Боль не безлика

Господин Эйн — так представился мужчина, спасший Айлару жизнь. Он же встретил Мэри у самых ворот и проводил до её комнаты с двумя заправленными кроватями — выбирай любую, ведь комната, вымытая от пыли к её заселению, простаивала. Направляющий пообещал вернуться ровно через час и оставил девушку наедине с собой — обживаться. Академию до этого Мэри видела только издалека, во время своего единственного путешествия к центру Клерасса — обсерватории. Темно-серое здание, возвышающееся над неприветливыми стенами, вросшими в возвышенность, даже издалека казалось огромным, а вблизи, вблизи... Бесконечные корпуса, соединенные массивными галереями, отдельно стоящие сооружения с купольными крышами, и всё-всё-всё — каменное, построенное на века. Дух захватывает. Всю дорогу от Горной школы до Академии Мэри наперебой рассказывали о ней те, кто провел там всю жизнь — о порядках, еженедельных колоколах, предстоящей выпускной церемонии, на которой ежегодно присутствует сам наследный принц — Аогари Рейг, о корпусах, купальнях, летних домиках, об огромной территории, отгороженной от всего мира высокими стенами. К концу поездки девушка имела приблизительное представление о размерах её «нового дома», как выразились академцы, но вблизи Академия оказалась ещё величественнее и масштабнее. Ей, прожившей всю жизнь на окраине, где нет ничего крупнее Горной школы, никогда бы даже по чужим рассказам не удалось представить то, что оказалось за стенами. За час свободного времени Мэри успела вдоволь налюбоваться видом из окна, выходившего на небольшой лесок, за которым виднелся пруд. Зрение подводило, но с третьего этажа мир вокруг не сильно расплывался — если прищуриться, разглядишь коричневые пятна тех самых летних домиков, затерявшихся в листве. До возвращения господина Эйна — её направляющего, в комнату заглянула женщина, которой хватило одного взгляда на Мэри, чтобы спустя четверть часа принести ей форму Академии, не синей, как у всех, кого девушка успела повстречать на территории и в коридорах, а посветлее, как бледные лепестки льна — нежный-нежный цвет. Получив указание переодеться в один из комплектов прямо сейчас и оставшись вновь одна, девушка несколько раз провела рукой по приятной на ощупь прочной ткани, жалея, что не знает, как добраться от комнаты до купален — в дороге, когда повозки с академцами несколько раз останавливали у реки, она обмывала в ледяной воде только лицо и руки и сейчас с удовольствием искупалась бы полностью, прежде чем надевать такую красивую одежду, но выбора не оставалось. Спустя час направляющий остался доволен внешним видом своей новой подопечной и проводил её до своего кабинета, велев обратить внимание на их путь — с завтрашнего дня новоиспеченной ученице Академии предстоит находить кабинет самой. Подъем по лестнице, переход по галерее, ещё одной, несколько заворотов — Мэри внимательно запоминала путь, не отвлекаясь на всё подряд — ей предстоит прожить здесь не один год, успеет ещё всё рассмотреть. В кабинете направляющего внимание привлекает натертый до блеска паркетный пол — точно такой же был в покоях Господина, и по нему он провел раскаленной кочергой слегка неровную почерневшую полосу, которую Кей-Леям запрещено было переступать. Мэри привычно замирает — недолго, на пару мгновений, а потом проходит вслед за молчаливым господином, усаживаясь на указанный им стул. — Досье на тебя. Ознакомься, возможно, найдёшь несостыковки, — пока господин Эйн перебирал какие-то свои бумаги, порой что-то черкая в них, девушка принялась беспрекословно выполнять данное ей задание — перебирать страницы, сшитые в нехуденькую книжку — откуда о ней столькое известно? Что можно было расписать на столько листов?.. Порой Мэри ловила на себе взгляд пугающих её глаз — верхняя часть лица направляющего казалась застывшей, в широко распахнутых глазах не читалось ни единой эмоции — неизвестно, что на уме у мужчины. Пару раз поежившись от этого взгляда, решила больше не отрывать глаз от бумаги, а потом и не до взглядов стало — досье... удивляло. Всё больше и больше по мере прочтения. В нём было всё — начиная от распределительного центра, всплывшего в памяти одними криками и языками пламени, до её Господина, изменившего ей имя — по его воле Дарклайн превратилась в Мэри и таковой и осталась на все годы. Каждый год обучения в Горной школе, клеймо Кей-Лея, прикладные господина Таара, её первые озёра, где девушку с головой окунули в первозданные воды, малопонятные выводы после их описания... О яде расписали немало — всё, что о нем сумели выяснить, привели в этом же досье. Проклятая способность, из-за которой господин Таар не смог перевести Мэри, как Катриин, не будучи уверенным в контроле над ядом — всё, всё здесь было. Самая любопытная часть — об увечном брате, Айларе, и о ней самой, её «происхождении» — феерия, как писалось через строчку на каждой странице и на самой же первой странице досье со сжатой информации о новоиспеченной ученице Академии. — Сходится? — после прочтения шелест страниц затих, нехуденькая книжка отложилась в сторону, но ни слова от девушки не последовало — молчала, задумавшись о чем-то своём. — Вам виднее, — что ещё ответить?.. Только плечами пожать — на паре десятков страниц в точности описано то, что помнит она, Мэри, и даже имя это, о котором Господин ей велел забыть — Дарклайн, всплыло в памяти. Было, было такое... Жаль, что в графе о семье, там, где родители, в досье поставлен прочерк — имён нет, только в скобках приписано «феер» и «феерия» — предположительно, у них родились феерия и увечный. «И человек» — добавила бы Мэри, но о Джеймсе здесь ни слова. Всё выходило странно и сумбурно — чей-то красивый, разборчивый почерк подводил всё к тому, что она — одна из детей самих Ао, но будь это так, прожила бы она почти всю жизнь Кей-Леем? Как горы, великие Ао могли допустить подобное?.. Хмыкает от своих мыслей, недоверчиво качая головой при взгляде на направляющего в упор — нет, не верит. — Не веришь? — здесь и мысли уметь читать не нужно — всё видно по лицу. — Ничего, дело поправимое. — А Вы — феер? — в это было бы нетрудно поверить, да в чье угодно нечеловеческое происхождение поверить легче, чем в свое, когда всю жизнь прожил человеком с клеймом Кей-Лея. Господин Эйн утвердительно кивает. — Ты ведь чувствуешь, что это так. Все мы ощущаем друг друга — так тебя и нашли на озёрах... — сам себя обрывает — разговор предстоит долгий, но сейчас, после дороги, ему не время. Среди всех подопечных направляющего никогда не было столь сложного случая — феерии уже шестнадцать, а она выросла как человек, и, вероятно, предпочла бы считать себя человеком и дальше. Нелегкое их ждёт времяпрепровождение, нелегкое для обоих. — Тогда... у меня должны быть крылья, — то ли вопрос, то ли утверждение, то ли недосказанное «но их нет». Потому и недосказанное, что девушка тушуется — а как это, раскрывать крылья?.. — Они есть, просто ты не умеешь их раскрывать, — тяжёлый, по-настоящему тяжёлый случай. Крылья у фееров раскрываются с появления на свет или чуть позже (нередки случаи, когда спустя два-три года после появления на свет от некоторых детей без способностей начинает исходить аура фееров и феерий), но никак не в шестнадцать лет. И являть на свет их нужно почаще — Ао не для того даровали своим детям крылья, чтобы их держали «взаперти» — от этого начинаются страшные боли и развиваются самые разнообразные болячки — одним лекарям радость. — Завтра же увидишь их. Господин Эйн звучал весьма убедительно — завтра, говорит... Что ж, завтра Мэри и решит, стоит ли доверять этому странному досье, собранному на неё невесть кем. А пока что, пока что ей остаётся лишь беседовать о проклятой способности — направляющий сам заводит о ней разговор, видимо, сверяется с написанным — хочет послушать о ней из первых уст. Сразу же вспоминается письмо, составленное господину картографу — написать его было так же нелегко, как сейчас — произнести вслух все так, чтобы рассказ не показался сумбурным и непоследовательным. Мэри доходит до того, что ей больше всего не нравится — запах, когда раздаётся уверенный стук в дверь. — Входи, — направляющему хватает одного взгляда на часы, чтобы выдать разрешение. На пороге кабинета появляется он. Идеально выглаженная парадная темно-синяя одежда без единой складочки, гордо выпрямленная спина, начищенные до блеска ботинки — к внешнему вида академца не придраться. — Вы знакомы, но хочу представить вас друг другу по именам. Знакомься, это Айре. — Очень приятно, — отвешивает лёгкий приветственный поклон, давя улыбку, когда ему ответно представляют феерию. Господин Эйн просит феера где-нибудь присесть, пока до него не дойдёт очередь, а Мэри — продолжать. — Запахи, говоришь. На что для тебя похож мой? — направляющий не стеснялся в вопросах, подталкивая девушку к таким же откровенным ответам, вот и слушает теперь, что его запах — как по голове обухом, удушливо-тяжелый, сложный — и что-то горелое, и кислое, и терпкое, как полынь или горчащий на языке мох, и как раскушенная смола. На редкость оглушающий. В ответ мужчина только хмыкает, качая головой — вот и гадай, что это значит, по лицу ведь не прочесть ни единой эмоции. — А что насчёт Айре? — Персиками, — спустя несколько секунд. — И всё? — в голосе проскальзывает удивление. — И всё. Вскоре Мэри отпускают, вручая ей несколько листов бумаги — нет-нет, не досье, а схема территории Академии и расположения её корпусов. Что-то на схеме уже подписано — столовая, конюшни, что-то отмечено простым карандашом — номер её комнаты и кабинета направляющего, чтобы не потерялась. С картами ученица обращается прекрасно, никаких вопросов к ним не возникает — остаётся лишь поблагодарить мужчину и удалиться. Ах да, кое-что ещё. Склянки, ей понадобятся склянки — мутный яд непрерывно производит сам себя, от него всё ещё нужно избавляться по два-три раза в день. Выливать его куда попало Мэри не имеет права, потому и интересуется, как ей поступить с ним в стенах Академии. — Айре занесёт тебе их в течение полутора часов, остальное — завтра, — господин Эйн велел явиться к его кабинету к семи утра, а до тех пор девушка предоставлена сама себе. Наконец-то. За дверями кабинета шумно, но до Мэри никому нет дела — никто не рассматривает её светлую одежду, никто не подходит с расспросами — в Академии просто бурлит своя жизнь, в которой все заняты своим делом. Пока что весьма... неплохо. Ещё и хоть недолго, но побудет сегодня наедине с Айре — вот, что вызывает по-настоящему счастливую улыбку. Наконец-то его можно будет назвать по имени! Настоящему имени! А до тех пор, до их скорой встречи... Мутноватые глаза выискивают на схеме купальни.

***

— Ну, что скажешь, чудо? — стоит феерии прикрыть за собой дверь, и господин Эйн привлекает к себе внимание Айре. Усмехается, видя, как тот отрывается от созерцания уже закрывшейся двери — видит же, что академец так бы на неё и смотрел, не скрывая счастливой-счастливой улыбки. — Какой у неё номер комнаты? — направляющий только отмахивается, качая головой и цокая — всячески показывает, что вовсе не то хотел услышать, но и недовольным не выглядит — Айре давно научился считывать его эмоции. — Загубили феерию. За-гу-би-ли, — произносит чётко по словам, окуная кончик пера в чернильницу и принимаясь зачеркивать надписи на бумаге, расчерченной маленькими прямоугольниками — индивидуальное расписание, выдаваемое каждому академцу. Судя по количеству чернильных черточек, Мэри будут обучать в ближайшее время только самому важному. Чему — разглядеть пока не получается. Здесь не до улыбок — Айре вспоминает, что перед тем, как поставить на нем клеймо «отстающего», его бабочек обозвали «испорченной способностью». Долгое время феер не понимал, что к чему — ему нравились эти стеклянные красавицы, как можно обозвать их испорченными?.. А потом, потом понял. Жалел ли он о том, что из всевозможных способностей остановился именно на бабочках? Пару раз было, вспомнить хотя бы недавние события. Способность фееров должна быть универсальной — взять, к примеру, господина Эйна. Может, пластины, сотканные из частиц Ао, и уступают по красоте бабочкам, но. Там, на озёрах, когда феерия лежала под дождём, пластины могли бы создать вокруг неё купол, из них же можно было составить подобие носилок — тогда к телу, выпачканному в особо опасном яде, не было бы нужды прикасаться. Да многое, многое могут эти невзрачные пластины — всё, чего может пожелать феер, при этом не привлекая внимания к своей «способности» — никто не подумает, что он может обладать всеми. Айре всё ещё учится наделять всевозможными способностями своих стекляшек, больше всего преуспел в разведке (сказывается долгое влияние господина Литта), в остальном же — так, понемножку... Во время войны пригодилось всё, многому феер обучил своих бабочек там же, на поле боя — по ту сторону, господин Эйн ещё о некотором не знает — не было возможности показать, но ничего, успеется — Айре остаётся ещё один год обучения. А вот Дарклайн... Правду говорит направляющий — за-гу-би-ли феерию, загубили. Из-за проклятой, иначе и не назовёшь, способности она всё время на волоске — держит яд в узде, не давая ему самовольно разливаться по всему телу, постоянно сливает его, чувствуя себя вечно наполненным до самых краёв сосудом, задыхается и теряет обоняние от смеси жутких запахов, запахов чужой боли, исходящих от каждого, и глаза, глаза её помутнели — чёртова способность. С самого обретения способности и по сей день её жизнь — бесконечная борьба с самой собой же за право дожить до следующего дня и не покалечить окружающих. Кей-Лей, самый настоящий Кей-Лей. Что можно говорить об её обучении?.. Как вообще обучают таких?.. Айре догадывается, что ум направляющего сейчас занимают подобные вопросы — мужчина всё так же задумчиво смотрит на расписание, вычеркивая что-то ещё. Академцу нравится в его кабинете, они не часто, но порой проводят время вот так — младший феер вытягивает ноги, устраиваясь поудобнее, и наблюдает за чужой работой, иногда и ему что-то подкидывают; порой перебрасываются несколькими фразами, а после Айре ведут на очередное обнуление способностей или что-то в этом роде. Господин Эйн всецело посвящал себя своему единственному подопечному, но сейчас всё его внимание будет отдано человеку, из которого необходимо сотворить феерию — это понимает каждый. — Полынь, мох, раскушенная смола, кислое, терпкое... — всё возвращается к услышанному, отложив досье подальше — оно на редкость отвратительное, но на деле всё оказалось ещё хуже, так что бумажки эти... бесполезные они, эти бумажки. — Это ещё можно понять, но почему запах персиков? Знаете, он и не ожидал ответа — просто рассуждал вслух в присутствии Айре, ведь поговорить больше и не с кем — в Академии больше нет фееров. Замкнут, учтив и вечно настороже — господин Эйн давным-давно бросил попытки вывести своего подопечного на искренние рассказы о прошлом, о котором знал только сухие факты, изложенные в досье, а потому сейчас, выслушивая Айре, удивлён. — На той стороне вокруг моего дома был высажен персиковый сад, в нём и убили всю мою семью, — «казнили», вернее — господину Эйну известно, что фееру не по кому скучать на той стороне — виной тому охотники на хтонь. Они не просто убивают — казнят за «иное происхождение». Академец поджимает губы, давая понять, что на этом откровения заканчиваются, и тут же переводит тему. — Удивительная у неё основная способность. — Удивительная, не то слово, — мужчина беззлобно хмыкает, а после просит придвинуть стул поближе и кладёт перед своим подопечным лист с расписанием. Правда, не успевает академец вчитаться в него, как на плечи опускается тяжёлая мужская рука. Айре тут же замирает, притихая. — Мне искренне жаль, что ты потерял всю семью, и никого не пределами Академии у тебя нет. В кабинете сразу же меняется настроение, подстраиваясь под своего хозяина — господин Эйн задумчиво-серьёзен, но слов не подбирает — видно, что он не готовил эту речь, быть может, задумывался о ней, но её время всё не наставало, а сейчас... просто подвернулся подходящий момент именно для этих слов. — Остался всего год, Айре, и я собирался предложить тебе остаться здесь, в Академии, стать наставником, затем — направляющим. Я уверен, ты бы согласился остаться здесь — Райтториао тебе не по душе, в других уголках Клерасса ты не был и никогда не горел желанием изучить них. Как и я — ты знаешь, в чем мы схожи, — знает, прекрасно знает. У господина Эйна никогда не было никакой семьи, его просто нашли в горах и привели в Академию, где он и провел всю жизнь. Ничто не тянуло его куда-то за пределы стен, и службу он выбрал такую, что не обязывала к переездам — изредка навещал Райтториао, и на этом все. — Позвольте Вас перебить, — встревает в монолог, хоть и не хотел. Просто, знаете... чувствует необходимость это сделать. — Я собирался поступить именно так. — Вот, — огрубевшая ладонь несильно сжимает его плечо, пока голос мужчины звучит с неким нажимом. — Вот так я запрещаю тебе поступать. Запрещаю, слышишь? Не «не вздумай» или «не смей» — «запрещаю». И, знаете, оно несколько не вяжется с по-настоящему доброй улыбкой, выше которой Айре не поднимает взгляда — глаза у направляющего вечно ничего не выражают, а вот улыбка... улыбка эта... Академец сбит с толку. — В прошлом году ты влепил пощёчину господину Литту, защищая честь феерии, в этом, не отрицай, что этого не было, не поверю ни единому слову — раскрыл для неё крылья. Я прожил немало и знаю, чем заканчиваются все подобные истории, связывающие фееров и феерий. — На все воля Ао, — повторяет то же, что часто произносил при нем наследный принц, и невольно вспыхивает — он тоже... знает эти истории. Немного, из книг, кое-какие рассказывал ему Аари, и все они заканчивались одинаково — одни фееры не всегда сходились с другими, но стоило им взаимно приглянуться таким же, как они сами, и горы связывали их воедино, не позволяя своим детям потерять друг друга; насильно раскидай их по всему Клерассу — не разделишь. В один день они назло всему встретятся вновь, ведь таково желание Ао — видеть своих несовершенно-прекрасных творений сплоченными, и, знаете, ещё счастливыми. — На все воля Ао, — господин Эйн медленно кивает, а после ободряюще похлопывает по спине феера, убирая руку. — И, тем не менее, я не собираюсь весь год готовить тебя к тому, чтобы ты заменил меня в будущем. Вот увидишь, тебе это не пригодится — иди, иди уже за этими склянками, вижу, как тебе не терпится, чудо. Айре, а что Айре?.. Он, вогнанный в краску подобными разговорами, только и может, что поблагодарить и откланяться, прежде чем вылететь за дверь в предвкушении встречи.

***

Знаете, им всего мало — взглядов, коротких встреч, мимолетных касаний, но и за них благодарны — долгие полгода у них не было ни-че-го из этого. ...Дверь открывается после тихого стука. Мэри поднимает взгляд на вошедшего, замечает в его руках склянки и тут же тянется к ним, чтобы расставить все на столе, но Айре опережает — выстраивает стекляшки как попало и осторожно вкладывает протянутую ледяную ладонь в свои, оставляя на ней галантный короткий поцелуй. — Ты меня смущаешь, — эта комната раза в три больше той, что они делили с Катриин в Горной школе, здесь между кроватями, придвинутыми к стенам, достаточно места, чтобы усевшиеся на них не соприкасались коленями. «Не стой, присядь» заменяется жестом — просто голос, понимаете... подвёл, всему виной выходка с озорным поцелуем. — Прости, — а в глазах ни капли раскаяния. Айре опускается на самый краешек кровати у противоположной стены, чтобы как можно меньше примять темно-синее покрывало. — Тебе хватит этих пузырьков? Я принесу ещё, если хочешь. — Этого хватит, спасибо, — они намного больше, чем в Горной школе, пузатые и вытянутые — форма интересная, и стекло на вид толстое — может, эти пузырьки предназначены для ядов?.. Мэри отвлекает себя всевозможными мыслями от накрывшего её с головой смущения. Айре долго не задержится — только передаст слова направляющего об особой форме на завтрашний день и разъяснит, почему одежда девушки голубая, а не синяя — её носят лекари. Внутри феерии всё разом встрепенулось от такого известия — надо же, надо же... наконец-то. До последнего не верилось, что Академия разрешит бывшему Кей-Лею изучать лекарское мастерство, но. Поглядите — на Мэри форма цвета бледных лепестков льна. — Ты рада? — глаза мутноваты, но это не мешает академцу угадывать по ним чужие эмоции. — Мечтала об этом всю жизнь, но способность не позволяла стать лекарем, — честно признается, непроизвольно сжимая ладонями светло-голубую ткань и прижимая указанный Айре комплект для завтрашней встречи с направляющим к груди — словно боится, что отберут. Отберут вместе с воскрешенной надеждой на становление лекарем. Айре сидел бы вот так — напротив феерии, любуясь ею, ещё долго-долго, но правила приличия не позволяли, да и поздно уже, а Мэри всё ещё не отдохнула с дороги. Их прощание выходит коротким — им теперь предстоит видеться каждый день и по несколько раз, вон, феер уже пообещал, что проведёт Мэри по всей территории Академии, покажет каждый уголок своего дома, как только та оправится после расправления крыльев. После ухода академца феерия поежится — пары оброненных фраз о крыльях достаточно, чтобы понять — не так-то просто их обрести, то есть, впервые раскрыть.

***

— А если я дернусь? — Не дернешься. Стоит перед мужчиной на коленях, не ощущая себя растерянно и несмело от того, что на неё смотрят сверху вниз, как любил Господин — нет-нет, сейчас все ощущается по-другому — направляющий так же опускается перед ученицей на колени и велит замереть. Что произойдёт в случае неповиновения — умалчивает, и, должно быть, это к лучшему. Спина непривычно оголена, кажется, будто господин Эйн пронзает её взглядом насквозь, от него хочется съежиться, забиться в угол, отодвинуться, закрыться, обняв себя руками, но направляющий ничего из этого не позволяет — подрагивающие ледяные ладони оказываются зажаты в его как в тисках. Мэри смотрит в его глаза своими широко распахнутыми, не смея моргать, а потому прочитывает в них нечто на мгновение раньше, чем её пробивает насквозь чем-то властным, тяжёлым, неумолимым, сминающим внутренности, закручивающимся изнутри инородным вихрем, никак не находящим себе выхода. Ладони всё ещё в плену — не вырвешься, но ерзать, невольно царапая короткими ноготками чужую кожу, это не мешает, как и пытаться завалиться на бок — ошибочно кажется, будто так будет легче. Страшно, становится страшно до прошибающего все тело ледяного пота — вихрь все разгуливает по внутренностям, задевает кости, подкатывает к горлу вместе с тошнотой. Так, по ощущениям. Пытка, настоящая пытка — от чужого и инородного тело мечется, но ещё сдерживает проклятую способность, не давая ей вырваться на свободу. Сознание потихоньку начинает меркнуть, но тело встряхивают, заставляя чуть-чуть прийти в себя. Направляющего не видно — мутная пелена заволокла все перед глазами, полагаться на слух тоже не выходит — в ушах стоит противный звон. Нет, не больно. Просто страшно, страшно до ужаса. Слишком много для обычного человека, слишком много, и эта резь, эта чёртова резь в спине, мимолетная, правда — с ней справляется способность, переходящая в какой-то скрежет, шелест, чей-то (может, и её — не осознаёт) стон... Меж лопаток и ниже будто разверзается трещина, подобная той, что перед самими Ао, а после, после, из неё вырывается инородный вихрь, покидая обессиленное, обмякшее тело, ничком валящееся на пол. А вокруг — беспроглядная, беспроглядная темнота. И тишина — долгожданная, блаженная, без этого звона в ушах. Жаль, что недолгая. — Вот теперь можешь войти, — слышится как сквозь вату вместе с чьими-то быстрыми шагами по каменному полу. Заткнуть бы уши и остаться в тишине, но нет никаких сил даже на малейшее шевеление. К ней кто-то прикасается, хочется отдернуться, а не выходит. — Повредишь ещё, не трогай, нет, просто не прикасайся. Рано. Чужие прикосновения сильны и настойчивы, как недавний вихрь, но не настолько грубы. До глаз, более не защищенных пеленой, добирается приглушенный свет — тренировочный зал, расположенный под землёй, освещается далеким светом из небольших окошек и факелами, расположенными от пола так высоко, что до них не дотянуться. Спасительный полумрак — яркий свет выжег бы покрасневшие глаза, норовящие закрыться, только направляющий несколько раз настойчиво просит взглянуть на него. Беспроглядная темнота оказывается ничем иным, как чёрными, как тёмное-тёмное ночное небо, перьями, заполонившими все вокруг. Одно из них оказывается на лице и щекочет ноздри, заставляя Мэри чихнуть. Только сейчас она замечает кого-то в бледно-голубой форме — лекаря, значит, кружащего вокруг... крыльев. Её крыльев. Пошевелить ими не получается, но прикосновения, те, что понастойчивее, ощущаются. Перья слипаются — девушка постарше феерии покрывает их жидкой и липкой как мед мазью, тут же засыхающей с остающимися разводами. Господин Эйн стоит рядом, неотрывно наблюдая за процессом и иногда поторапливая лекаря, дожидается, пока не останется ни единого перышка, не пропитанного неизвестной мазью, благодарит за работу и настойчиво, но не грубо просит оставить их наедине. — Как ощущения? — хочется выпалить — «нечеловеческие», но вместо этого девушка замирает, прислушиваясь к себе. Господин Эйн в это время внимательно осматривает крылья, не требуя поспешного ответа. Эти замершие широко распахнутыми глаза озадачивают не на шутку — по ним ничего, ничего не понять, но от феера не исходит никакой угрозы, а потому Мэри позволяет себе расслабленно сидеть под чужим взглядом, сгорбившись от непривычной тяжести. — Слабость, и крылья не чувствуются — не знаю, как ими пошевелить, — признается и замолкает в ожидании дальнейших указаний. В огромном тренировочном зале они одни — никто не услышит слов, отражаемых эхом от стен. — Рано ещё ими шевелить, сразу и не получится, — их лица оказываются на одном уровне, когда господин Эйн вновь присаживается, на этот раз на одно колено, и осторожно складывает новую пару непослушных конечностей за согнутую спину, чтобы не мешались. — Встать сможешь? Нет, не сможет, но честно попыталась — крылья тянут назад, поймать равновесие на удаётся, поэтому, только-только попытавшись подняться и встать ровно, Мэри отчаянно машет руками и тут же вцепляется в протянутую руку направляющего, подхватывающего свою подопечную за спину. Ни о каком передвижении на своих двоих и речи быть не может, второй рукой феерию подхватывают так, чтобы вертикально приподнять её над землёй — перья должны как можно меньше волочиться по полу, и направляется с ученицей, ухватившейся за его плечи, куда-то на выход из зала. Довольно быстро они преодолевают тёмный коридор, оказываясь в комнате, распахивающейся вовнутрь с одного удара ботинком. Ещё немного, и перышки с тихим шелестом встречаются с мягкой поверхностью неширокой кровати. — Болят? — приземление было осторожным, но под конец феерия беспокойно заерзала. — Нет, но их можно... так придавливать? — не хочется казаться глупой в чужих глазах, но можно ли придавливать крылья собственным весом? После того, что с ней проделал направляющий, тело кажется отяжелевшим, слышится фантомный хруст мелких косточек, ломающихся под такой тяжестью. — С крыльями ничего не случится, они не настолько хрупкие. Можешь лежать на спине или переворачиваться на бок, ничего не запрещается, — несмотря на данное разрешение, Мэри не спешит шевелиться — так и замерла, радуясь, что голова покоится на высокой подушке, благодаря чему легче рассмотреть себя — сил на то, чтобы поднять отяжелевшую голову, просто нет. Господин Эйн то ли интерпретирует её бессилие несколько иначе, то ли посчитал момент подходящим для нескольких важных фраз. — Я понимаю уязвимость твоего положения, а потому не собираюсь подшучивать над тобой, вводя в заблуждение. Как видишь, насчёт крыльев и твоего происхождения я тебе не солгал, а потому и в дальнейшем попрошу посерьёзнее относиться к моим словам. Положение феерии более чем уязвимо, Мэри прекрасно понимает, о чем он — только сейчас, любуясь собственными крыльями, она наконец-то позволяет себе поверить в свое особое происхождение — ни досье, ни направляющий не солгали, но от этого осознания едва ли становится легче — о детях Ао у неё крайне мало знаний, как и у любого обычного верноподданного Клерасса. Многое девушке, выросшей и воспитанной как обычный человек, может показаться непривычным и крайне странным, даже «подшучиванием» над ней из-за её незнания и неопытности, вот направляющий и опережает подобные мысли — разыгрывать Мэри никто не станет, слово дал. Господин Эйн строг, но рассудителен — именно таким он показался за короткое время знакомства. — Во избежание недопониманий прошу быть честным со мной и не скрывать правды, в противном случае я буду вынужден познакомить тебя с идеологами. Уверен, слава о них вышла далеко за пределы Академии, — что правда, то правда. Узники Крепости слышали о них не только об Итори — и до Горной школы, самой окраины Клерасса, доходили слухи об этих людях, неизменно допытывающихся до правды. Попасть в их лапы не желал никто, Мэри тоже не горит желанием. — Слышала о них? Вот и замечательно. А теперь, пока ты восстанавливаешься, у нас есть время на более тесное знакомство. — С чего Вы хотите его начать? — из-за пересохшего горла выходит хрипло, и прежде чем что-либо ответить, направляющий протягивает стакан с каким-то тёплым отваром, до которого ослабевшие пальцы сами бы не дотянулись. — С имени. В досье сказано, что ты сменила его из-за опекуна, некого господина Идверда. Здесь, в Академии, у тебя есть право выбора — оставаться Мэри или быть представленной всем как Дарклайн, — от упоминания имени, данной ей самими Ао, феерия вздрагивает — так её называли только в далёком-далёком детстве. Это имя ученице нравится намного больше, оно красивое, благородное, но такое... такое непривычное, давным-давно позабытое и ей, и ее братьями, стоит ли возвращаться к нему?.. — Даю тебе два дня на раздумья. — Пускай остаётся Мэри, — не стоит возвращаться к прошлому, к воспоминаниям о распределительном центре, где её звали именно так. Кто — не помнит; и не припоминается, как это имя звучит из уст Айлара. Направляющий принимает это решение, но предупреждает, что все равно оставляет два дня на то, чтобы переменить свое решение. А после, когда Мэри или Дарклайн оправится после расправления крыльев и сможет самостоятельно их скрыть, господин Эйн познакомит её с наставниками из лекарского корпуса. На первых порах девушка будет обучаться с академцами помладше неё, нагоняя упущенное, а потом... Пока слишком рано об этом говорить — никто не знает, насколько способной Мэри окажется ученицей. От обилия новой информации, или виной тому удушающий запах, окружающий направляющего, закружится голова — всё-таки Мэри чувствует себя не так хорошо после высвобождения крыльев, как того хотелось. Господин Эйн назовёт феерию смелой — ни единого крика, ни единой попытки его покусать или причинить вред всеми способностями сразу (и такое бывало — обычно он помогал раскрывать крылья феерам до семи-восьми лет). — Кроме управления болью я больше ничего не могу, — «даже крылья не двигаются», добавила бы, что уж говорить о тщетных попытках потушить горящие факелы или передвинуть предметы... Что ещё могут фееры? В голове не укладывается, каково это — делать все, что вздумается, при помощи всех способностей сразу. Как их... как их призвать? Использовать? Она уязвима в своём незнании. — Ты просто не владеешь тем, что должны отдать тебе Ао, в полной мере. Подробнее я объясню тебе позже. Читать любишь? Вот и славно, в библиотеке тебя ожидают сотни томов о феерах, — Мэри от такого даже приподнимается, принимая удобное полусидячее положение, чтобы случайно не заснуть во время интересного разговора. Глаза слипаются, но очень хочется послушать что-нибудь ещё. — Считай, что ты сейчас — неполноценная феерия, но это поправимо. В полной мере дети Ао обретают свою силу с одиннадцати до шестнадцати, редко-редко семнадцати лет. «В противном случае они погибают» — не стал договаривать, видя восторг в мутноватых глазах. Сама вычитает об этом в книгах, когда ритуал будет проведён, нечего заранее пугать. Направляющий не обременяет её необходимостью рассказывать о себе — основное вычитал в досье, да и времени на то, чтобы побольше узнать о новой подопечной, у него будет предостаточно — вот и выходит, что господин Эйн рассказывает в основном об Академии и немного — о себе и феерах, которых выпустил из этих стен. Кто-то сейчас в защитных Крепостях, кто-то — в Райтториао, и, что удивляет, Мэри самостоятельно переводит с древнего языка незнакомое ей слово — «место детей Ао», и тут же с гордостью упоминает одного из братьев, того увечного, Айлара, который всю жизнь изучает древние языки и потихоньку учил им сестру. Место детей Ао, оно же Каньон Расправы — место, где сотни лет назад были массово перебиты фееры, на сложенных горками трупах которых и выросли великие Ао. Из-за переизбытка погибших даже спустя века в этих местах рождается больше всего детей, более других одарённых Ао. У многих столь безграничный потенциал из-за огромного количества частичек Ао внутри, что он едва ли поддается изменению в Академии. Правда, о последнем юной феерии лишь предстоит узнать. На долгий разговор сил все же не хватает — так и засыпает, полусидя. И весь следующий день пройдёт у девушки в полусне — будет ненадолго приходить в себя и вновь проваливаться в сон, едва успевая немного поесть и выпить очередной тёплый отвар — то кислый, то горьковатый, то чересчур сладкий; направляющий поил её всякими, не покидая подопечную дольше, чем на полчаса, и то — Мэри тут же просыпалась в его отсутствие и тревожно вглядывалась во все полутемные углы. Ей просто ещё неизвестно, что в присутствии других фееров дети Ао ощущают себя гораздо спокойнее, а потому испокон веков в тяжёлые времена они сбивались в кланы или небольшие поселения, переживая перемены вместе. Мэри ничего не говорила — выказывала накатывающее тревожное беспокойство одним испуганным взглядом, встречающим в очередной раз отошедшего от её изголовья направляющего. Не удивительно, что девушка встревожена — одна, в незнакомом месте, оторванная от семьи и привычного образа жизни, с проклятой способностью и крыльями, крыльями за спиной, отказывающимися слушаться. Правда, на третий день, когда ночь в подвальных помещениях выдалась на редкость холодной, хозяйке крыльев удалось укрыться ими, не используя рук — третья пара конечностей дернулась во сне, накрывая все тело мягкими тёплыми перьями. Наутро господин Эйн принёс два ведра тёплой воды и мягкую щётку, чтобы освободить крылья от той самой мази, засохшей разводами. После водных процедур они засияли угольно-черным — завораживающее зрелище, но долго любоваться вымытыми перьями направляющий не дал — рассказал, как скрыть крылья, и велел их больше не раскрывать до тех пор, пока этого не потребует ритуал. Раскрывать их Мэри и не собиралась — безусловно, они фантастически красивые, но, как только удалось их скрыть, почувствовала себя гораздо спокойнее — принять то, что она — одна из детей Ао, ей пока нелегко.

⚔️⚔️⚔️

...Их корпус можно назвать Академией внутри Академии — жизнь у лекарей, облаченных в бледно-голубое, так и кипит, отгороженная от остальных академцев толстыми стенами и стражей. Корпус возглавляется Главой — женщиной, подчиняющейся Главе Академии, и именно с ней Мэри знакомят перед тем, как передать её в руки наставников. На феерию в бледно-голубом они смотрят удивлённо и несколько недоверчиво, из-за чего та не может отделаться от ощущения, будто вновь облачена в чёрные одежды Кей-Леев — приятного мало, а потому, когда новоиспеченную ученицу Академии ведут знакомить почему-то сразу со старшими академцами, Мэри готовится к худшему. Её выставляют посередине длинной и светлой аудитории, заставленной столами из светлого дерева и такими же стульями, занятыми лекарями — их здесь, юношей и девушек, человек тридцать, не меньше, по ним видно, что разновозрастные, но все как Мэри или постарше. Представление выходит странным — наставница сразу же раскрывает, что Мэри — другого происхождения, а после поступает весьма странным образом — хлопает дверью, безжалостно и бессердечно оставляя феерию одну на растерзание толпы. Так, по ощущениям. — Тебя правда определили к нам? Ты уже раскрывала крылья? Где ты училась раньше? Как тебе позволили освоить лекарскую способность вместо боевой? У тебя есть братья или сестры? Тебе не понравилось имя, данное самими Ао? — повскакивавшие со своих мест лекари тут же окружили представленную им феерию, пользуясь тем, что наставница ушла и, по всей видимости, надолго. — Заткнитесь. Будете так набрасываться, господин Эйн в жизни никого из вас ни к кому из своих не подпустит, — одна из девушек отвесила самому говорливому подзатыльник, призывая отстать от новенькой. Голоса тут же утихли — на Мэри накинулись с расспросами далеко не все, человек пять, наверно, и только сейчас, когда воцарилась тишина, мутноватые глаза принялись разглядывать всех, кто подошёл ближе — в чужих глазах не читались ненависть, страх или презрение, как то всегда было при взглядах на Кей-Лея, нет-нет, скорее... любопытство вперемешку с радостью. Она не настолько наивна, чтобы верить чужим взглядам, а потому не спешит что-либо предпринимать — так и стоит перед первыми партами, замерев каменным изваянием. — Меня зовут Керра, мы с тобой уже виделись на днях. Действительно, виделись — Мэри узнает эти каштановые волосы, заплетенные в две косы, мелькавшие перед глазами меж угольно-черных перьев. Керра — человек, от неё не чувствуется та же аура, что от Айре и направляющего, но почему-то ей позволили увидеть крылья, более того — прикасаться к ним. За пределами Академии Мэри казалось, что ни один человек не должен знать о том, что кто-то — феер, а здешняя наставница так легко открыла её тайну, да и... — А вы уже познакомились с Айре? — самому говорливому тут же прилетает второй подзатыльник, заставляющий парня тихонько ойкнуть. Этот вопрос оказывается единственным, на который Мэри осторожно кивает. — Всё, все фееры в сборе. ...и об Айре они знают. Наставница не возвращалась очень долго — предоставила лекарям самим знакомиться с вновь прибывшей, может, оно и к лучшему — общий язык они не сразу, но всё-таки нашли. Наверно, где-то в тот момент, когда Керра принялась заплетать чужие ломкие темные волосы в две нетугие косички, объясняя, что лекарям запрещают ходить с торчащими во все стороны прядями. Она же и рассказала, поддерживаемая остальными, что все те, кого Мэри видит перед собой — лекари, выхаживающие фееров. Вот почему господин Эйн позволил человеку увидеть её крылья — Мэри со смехом рассказывают, как долго этого «хмурого направляющего» упрашивали позволить хоть кому-нибудь из старших лекарей посмотреть на впервые раскрытые крылья, и как долго он сопротивлялся, но сдался, когда его настойчиво попросила их наставница, говоря, что ни он сам, ни Айре годами не наведываются к ним по своей воле, лишая лекарей необходимой практики. Хоть феерию и окружили, к ней никто не прикасался — как только косы были заплетены, Керра отошла в сторонку, счастливо улыбаясь. В чужих взглядах не просто любопытство вперемешку с радостью — в них читается восхищение. Любуются, просто любуются, не веря своему счастью — с тех пор, как господин Эйн выпустил пятерых фееров-одногодок, в лекарский корпус фееры больше не захаживают Айре, как выяснилось, обходит его стороной, но теперь, теперь Мэри — часть их корпуса, видеть и расспрашивать её академцы смогут чуть ли не ежедневно. Это ли не лекарское счастье?..

***

...А вот глаза Мэри светились счастьем от другого — господин Эйн и несколько наставниц завалили феерию списком литературы, «необходимой на первое время» — стол в девичьей комнате со все ещё пустующей второй кроватью оказался завален двумя десятками книг, увесистых и не очень, таких, которые обычному человеку, выросшему на окраине, нигде и никогда не достать. С господином Эйном они виделись каждый день, ученица проводила в его присутствии по несколько часов, отчитываясь о прочитанном и выполняя самые разнообразные приказы-поручения. За суетой первых дней в бурлящей жизни Академии феерия и не заметила, как подошло время выпускной церемонии. Раньше казалось, что на ней имеют право присутствовать только выпускники, остальным же остаётся разглядывать наследного принца издалека, из окошек корпусов, выходящих на главную площадь, но за день до церемонии господин Эйн велел выгладить парадную форму и явиться за полчаса до общего сбора к нему — перед Аогари Рейгом академцы должны представать в безупречном, безукоризненном виде. Присутствовать на церемонии разрешалось всем, кто прошёл хотя бы через одни битвы на озёрах; те, кто помладше, стояли в последних рядах — вот и попробуй разгляди через ряды чужих макушек наследного принца... Правда, в торжественный день оказалось, что последние ряды стоят чуть на возвышении — даже Мэри с её невысоким ростом удалось увидеть голубые одежды феера, а ещё, а ещё... Знаете, из-за мутноватых от способности глаз зрение никогда не было острым, но. Изучающий пронзительно синий взгляд Аогари Рейга пробрал её до костей.