потому пытается извиниться, но в ответ ей с улыбкой качают головой — мол, не за что, и переводят тему. — Расскажи что-нибудь и о себе. Девушка ненадолго задумывается, а после начинает — осторожно и обо всём, но в основном — об Айларе, самом дорогом для неё человеке, любимом брате. Важнее него у Мэри никого нет — Айре слышит это в каждом слове, в каждом рассказе о своём ровеснике, не человеке и не феере — увечном, как выяснилось в начале войны. Об Айларе — подробно и долго, то с радостью, то с нескрываемой грустью — Мэри сожалеет обо всех днях, проведённых не рядом с ним, признается, что, должно быть, в его долгом угасании виновата её проклятая способность, и ей же она продлевала брату жизнь. Сейчас, за что она за глаза благодарит господина Эйна, Айлар чувствует себя прекрасно, его (её, то есть — Айре всё понимает) больше не мучают боли. Их разлучала обсерватория, на долгие месяцы — Академия, изучавшая увечного и позволившая протянуть ему чуть дольше благодаря редким лекарствам, и, знаете, это страшно — преподнести феерии весть об их с братом скорой разлуке не на месяцы — годы. Три. Три года. Когда Айре переступил порог Академии, за её базальтовыми стенами у него не осталось никого, как бы не тосковал он по своей семье, знал, что им никогда не воссоединиться — никого, никого у него не осталось. Ни по ту сторону, ни по эту. Три года могут растянуться для Мэри и на пять, как для Ри — он попал в Академию слишком поздно, да и сопротивлялся обучению как мог. Академия — не тюрьма, вон, поглядите на ювелира — ему разрешено видеться со своим именитым родом, со всей семьёй, раньше он брал разрешение на выезд из стен Академии на каждых выходных, проводил их в ближайших городах и неизменно возвращался назад, в базальтовые стены, которые никогда не называл домом — его родной где-то на юге... юго-востоке, и как только обучение закончится, Кайри направился служить в родные края. Тревожить только-только выкарабкавшуюся из лап осоедов феерию, потрясая и пугая её скорыми переменами в жизни, Айре не мог — уже принял решение, как преподнести всё это осторожнее. Возможно, сегодня, но не сейчас — бледное солнце только-только поднимается из-за горизонта. — С кем ты была на прошлых озёрах? Он поразил меня, набросив на тебя цепочку, — разговор плавно дошёл до прошлого апреля, и тут осеклась уже Мэри — видимо, человек этот не последний в её жизни, раз так рьяно бросился защищать Кей-Лея. Но где он сейчас? Почему вновь не оказался рядом с ней там, в персиковых садах? — Астарвент, его зовут Астарвент, — задумчиво, медленно, повторяясь. Видно, как подбирает слова, перебегая взглядом от одного угла к другому. — Мы вместе выросли. И больше — ни слова. Они проговорят до тех пор, пока солнце не начнёт сквозь прорехи заливать заколоченное жилище ярким светом, а после решат, что пора уже выйти на свежий воздух. Айре скроет крылья и накинет рубашку, попробует разгладить ладонями складки на одежде, но ничего не выйдет — так себе вид, но для озёр... Вполне сносно. Когда Мэри рассказывала об Айларе, упомянула, что он — где-то здесь, и ей не терпится вернуться к нему. Тогда же феер пообещал проводить её на территорию Горной школы, и девушка тут же согласилась, искренне благодаря — после ночной встречи с осоедами идти так далеко одной даже при свете дня было боязно. Это удивительно, но... вчера едва ли хватило сил на то, чтобы доползти сначала до кроны дерева, после — до тюфяка, а после ночи, проведённой под тёплыми крыльями, Мэри не боялась долгих переходов от одного холма к другому — полна сил, как никогда раньше, пусть лёгкая слабость из-за проклятой способности и осталась. Но это... что-то такое, с чем она живёт с детства. Перед самым выходом из лачуги Айре замешкался, наблюдая, как девушка расчесывает пальцами непослушные волосы и забавно морщится, находя в них то крохотный листик, то травинку. Взгляд темно-карих глаз ни разу не упал на истощенное тело в чужой мешковатой одежде — академца заворожили эти глаза, пусть и мутноватые, но сияющие радостью, и не только глаза — вся, вся она, Дарклайн, Мэри, феерия, человек — не имеет значения. Айре покорён. — Пойдём?.. — Подожди, я кое-что забыл. И оставляет на губах трепетный, переворачивающий весь её мир поцелуй.