Птичка

      Катя не следила за временем совершенно, полностью растворившись в компании Александра и его давнего друга.              — Кстати говоря, — обратился к девушке мужчина, прерывая свой рассказ о праздновании Хэллоуина в Америке, — как тебе работается у Жданова?              — Ты и его знаешь? Хотя не удивительно… — последняя фраза относилась к тому, что, общаясь с Воропаевым, он знаком и с Кирой, а там и Жданов рядом.              — Я много кого знаю, и с Малиновским имел честь, — он пальцами показывает кавычки, — познакомиться.              — Со Ждановым работать… — Пушкарёва замолкает на долю секунды, подбирая более нейтральное слово, — терпимо. Но, если честно, Малиновский кажется более – конечно, в зависимости от ситуации – честным что ли?              Воропаев не сводит глаз с девушки, анализируя всё её поведение, которое она демонстрировала ему сегодня. Не упуская ни малейшей информации или реакции.              — Малина более простой. Не прям пять копеек, он тот ещё затейник и выдумщик, но более честный, по крайней мере в межличностных отношениях. А что же Жданов?              Катя смотрит на мужчину; в его глазах так и читается жажда узнать, если не секреты, то уж промахи. Девушка подпирает кулаком щеку и со скучающим видом говорит о том, что её больше всего бесило в Жданове в первые недели работы.              — Клава.              — Что, прости? — Синицкий часто моргает, словно ему в глаз соринка попала.              — Недели две я была Клавой, когда устроилась. Сколько раз ни исправляла – без толку. Имя Виктории он запомнил сразу и, насколько мне позволяет память, ни разу не ошибся. Может, конечно, дело в том, что она подруга Киры Юрьевны, но… чёрт возьми, — последнее Катя сказала громче, отчего Воропаев слегка вздрогнул, — моё имя не такое уж и сложное, это же не овердрафт , не инкассо, не форфейтинг … В любом случае, у него не только с памятью проблемы, но и с агрессией. И с понятием субординация.              Синицкий стучит пальцами по столешнице.              — Почему не уйдёшь?              Катя напрягается внутренне, но никак не показывает этого внешне.              — Есть незаконченные дела.              — И они как-то связаны с Сашкой?              Девушка отпивает сок, вернее, в какой-то момент он стал мимозой благодаря Диме. Вполне неплохо и не сильно крепко, поэтому у неё и начал развязаться язык. При других обстоятельствах она вряд ли бы начала что-то говорить о Жданове.              — А вот это тебя уже не касается, Синицкий, — Воропаев предложил чокнуться бокалами, и все ответили на этот жест.              — Тост будет?              — А может Катя скажет? А то всё ты, да я.              — Я не сильна…              — Можешь сказать плохо, — Катя встречается с ним взглядом и ловит тёплую улыбку. — Всё в порядке. Здесь все свои.              Катя заметила за этот вечер, что с Димой невероятно легко. Он сложный, это видно, со своими «приколами», но в то же время рядом с ним кажется, что можно быть собой и ничего страшного в этом не будет. Не нужно беспокоиться о том, что подумают или скажут, ты просто начинаешь делать, потому что он к себе располагает.              — Тогда… за наше знакомство? — неуверенно предлагает Пушкарёва, копаясь в памяти: не было ли уже этого тоста. — Надеюсь, что мы с вами станем хорошими друзьями! — уже чуть бодрее заканчивает девушка. Стекло звякает, они отпивают и только Синицкий замечает, как у Воропаева напрягаются плечи.              — И что же у тебя так мало друзей?              — Тебе не кажется, что мы полвечера говорим обо мне? — смеётся Катя, алкоголь ударяет в голову медленно, но она уже достаточно расслаблена, чтобы снять все свои защитные механизмы.              — А разве кто-то из нас против? О нём, — он указывает на Воропаева, — мне говорить скучно. Я его не первый год знаю, а ты... — он выдерживает паузу, — свежая кровь.              Синицкий улыбается. Ещё она заметила, что он очень любит играть своим голосом. Девушка никогда раньше не задумывалась о голосах, но, если так подумать, то у Воропаева очень приятный, у Димы тоже. Федин тоже. Голоса Жданова и Малиновского она предпочитает не воспроизводить в голове.              Пушкарёва смеётся, откидываясь на спинку стула.              — Один.              — Что? — его голос звучит глуше.              — Нет, наверно два. Сейчас два. Друга.              — Почему?              — Почему? — эхом повторяет Катя. — Могу дать тебе свои очки, чтобы ты рассмотрел меня лучше?              Дима фыркает.              — Да это здесь причём?              — Кать, — зовёт Воропаев, она переводит взгляд на него. — Если тебе тяжело, не обязательно…              Она мотает головой и замечает, как всё слегка плывёт; картинка будто «отстаёт».              — Это не тяжело, — пауза. Недолгая, но многозначная. — Это моя реальность.              Синицкий цокает довольно громко и многозначительно.              — Ну и дураки, упускают такую прекрасную девушку.              Катя искренне смеётся. Это уже не первый комплимент, который она получает за сегодня от Димы.              — Честно, я не сказала бы, что прям страдаю от этого. Отец как-то говорил мне: лучше быть одной, чем вместе с кем попало. Я… раньше на веру принимала эту фразу, но сейчас чуть иначе к ней отношусь. Вернее, я всё ещё держу её в голове, но в то же время понимаю, что какой бы опыт я не получила с другими людьми – он тоже важен. Да, некоторого хочется, чтобы никогда не было, но это уже произошло, — она смотрит на Александра, и он понимает, что это отсылка на его же слова в кабинете, — а значит – мне просто нужно принять это. Сделать выводы и двигаться дальше. Друзья, о которых я упомянула – это друг, с которым я со школьной парты. Ему нравится одна девушка. И… со вторым немного всё сложнее, но, в общем, — Катя замялась, вспоминая произошедшее вчера, — вместе работаем.              Синицкий не упускает её заминки и следит за реакцией друга.              — И оба парни?              — Ага.              Официант подходит к столику.              — Уберите всё, оставьте напитки и начните готовить десерт.              Пока работник проделывал все манипуляции, Дима сканировал Воропаева вдоль и поперёк, но тот сидел аки статуя, словно ему не было дела до того, что рассказывала девушка. Он прекрасно знал характер друга и предположил, что: либо ему что-то известно, либо это «что-то» не стоит его внимания, но, отчего-то, у Синицкого закралась крамольная мысль, что Саша что-то мог уже упустить; запинка девушки и чуть покрасневшие щёчки говорили о чём-то… близком. А чуть сжатая челюсть друга…              Если говорить о Воропаеве, то у него с осознанием себя и своих чувств – туго, у него в голове либо работа, либо забота о сёстрах, либо случайный секс. Не то, чтобы ему хотелось продавить друга, но та улыбка, которую он старательно прятал и та фраза, что он «случайно» обронил на его комплимент девушке.              Интересно.              — И отношений, получается, у тебя не было? — лезть в личное он не любит, но, если его вопросы хоть как-то помогут его другу – он рискнёт. Выставит себя придурком, но Сашке поможет.              — Были.              Вот оно. Он замечает заинтересованный взгляд Воропаева. Что-то крохотное мелькает и тут же скрывается маской.              — Долгие?              Катя горько усмехается и мужчинам становится понятно.              — Кривые, косые, хромые. Думаю, это будет более точно. Хотя… нужно добавить ещё отвратительные, мерзкие, подлые.              Синицкий удивляется.              — Он тебя использовал? — интересуется Воропаев. И, как обычно, попадает в цель.              — Да, должно быть он сорвал тогда куш, это я не узнавала.              — Погоди… — догоняет Дима, — … он что… спорил?              Катя кивает; по ней не было видно, что её этот разговор сильно задевает. Скорее навевает неприятные воспоминания.              — И что ты?.. — Мужчина на автомате достаёт пистолет и только потом осекается, переводя взгляд на девушку. Ему хочется сказать «не бойся», но в её глазах ни тени страха. — Не страшно?              — У меня отец военный, я знаю, как выглядит дуло пистолета.              Синицкий смеётся, достаёт сигарету и только собирается закурить, как Воропаев удерживает его руку.              — Не здесь.              — Ты и сам куришь.              — Не при ней.              Катя сглатывает, а по телу расходится приятное тепло. А ведь действительно, не курил при ней.              — Ты прав, — соглашается Синицкий.              — И что я? — повторяет Катя, напоминая о незаконченном вопросе.              — Сказала ему?              Девушка горько улыбается, обхватывает себя рукой за плечо и чуть сжимает бицепс.              — Ничего. Он прятался от меня, как провинившийся школьник по всему универу и общаге, а потом и вовсе был отчислен. В этом, правда, подсобил отец, я на эмоциях рассказала родителям обо всём произошедшем.              Воропаев заинтересован в том, что она рассказывает. Синицкий считывает это.              — А что насчёт второго друга, который с работы? Может, он неплохой парень?              — Федя замечательный, — улыбаясь, отвечает Катя.              Дима замечает, как Воропаев сжимает руку в кулак.              — Так-так, а это уже интересно, — Катя вопросительно выгибает бровь. — Вая, неужели он тронул твоё сердце? — Синицкий упирается обоими кулаками в щёки изображает полную заинтересованность в рассказе.              Девушка немного тушуется; она не знает, насколько это интересно слушать двоим мужчинам, но один из них, как поняла Пушкарёва, очень любит сплетни, а второй. Кате на крохотное мгновение показалось, что их игра в «влюблённых» реальна, но сейчас Воропаев не выглядит как заинтересованный в ней. Быть может все намёки были лишь плодом её фантазии. В любом случае, с Колей обсуждать происходящее с Федей ей не хочется; по крайней мере не сейчас.              — Он не единожды мне помог за последнее время. И даже умудрился помочь Кире Юрьевне, когда она увидела фот… — Катя осекается, а Синицкий понимает, но никак этого не показывает, — в общем и меня в это втянул. А потом просто заботился обо мне и сделал весьма неоднозначную вещь, потом ещё одну и ещё… В общем, сложно всё.              Катя смазывает весь рассказ в абстракцию.              — Хочешь сказать, что вы не пара, но уже и не друзья? — а мужчина не уступает в меткости Воропаеву.              — Не могу сказать, что всё именно так. В некоторой степени…              — Тогда рискни? — предлагает Синицкий, а Воропаев давится отпитым соком.              — Знаешь же: лучше сделать и сожалеть, чем не сделать. Безусловно, есть вещи, которые лучше не делать вообще, но, если он хороший парень и тебе с ним комфортно, то почему бы и не попробовать?              Катя задумывается, а Воропаев толкает Синицкого в бок.              — Поднимай свою задницу. Идём перекурим, — Дима одаривает его широкой улыбочкой.              — Конечно, друг, как раз хотел сам предложить.              Они уходят, оставляя Катю наедине с мыслями.              ***              Воропаев не в духе; к гадалке не ходи.              — Какого хера ты творишь? — исподлобья смотря, интересуется Александр.              Дима же пожимает плечами, прикуривая сигарету Воропаеву.              — Веду беседу, пока ты свой острый ядовитый язычок в задницу засунул.              — Не обязательно было ей в душу лезть.              Синицкий облокачивается на стену. Его друг сейчас как открытая книга: какая редкость. Ему даже хочется запечатлеть его такого на фото.              — Жалеешь, что у самого духу не хватило? — стреляет Дима, получая красноречивый взгляд. — Я понял, что вы не в отношениях и ты за ней только начинаешь ухаживать, но, сдаётся мне, что это всё настолько вяло и слабо, что она сама едва ли это видит. Она не сказала, что не хочет об этом говорить – значит всё нормально. Но давай откровенно: тебя взбесило не то, что мы с ней об этом говорили, а то, что открылась неприятная для тебя правда, что твою леди могут увести. Не знаю уж наверняка чем вы связаны по работе, но вне её ты сейчас с ней полный ноль. Тебя уже какой-то Федя обскакал. Да что там он, я с ней больше поговорил наверно, чем ты за всё ваше знакомство. С ней, а не работницей Зималетто. Да, — Дима выдыхает дым, останавливая рукой Воропаева, который что-то собирается сказать. — Ты злишься, что я дал ей совет рискнуть, но ведь в нём, как таковом, нет ничего дурного. Ведь рискнуть она может и с тобой. Но Федя, как я понимаю, оказался проворнее, либо там что-то другое? Быть может время, проведённое с ним, если можно так выразиться, более ценное, чем с тобой? Если ты используешь работу, чтобы сблизиться с ней то, поздравляю, ты в очке. Когда твои «рабочие причины» подойдут к концу, она уже за ручку будет гулять с другим. Не спорю, ты умеешь быть обходительным, но только когда дело касается случайного перепихона.              — Завались, — цедит.              Воропаев умеет «держать лицо» в компании, перед сёстрами, перед Павлом и Маргаритой, перед Синицким – нет.              — Бога ради, дорогой. Но я же желаю тебе счастья. А у тебя в голове только Кира со Ждановым. Я же говорил, что могу помочь.              — Я сам справлюсь.              — Видел я, как ты справляешься. Катя неплохая девушка, это видно, — Синицкий затягивается, — но она совершенно тебя не знает. Если ты с ней всё тот же Александр Воропаев, что и всегда со всеми, не «своими» людьми, то шансы катятся вниз.              — Я стараюсь.              Дима цокает.              — Мало говорить, что стараешься, нужно действовать, но не принуждать. Не мне тебе об этом говорить.              Александр скуривает вторую сигарету.              — У Жданова проёб на проёбе на работе. Катя всё покрывает. Я узнал и хочу уничтожить его, она согласилась мне помочь, потому что Жданов мудила. В реальности всё сложнее, чем я тебе описал.              Синицкий вздыхает, потирая виски.              — Так она сейчас думает, что ты к ней относишься, как к «инструменту»? Но ведёшь себя мягче, чем обычно? Я правильно понял?              — Не инструмент, но вектор верный.              — Блядский рыцарь на чёрной бэхе, — выплёвывает Синицкий; его друг всё также слаб по части чувств и их выражений.              — Я не рыцарь, — сквозь зубы.              — Скажи лучше, что будешь делать, когда увидишь её с другим?              — Уже видел. — Дима удивлённо поднимает брови. — Как-то видел, как он на руках её нёс и с бывшим объектом воздыхания все точки над «ё» проставлял.              — А если они зашли дальше?              — Что ты мне предлагаешь?! — не выдерживает Воропаев.              — Предлагаю принять мою помощь и сконцентрироваться на своей жизни.              — Кира от Жданова не отлипает.              — И что? Меня это когда-то останавливало? Я хочу сделать твою сестру счастливой, и я её сделаю, даже если это будет не со мной, но я вытащу её из болота под названием «Жданов».              — Каким образом?              — Что там с новой коллекцией? Могу связаться с нашим горячо любимым другом и предложить помощь с показом.              — Где?              — Да хоть здесь. Кира что-то уже начала понимать, какое-то изменение уже началось, иначе бы она просто рванула тогда, когда ей позвонили. Мне нужна причина появиться в Зималетто.              — Будет тебе причина, но если Кира…              — Думай о своей леди, Лекс, у неё новые отношения могут закрутиться куда быстрее, чем ты успеешь осознать себя.              ***              Когда они возвращаются, девушка уже пробует чизкейк и блаженно мычит от удовольствия.              — Простите, что начала без вас.              Синицкий аккуратно убирает с уголка губ крошки печенья. Девушка часто моргает и смущённо благодарит. Дима переводит взгляд на друга, у которого закатываются глаза.              Да уж, давненько он Воропаева не видел таким эмоциональным. Хотя правильнее сказать, что он всегда эмоционален в отношении Жданова и сестёр, а эмоционально нестабилен – два года назад.              — Всё в порядке, — улыбается, присаживаясь на своё место. — Как десерт?              — Невероятен, прекрасен… печенье такое нежное, а начинка сливочная и просто тает во рту. У меня, конечно, мама тоже вкусно готовит, но вот настолько интересного блюда, которое просто идеально попало в мою «сладость» я давно не встречала. Мама любит всё послаще, отец и Колька привыкли. В общем, мне очень понравился чизкейк.              — А ты более болтлива, когда выпьешь, — замечает Воропаев, Синицкий удивлённо вскидывает брови и переводит взгляд на друга.              Повисает неловкая тишина.              — Не знала, что мне нужно было прикусить язык.              — Я этого не говорил.              — Ты на это намекнул.              — Я не из тех, кто намекает. Мне казалось, ты давно поняла, что я очень прямолинейный человек.              Воропаев, тормози, — буквально орёт лицо Димы. А у Кати весёлость сходит с лица.              — О, да, когда ты назвал меня дешёвым клоуном, потом, кажется, был петух, индюк и кто-то ещё?..              — Павлин, — напоминает он.              — Точно, — Катя легонько бьёт себя в лоб, едко выплёвывая после: — как я могла забыть.              — Вспомни как ты выглядела.              Синицкий уже пинает под столом ногой, но Воропаева понесло.              — Можно было сказать это мягче, а не выливать ушат помоев.              — Ты должна была сказать это своим подружкам из женсовета. Хотя, думаю, вы уже и не подружки, учитывая, что ты увела парня у одной из них. Или что ты там с ним делала.              — Саш, — зовёт Синицкий.              — Во-первых, это не твоё дело: подружки мы или нет. Я с ними нормально общаюсь, если они выбирают не общаться со мной – это о них, а не обо мне. Во-вторых, напомни, кого я там уводила?              — Федичку, — он специально коверкает его имя.              — Эй, Саш, — вновь зовёт Синицкий.              — Ах, Федю, — Катю тоже понесло, алкоголь неплохо так придаёт смелости… или, правильнее сказать, безрассудства? — Он был с ней в отношениях? Нет. Она принимала его чувства? Нет. Она пользовалась Фединой добротой, когда встречалась то с одним, то с другим, то с третьим? — у Синицкого уже всё лицо сплошное удивление. — Да! Так кто мне запрещает быть с ним, если он свободен, и я свободна? И что бы мы не делали у него дома – это не касается никого, кроме нас!              — Поздравляю, Пушкарёва, кто-то на тебя-таки посмотрел! — ядовито выплёвывает Воропаев и тут же понимает, что он сказал. Примерно под конец его фразы подрывается Синицкий, сопровождая:              — Воропаев!              В ресторане уже давно никого, кроме них и персонала, нет, но кажется тишина, которая повисла в помещении, стала ещё более явной.              Синицкий прикидывает в голове все возможные варианты её поведения, готовится к страшной истерике.              — Прощу прощения за такое поведение, Дима, — Катя аккуратно встаёт из-за стола, не смотря на Воропаева совершенно. — Думаю, мне уже пора. Спасибо, за прекрасный вечер. Надеюсь, ещё встретимся.              Пушкарёва с гордо поднятой головой допивает остаток мимозы (торт она доела до этого) и направляется к выходу.              — Ты понимаешь, что ты натворил, придурок? — шипит Синицкий на друга, обходя того, чтобы догнать девушку.              — И кто меня взбесил?              — Давай, обвини меня в том, что у тебя яд вместо крови. Очень удобно не нести ответственность за свои слова, Воропаев.              Дима оставляет друга одного, догоняя девушку, которая уже успела надеть пальто.              — Кать, Катя… — зовёт мужчина. Он замечает, как покраснели её глаза и как она старательно держится. Синицкий чешет затылок; всё же чувство вины, что он вывел Воропаева не заставляет себя долго ждать.              — Всё в порядке. Я привыкла.              Синицкого ранят слова. И он сам себе удивляется. Он знает девушку каких-то несколько часов, а уже хочет втащить Воропаеву за то, что он такое ей сказал.              Быть может дело в том, что она чем-то напоминает ему Киру?              — Подожди, я вызову тебе такси.              — Нет, не стоит. Я могу и сама.              — Кать.              — Правда. Я хочу проветриться.              — Я всё равно, — с нажимом, — вызову такси. Скажешь высадить тебя чуть раньше и пройдёшься. Одну тебя бродить вечером по городу я не пущу.              Катя соглашается, когда понимает, что спорить с ним бесполезно. Спустя минут пятнадцать подъезжает такси.              — Ещё раз спасибо за вечер. Было приятно познакомиться.              — Это взаимно, до встречи, — отвечает Дима, улыбаясь.              Девушка уезжает, а Синицкий ещё пару минут стоит на улице. Воропаев подходит тихо.              — Я уже говорил тебе, что ты придурок?              — Не единожды.              — Поздравляю, ты вернулся в исходную точку с ней. Боже мой, какое же ты мудло несчастное.              Воропаев же всё это время смотрел на такси, которое, наконец, скрывается за поворотом.              Он хотел подвезти её домой, возможно, чуть задержать, поговорив о чём-то, но вместо этого стоит и выслушивает свою лестную характеристику от друга.              ***              — Высадите возле остановки, — просит Катя таксиста.              — Без проблем.              На улице холодно, но Пушкарёвой так даже лучше. Она идёт по привычному маршруту домой, прокручивая в голове сегодняшний день. Удивительная разница. Вчерашний день начался не очень, а закончился хорошо. Сегодняшний же тоже имел такую тенденцию, но по итогу закончился на грустной ноте.              Не то чтобы она сильно оскорбилась словами Воропаева, всё же в свой адрес она и не такое слышала, просто это было…              Неожиданно.              Она совершенно не была готова морально к тому, что он так с ней начнёт разговаривать, что вообще такое скажет. Не после предыдущих разговоров в ресторане, в машине, сегодняшнего. Ей казалось, что Воропаев стал к ней более мягок. Словно они нашли друг к другу, если не ключики, то отмычки.              Но всё оказалось лишь Катиным воображением. На мгновение она забылась и посчитала, что он заинтересован в ней, как в личности, а не как в инструменте, с помощью которого можно бить Жданова.              Она не обязана ему нравиться, даже если помогает ему отомстить, всё же у неё и своя выгода есть от этого. Просто деловые отношения. Ничего более. А слова о заинтересованности – фарс для Димы, чтобы не раскрывать причины их сделки.              Катя заходит в свой дворик. Домой не хочется; мама точно заметит, папа сделает выговор.              Всё, как всегда.              — Принцесса?              Катя застывает на месте. Она смотрит неверящим взглядом на Федю, который на байке сидит возле её подъезда.              — Федя?              — Так, идентификация прошла успешно, — смеётся парень, подзывая пальчиком девушку ближе.              — Что ты здесь делаешь?              — Ты не отвечала на сообщения. Я забеспокоился. Не решился идти искать твою квартиру, прозванивая всех соседей. Поэтому жду здесь.              Катя сразу же ищет телефон и видит пропущенные сообщения от него и звонок от мамы. Она обречённо вздыхает. Насколько она была в моменте, что не заметила этого?              — Всё хорошо?              — М-м, д…              — Не ври.              — Нет. Вернее, пятьдесят на пятьдесят.              — Иди ко мне.              У Кати в груди всё сжимается от его этого тона. Слишком мягко, слишком нежно.              Всё слишком.              Она мотает головой, сопровождая:              — Мне нужно домой.              Но вместо того, чтобы прислушаться к ней, Федя встаёт с байка и идёт к ней. Секунда и она уже утыкается в его куртку.              — Можешь плакать.              Пушкарёва вздрагивает, а Коротков начинает гладить её по голове.              — Ты умница, — шепчет, словно знает, что произошло, — ты сильная, ты справилась.              Слёзы сами начинают течь по щекам, хотя Катя была уверена, что сдержится. Всё в порядке. Такое уже было.              Ей не больно.              Девушка всхлипывает. Она не хотела слышать это от Воропаева. Она не хотела, чтобы он так себя с ней вёл. Она просто наслаждалась вечером.              Пушкарёва хватается за куртку на его спине и прижимается крепче. Федя прижимает к себе сильнее.              Катя не знает, сколько проводит в его объятиях времени, но, когда чуть успокоилась, первое, что делает Федя – смахивает дорожки слёз подушечками больших пальцев.              Он приподнимает её очки, закидывая те на шапку. Коротков наклоняется ниже, удерживая Катино лицо руками.              — Федь…              — Считай, что это мой личный способ тебя успокоить. Только тебя.              Он мягко целует девушку, поглаживая её скулу. Катя сжимает его куртку на боку и слегка приоткрывает рот. Коротков мягко сминает её губы, вкладывая всю заботу и трепет на которые способен в этот поцелуй.              — Почему ты успокаиваешь меня поцелуями? — спрашивает Катя, когда он отстраняется.              — Неплохой переключатель внимания, — отшучивается. — Ты выпила?              — Немного. Федь.              — Моя принцесса меня отвергает? — спрашивает Коротков, держа Катю за талию.              — Ты сам знаешь, что между нами нет романтических чувств.              Парень вздыхает.              — Их, возможно, и нет, но есть симпатия, — парирует Федя, заправляя под шапку Катины волосы.              — На симпатии, причём такой крохотной, далеко не уедешь.              — Возможно и так, но я довольно тактильный человек и могу продолжить к тебе так лезть и дальше.              — Это угроза? — Катя слегка смеётся.              — Скорее предупреждение. Но до определённого момента.              — Какого же?              — Пока я в кого-то не влюблюсь, либо ты.              — Я уж вряд ли. А секс по дружбе – не моя тема.              — Да? — Федя задумчиво молчит, рассматривая девушку. — Не был бы я так категоричен. Вдруг, я всё же смогу тебя заарканить?              — Вчера получилось, но больше – вряд ли.              — Э-э-эх, — деланно грустно вздыхает Федя. — Ладно, в понедельник ещё поговорим, верно? Тебе же интересно?              — Да, единственное… — Катя замолкает, — у меня будет деловая встреча с поставщиками и Воропаевым, а это после работы.              — Не страшно. Отпишись, я заберу тебя.              Катя кивает. Вряд ли у неё будет желание ехать туда с Воропаевым. Нужно узнать, где будет проходить встреча.              И только уже в лифте Катя задумывается: а с чего Федя решил, что она всё ещё не дома?              ***              Воропаев вжимает педаль газа так, словно он на гоночной машине и мчит по автодрому.              Чёрт его дёрнул поехать за ней. На что рассчитывал?              Поговорить.              Поговорил? Да, блять, отлично поговорил. Увидел, как Коротков целует её. Кажется, слова Синицкого были более чем пророческими.              Твою же ж мать.              Он уже влетел на пару штрафов, нарушая скоростной режим. Воропаев паркуется возле какого-то магазинчика и зло сжимает руль.              Ладно бы, он просто увидел, как они целуются. Так нет, он увидел его взгляд, явно направленный на него. Пронзительный. Вряд ли в той темноте можно было увидеть Воропаева, но Коротков точно знал его машину, а значит понимал, на кого смотрел.              Александр облокачивается на спинку сидения. Сам проебался – получай.              Неужели он настолько упустил ситуацию, что они уже дошли до поцелуев? Нет, возможно, это был мимолётный порыв, но Катя совершенно не сопротивлялась.              Он хотел извиниться, хоть и понимал, что Кате вряд ли нужны его извинения. Но сам факт того, что рванул за ней – он хотел, чтобы она оценила, чтобы увидела.              Воропаев стучит пальцами по рулю. Злится на самого себя. Набирает номер.              — Ну что?              — Я в дерьме, Синицкий, полном.              — Она не захотела тебя видеть? — у него даже голос не удивлённый.              — Он там был. Они целовались.              — Утешил, значит. Только что он там забыл?              — Не ебёт – пишется раздельно.              — Тебя, как раз-таки, ебёт, Сашенька.              — Хочу выпить.              — Мои двери для тебя всегда открыты.                     ***              Жданов пришёл на работу вовремя и вёл себя так, как вёл себя до этой встречи в «Омеге». На её столе снова лежит открытка, коробка конфет и плюшевая игрушка. Единственное, что отличает эту открытку от других: она усыпана ещё большим количеством слащавых клятв и нежных комплиментов, чем предыдущие.              Не раздумывая ни секунды, она кидает её в шредер. Другая проблема – конфеты и игрушка. Если она выкинет их в корзину, Жданов точно это увидит, не то чтобы её волновали его чувства по поводу её поступка, но Катя не знает, помнит он или нет. А лишний раз выяснять с ним отношения ей не хочется.              Поправочка.              Ей вообще не хочется с ним что-либо выяснять, кроме рабочих моментов.              — Катя, — раздаётся из кабинета Жданова, — через полчаса совещание с Роман Дмитричем в кабинете.              ***              Малиновский сидит с кислой миной, словно выходные прошли мимо него. Жданов же делает вид глубоко увлечённого документами человека, но видно, что его мысли гуляют где-то не здесь.              — Жданов, это труба. В смысле, ты где поставщиков таких ненадёжных нашёл, что они не пришли на сделку?              — Может, дело было не только в этом, но ещё и в месте встречи? — не сдерживается Катерина.              — Тоже верно, Катюш, — поддерживает Малиновский, — это они предложили это место?              — Я.              Катя анализирует то, что слышит и, если правильно всё понимает, то поход в «Омегу» был полностью не согласован и не обсуждён с Малиновским. Его реакции искренние, как ей кажется, либо же он хороший актёр.              — Ты чем думал? Хотя не отвечай, очевидно, не думал.              Катя сама себе хочет отдать должное за то, как она держится рядом со Ждановым несмотря на то, что он сделал.              — Что там с коллекцией Милко?              — Он со мной не разговаривает. Эскизы, что он давал в прошлый раз, уже не подходят. Он поменял концепцию.              — Прекрасно, — саркастично бросает Роман. — Ты начальник или кто? Жданов, алло приём? Если мы не выпустим коллекцию, то не только банки, но и Воропаев нам три шкуры спустит.              — Он в образе.              — Он всегда в образе, но ты, как начальник, должен сделать так, чтобы компания работала. Жданов, ты перепил на выходных, я понимаю. Но всё, — он машет руками перед лицом Андрея, — приходи в себя.              Малиновский напирает. Катя выжидает.              — Что я сделаю? Он чётко дал понять, что ему нужны нормальные ткани, где я их возьму? Где я возьму деньги на них?              — Что значит где? Нам нужны ткани! — Малиновский не на шутку разошёлся.              — Отлично, у тебя есть на примете поставщики? Можешь найти парочку и проверить, как сделал в прошлый раз!              — У нас нет времени на проверку! И я хотя бы что-то находил.              — Катя, когда там выплата по кредиту? — спрашивает Жданов.              — До конца года выплата должна быть покрыта, — ровно отмечает Катя, делая заметку в блокноте.              — Это конец, — еле слышно бросает Малиновский.              — Я могу предложить поставщиков, которых нашла на выходных. Источник – проверенный, знакомый, если вы мне доверяете, конечно, — Катя специально уколола в болезненное место.              — Конечно доверяем, Катенька. Это Никол…              — Нет, не он. В любом случае, у меня с ними сегодня встреча. Прошу прощения, что договорилась без вашего ведома. Но у нас нет столько времени, чтобы ждать, верно? Если всё хорошо, то в течение нескольких дней мы заключим контракт. Цена – подъёмная дня нас, — она протянула документы Жданову. Катя прописала цену ниже рыночной, но не была уверена в том, что они сойдутся на этом. Но выхода не было. — Если всё пройдёт успешно, то к концу недели мы уже получим ткани. Милко будет ими доволен. Единственное, что нужно: дать ему уже сейчас понять, что к концу недели эскизы коллекции должны быть на руках, либо пусть даст примерную концепцию коллекции, чтобы мы заказали нужные ткани.              — И когда вы успели? — удивляется Малиновский.              Не я, а Воропаев, — хочется сказать Кате, но вместо этого она отвечает:              — На выходных.              — Они точно проверены?              — Точно, — чтобы пресечь дальнейшие вопросы Катя идёт ва-банк, — вы не доверяете мне, Андрей Павлович? Одно ваше слово и все документы на компанию будут у вас сегодня же. Если я сделала что-то, что подорвало ваше дов…              — Нет, Катенька, нет, что вы, — елейно начинает заверять Жданов, — доверяю.              — Отлично. Подробности сделки будут завтра. А сейчас мне нужно решить вопрос с Милко, раз с вами он отказывается говорить.              Катя встаёт и направляется к двери, оставляя мужчин одних.                     ***              Повезло. Кате просто повезло с тем, что они оба во взвинченном состоянии и не могут полностью проанализировать ситуацию. Но главная проблема сейчас – Милко. Его нужно задобрить и уверить в том, что ткань будет соответствующего качества.              По крайней мере постараться.              Едва она заходит в мастерскую, рядом с Пушкарёвой падает внушительный кусок ткани.              — Здравствуйте, Милко, Ольга Вячеславовна. Мне нужна информация о предстоящей коллекции.              Мужчина вскидывает руки и начинает по-театральному ходить по мастерской.              — Нет, Оле́нька, ты види́шь? Он даже́ не мо́жет сам при́йти у́знать!              Может, — хочется сказать Кате, — но у вас всё очень сложно с умением друг друга слышать.              — Милко, это важно, — ей откровенно не интересно слушать жалобы на Жданова, она и сама может кому угодно их озвучить. — У меня сегодня встреча с поставщиками. Какая ткань…              — Хо́рошая! По́нимаешь? Хо́рошая! Если не́ будет хо́рошей тка́ни – я отка́зываюсь!              Катя потирает виски.              — Будет. Обещаю, качественная ткань. Если нужно я принесу образцы тканей и, если они не устроят, я буду искать других поставщиков.              Милко внимательно смотрит на девушку. Вкрадчиво, словно хочет отыскать ответы на незаданные вопросы. Затем переводит взгляд на Ольгу Вячеславовну и плывёт к своему столу. Копошится, перебирая бумаги, эскизы, образцы тканей.              — По́пробуй.              Катя вопросительно смотрит на предложенный кусок ткани, а затем гладит его подушечками пальцем.              — И как?              — Тонко. Грубо.              — Вот ви́дишь! Даже ты это по́нимаешь, а он нет! Из это́го нельзя шить одежду для пре́красных же́нщин. Это… ужа́с.              — Понимаю. Мне нужна информация.              — Слу́шай вни́мательно. Ко́ллекция назы́вается: sugar and silk. Я хо́чу пока́зать женщин ро́мантичными, утончёнными. Всё до́лжно быть чувстве́нно! Это до́лжен быть шёлк, обя́зательно шёлк. Ши́фон, кру́жево, атлас, трико́таж с блёстками. Перла́мутровые пуго́вицы, рюши, обо́рки, бантики… В о́бщем, на ко́гда тебе это нужно?              — До конца рабочего дня.              — Бо́же мой. Ладно́ уж. По́стараюсь всё написать тебе. Ни́чего не забудь, ты по́няла?              Катя кивает; остаётся только встреча с поставщиками. Ольга Вячеславовна едва заметно улыбается.              Что не удивительно. За последние несколько недель сейчас Милко, кажется, реально немного воспрял духом.              ***              Когда Катя проходит мимо ресепшена, она совершенно не обращает внимание на Тропинкину, которую окружили девочки. Если туда она прошла тихо, то сейчас, кажется, у неё нет такой возможности.              — И как? Довольна собой? — резко выкрикивает Маша. Катя смотрит на девушку, мысленно спрашивая себя о чём конкретно её спросили. Амура и Шура, стоят сзади, скрестив руки на груди, как сторожевые псы. Таня, уплетая пирожок, стоит напротив стола и тоже не сильно приветливо на неё смотрит.              — Смотря о чём ты.              Тропинкина скалится, а затем улыбается, словно не её лицо пару секунд назад было перекошено от злости.              — О том, Ка-тю-ша, что ты парня увела.              Катя удивлённо вскидывает брови.              — Я увела парня? Когда? У кого?              Маша ударяет рукой по столу.              — Нет, девки, вы видели?              Катя откровенно не собирается участвовать в этом фарсе. И, если бы не Федя, она бы попыталась объясниться. Хотя зачем? Не после их отношения к нему; не после того, как они ему все косточки перемыли. Катя не хочет пытаться сохранить между ними былое общение. Она не против девочек. Нет.              Это их выбор так вести себя с Катей.              — Я повторю: когда и у кого я увела парня? У тебя? Федю? — Маша кривит лицо, словно съела лимон. — Насколько я знаю у тебя отношения с другим мужчиной. Нельзя увести свободного человека, верно?              — Он любит меня! Он использует тебя, чтобы я ревновала! Ты ему не нужна!              В Катю попадает шпилька.              Вернее, она накладывается на слова Воропаева.              Они оба знают, что то, что произошло в пятницу – от и до продиктовано эмоциями. Поцелуи после: Федина прихоть. Но даже несмотря на это, Кате не было противно, плохо или тем более некомфортно. Федя был рядом, поддержал, утешил, обнял.              Он не притворялся, и Катя лучше всех это знала. Коротков не тот, кто играет с чувствами, не тот, кто будет, подобно Жданову, себя вести.              В их отношениях нет романтики, от которой кружит голову, но есть дружба, сплетённая с возможностью воспользоваться теплом другого человека в разных его формах.              Пока что в пределах разумного.              Но даже так, это – их; никого пускать туда Катя не собирается, равно как и позволять разрушать.              — Время глагола поменяй. Он любил тебя, — Катя разворачивается в сторону кабинетов, — не моя вина в том, что из нас двоих в большей степени очки нужны тебе.              — Нет… девки… вы… да что она…              Катя перестала слушать.              Раз Федя защищает её, она будет защищать его.                     ***              Рабочий день закончен. Катя получила сообщение от Воропаева. Лаконично: время, адрес и указание, что он ждёт на подземной парковке.              На всякий случай девушка задерживается в коморке, когда Жданов уходит из кабинета.              Когда она идёт по парковке и уже замечает машину Воропаева, её под руку хватает Жданов, сопровождая громким:              — Катя!              Реакция моментальная: убрать руку.              — Вы что-то хотели, Андрей Павлович? — Катя делает пару шагов назад.              Она предупредила Федю о том, через сколько может освободиться и скинула адрес.              — Да… — Катя моментально пугается. А что, если он захочет поехать вместе с ней?              Сердце ухает в пятки.              — После встречи, ты сходишь со мной на свидание?              Она всерьёз успела подумать о том, что этому человеку есть дело до компании?              — Я уже говорила, что не собираюсь изменять. Это раз. Два. С чего бы мне это делать?              — Ты мне нравишься.              Катя вздрагивает. Ей очень хочется закатить глаза.              — Андрей Павлович, как я ранее говорила: между нами могут быть только рабочие отношения и не более.              — Федя использует тебя, чтобы извлечь выгоду, — у неё начинает болеть голова. Она устала слушать это.              — Вы свечку держали? — Катя вздрагивает, Коротков собственной персоной подходит к ним.              Что за ситуация такая?              Катя более чем уверена, что Воропаев сейчас наблюдает за всем этим, но ладно он знает, но Федя.              Дело пахнет керосином.              — Вы так переживаете о своей подчинённой, что хотите отвадить её от нерадивого меня? Странно, но мне казалось, что я чётко обозначил своё отношение к Тропинкиной, ведь как я понимаю, речь именно о том, что я использую Катю, чтобы привлечь Машу. Право, дешёвый фокус, Андрей Павлович. Любящий мужчина не будет так относиться к возлюбленной. По крайне мере, меня так воспитали. Если бы дело было только в ревности ко мне Маши, то я бы уже давно, как вы можете догадаться, по вашей логике должен был спровоцировать её.              — Да и я не та, кем можно провоцировать, — едко выплёвывает Катя.              Тишина удушающая.              Федя кладёт руку на её щёку, игнорируя Жданова.              — Ещё раз скажешь подобную чушь – откушу язык.              Пушкарёва открывает рот, чтобы возразить, но Коротков выкручивает ситуацию в свою пользу.              — Точно! Разве ты не говорила, что спешишь? Идём, я подвезу тебя. — Федя крутит в руках ключи от байка.              — Прошу прощения, но мне пора, Андрей Павлович. Отчёт о встрече будет завтра.              Пока Катя идёт за Коротковым, она не видит, как смотрит на них Жданов. И тем более не может видеть, как сжимает телефон Воропаев, прочитывая её сообщение о том, что она сама доберётся до места встречи.              ***              Федя приезжает раньше Воропаева, что не удивительно. На байке проехать пробки куда проще, чем на машине.              — Ух ты, отсюда недалеко до Третьяковской галереи, — замечает Федя.              — Ага, только у меня нет времени на это.              — Зато нести всякую чушь есть.              — Я правду сказала.              Коротков протяжно стонет.              — Дать бы тебе по мягкому месту, чтобы больше не думала об этом. Серьёзно, Кать.              — Хорошо, я была не права. Но тебе пора, ты же не будешь ждать меня здесь всё время?              — Нет, у меня ещё есть парочка дел.              — Ну отлично, я как раз хочу побыть одна.              Феде не нужно повторять дважды. Он и так понимает, что ей нужно подготовиться, хотя бы морально, к тому, что её ждёт.              — До встречи.              — Ага.              Когда Коротков уезжает; Катя облокачивается спиной на стену здания.              Она совершенно не знает, как вести себя с Воропаевым. В тот вечер они перешли на «ты», но сегодня этого уже не будет. В некотором роде она благодарна Жданову за то, что она меньше проведёт времени лично с Воропаевым, однако от этого всё равно не легче, ведь им дальше работать вместе, а вести себя ребячески ей не хочется.              Катя не ждёт его извинений и более того, ей они не нужны. Воропаев был трезв, значит прекрасно отдавал отчёт в том, что говорил. Да, безусловно, Дима задал тон беседы: свободный и непринуждённый и, быть может, были моменты, где ей необходимо было держать язык за зубами, но всё равно она не почувствовала, что что-то пошло не так. Вечер действительно проходил прекрасно.              Но увы, она не успела заметить, что полночь прошла, и магия иссякла.              Пушкарёва знает, что Александр в большей степени человек дела, чем слова. Разговаривать у него получается раз через раз и будет удивительно, если он не прыснет ядом. Видимо в тот вечер его предел «доброты» наступил.              Катя закусывает губу. Рассматривает свою обувь, словно в ней есть ответы на интересующие вопросы.              Холодает. Катя всё прокручивает в голове варианты разговора с ним, но получается скверно.              — Садись в машину, — слышит она рядом знакомый голос. — До встречи ещё полчаса.              — Не хочу, Александр Юрьевич, — она не смотрит на него.              — Садитесь в машину, Катерина Валерьевна.              — Не хочу, — повторяет она.              Цокает.              Воропаев уходит и возвращается через минуту. Бесцеремонно хватает ледяную руку девушки и тащит к машине. Ловко усаживает её туда и блокирует машину. Катя впервые за разговор смотрит на него, видит, как он обходит автомобиль, ловко открывает, садится и снова блокирует.              Она настолько в шоке, что не знает, что сказать.              — Вынуждаете меня делать противоправные действия.              — Увольте. Ответственность за ваши действия лежит на вас.              Воропаев кидает ключи на торпеду. Поворачивается к девушке и проникновенно смотрит ей в глаза, словно надеется, что там она увидит всё, что он хочет ей сказать.              Но Катя не говорит ничего, а затем переводит взгляд вперёд, рассматривая вывеску названия офисного центра.              Проходят минуты. Долгие. Удручающие.              — Я мудак.              — Прекрасно, что вы так развились в самопознании.              — Я не имел в виду того, что сказал.              — Нет, думаю, вы сказали именно то, что хотели.              — Кат-я-ерина Валерьевна, будьте так любезны. В разговоре принято смотреть в глаза.              Катя фыркает, скрещивает руки на груди и поворачивает голову в его сторону.              — Ну? Я смотрю на вас, что замолчали? А, простите, я наверно неподобающе говорю с главным…              — Прекрати.              — … акционером компании.              Воропаев в моменте понимает, что между ними не яма, а пропасть.              Он молчит. Смотрит.              — Что мне сделать, чтобы ты меня простила? — Катя задыхается.              Этот мужчина… он что, серьёзно наступил себе на горло? Девушка видит, что он испытывает вину за то, что сказал. Понимает, что он действительно мог не со зла это сказать.              — Почему вы решили, что на мне можно срывать ваше плохое настроение? Почему вы решили, что мне всё ни по чём? Да, признаю, что тот мой внешний вид – был тем ещё позором. Я не отрицаю, — Катя делает на этом акцент, — но вас действительно вывело из себя то, что я много разговаривала с вашим другом? Я сказала или сделала что-то, что повлияло на вашу репутацию? Быть может, я сказала что-то, чего не стоило?              — Нет.              — Тогда с чего вы решили, что у вас есть право так ко мне относится? Я чем-то заслужила такое отношение? Да, не спорю, что мои действия, в том числе, привели к тому, что происходит с Зималетто, но я стараюсь это исправить. И даже если в рабочее время вы продолжили бы относится ко мне в Зималетто также, как и до этого – я бы поняла. Но в неформальной обстановке? У меня где-то написано: груша для битья? Вы скажите, я найду и сниму эту чёртову табличку.              — Я был не прав, — голос Воропаева слишком низкий и глухой. Катя держится, как может.              — Нет, что вы. Александр Воропаев по определению не может быть не правым.              Он прикладывает руку к её щеке, смахивая слёзы, которые она не заметила. Его рука ощущается иначе, его взгляд совершенно не такой как Федин.              Всё не такое.              — Вы подлец.              — Верно.              Катя вздыхает.              — Вы невозможны.              — Какой есть.              — Вы можете убрать руку.              — А если я не хочу?              — А чего вы хотите? — спрашивает Катя, заглядывая в его глаза и понимая, что она ошиблась.              Его взгляд медленно опускается, равно как и наклоняется его голова. Его правая рука всё ещё на щеке, а вторая нежно начинает водить по губам.              Внутри всё замирает, когда она понимает.              Это совершенно не то же самое, что было с Коротковым. Мурашки, которые бегут по спине, предвкушение, которое резко тянет где-то внизу живота. Катя отчётливо чувствует разницу, которую испытывает в, казалось бы, похожих ситуациях.              Так, что-то это ненормально.              — Александр… — начинает Катя, ощущая его дыхание на своих губах, замолкает.              — Вы с Федей встречаетесь?              Серьёзно? Ладно, Пушкарёва, тебе не хватило этих эмоциональных качелей?              — Нет.              — Так ты позволяешь себя целовать парню, с которым ты не в отношениях?              Минуточку. Она не говорила о том, что они делали с Федей в квартире.              — Откуда вы?..              — Я поехал за тобой, когда заехал в твой двор увидел тебя, целующуюся с ним.              Как будто бы с этим нет проблем.              — И?              — И вы всё ещё не вместе?              — Нет и вряд ли будем.              — Тогда почему ты позволила?              — Он не спрашивал?              В тот раз, в отличие от его квартиры, Федя действительно не спрашивал.              Воропаев цокает, а у Кати дыхание перехватывает. Он всё ещё близко. Слишком близко. Дышит в лицо и гладит её губы.              Катя заворожена этой близостью.              — И ты уверена, что он не питает к тебе романтических чувств?              — А вам не кажется, что вы лезете не в своё дело?              — Ничуть. Кажется, это ты забыла о том, что я высказывался о своей заинтересованности в тебе.              — Вы весьма необходительны с девушкой в которой, как вы утверждаете, вы заинтересованы.              — Я неловок в словесном проявлении своих чувств. И тебе ли не знать, насколько косо я порой изъясняюсь.              — Нет, знаете, мне кажется, что формулируете мысли вы с выверенной точностью. Рецепт вашего яда выверен до миллиграммов.              — Вредная.              — Бесючий.              Воропаев улыбается. Он смотрит в её глаза и видит: оттаяла. Немного, но уже не тот недоверчивый и обиженный взгляд.              — Я не хочу быть друзьями, — Пушкарёва не сразу понимает, что это отсылка к её словам.              — Значит, мы не будем друзьями. Всё просто.              Катя накрывает его руку, чтобы убрать от своего лица, но Воропаев ещё ближе подвигается.              Между ними жалкие миллиметры.              Она задерживает дыхание.              — Не притворяйся, что не понимаешь.              Его голос серьёзен. Катя упирается второй рукой в его грудь и пытается толкнуть, но положение максимально не в её пользу.              — Если он поцеловал, то и мне можно?              — Нет.              — Тогда почему ему можно, а мне нельзя?              Пушкарёва чувствует лёгкую дрожь в руках и не от страха, а от понимания того, чего хочет мужчина перед ней.              — Потому что я так сказала.              Воропаев облизывает пересохшие губы и слегка касается её кожи.              Её мурашит. Напряжение между ними достигает предела. Ещё немного и всё заискрится.              — Скажи, что я могу тебя поцеловать.              Она слышит своё сердце в ушах.              — А вы из крайности в крайность, — Катя чувствует, что это единственное, как она может защититься. — Не думала, что вы хотите войти в список смотрящих на меня.              Но вопреки её ожиданиям взгляд Воропаева темнеет. Он начинает приближаться.              — Я не хочу, чтобы вы ко мне прикасались, — твёрдо говорит Катя, упирая уже обе руки в его грудь.              — Хочешь.              — В ваших мечтах.              Он удивлённо вскидывает бровь, но довольно улыбается.              — Знаешь, я уже говорил, что ты не дура, но и я не дурак. Я видел, как ты смотрела на Федю, когда он держал тебя на руках и видел, как ты смотрела на него, когда он положил тебе руку на щеку на парковке. У тебя ни секунды не было такого взгляда, как сейчас. И поверь, он совершенно не о страхе.              — Разумеется, я ведь говорила, что не боюсь вас.              Воропаев в привычной, излюбленной манере мычит, словно наслаждается Катиными попытками отрицать действительность.              — Верно, ведь там совершенно другое желание.              — Конечно, — Катя смелеет, — я хочу пойти на встречу с поставщиками и поскорее встретиться с Федей.              Последнее, через секунду понимает Пушкарёва, было лишним.              — Нравится отрицать очевидное?              — Нравится вам не уступать.              — Похвально. Но я бы предпочёл твою честность упрямству.              — Вот вам моя честность: я вам не верю, — Катя наконец-то нащупала злосчастный рычаг наклона сидения. Секунда и она падает назад.              Воропаев в шоке смотрит на девушку, которая уже поднимается.              — А теперь нам пора на встречу.              Нажимает кнопку блокировки двери и выходит из машины, оставляя Воропаева внутри.