Птичка

      Жданов никогда не считал себя проницательным человеком, который может считать любые изменения в отношении себя от окружающих людей, чего нельзя было сказать о его давнем друге.              Ромка всегда отличался повышенным чутьём к окружающим; он умело замечал все знаки (явные и нет) в межличностных отношениях и использовал это в свою пользу.              — Тебе не кажется, что налёт влюблённости в тебя в глазах Кати подугас? Жданов, ты же ничего ненужного не сделал, верно?              В баре, в который его притащил Малиновский немноголюдно. Бармен, вяло протирающий стаканы и несколько занятых столиков.              Ничего интересного.              Андрей делает глоток и с силой ставит стакан на столешницу.              — Ты задрал. Сказал же тебе: ничего я делал. Да, тупанул, придумал встречу с поставщиками, которых нет, но я нажрался, а она ушла и всё. И вообще это ты мне посоветовал этот клуб.              Едва ли можно было обвинить в своей глупости друга, Жданов это знает.              — Я тебе о нём рассказал не для того, чтобы ты… — Малиновский отпивает виски, — без плана её потащил туда. Жданов, ты как здрасте среди ночи. Мы должны были пойти сперва в Аквамарин, а ты бы уж оттуда…              Он выслушивает это второй день подряд. Мало того, что выслушивает, он сам из раза в раз прокручивает тот вечер в голове. А у Малиновского, если что-то заело или есть недовольство: он будет пилить мозг до талого. Вот только избытка в терпении у Андрея нет.              — Мне осточертела эта клоунада, — взрывается Жданов. — О-с-т-о-ч-е-р-т-е-л-а. Понимаешь?              — Понимаю, — утвердительно кивает Рома. Да так в глаза смотрит проникновенным взглядом, словно и правда знает, что там у друга на душе. — А компанию потерять хочешь?              Андрей устало потирает виски, рассматривая друга сквозь сползшие очки. Это всё больше и больше становится похожим на какой-то театр абсурда. Он прекрасно видит, что даже если дело не в Феде или Коле, или ком-то ещё, Пушкарёва просто не выглядит заинтересованной в нём. Уж ему-то это очевидно. Он прекрасно знает, как смотрит девушка, когда влюблена, заинтересована, а у Кати этого нет.              Уже нет.              Нет, он, конечно, носит очки, но не настолько он слеп, чтобы не заметить смущение и неловкость, которыми были пропитаны её первые месяцы работы в Зималетто.              Однако, это пропало, словно и никогда не было.              И его бы это не волновало, если бы на месте угасшей влюблённости не появился страх. Жданов не мог сказать точно, из-за чего, но он явно, если не увидел, то почувствовал, как Катя тогда напряглась и как резко убрала свою руку.              — Малин, я же не мог натворить херни?              — Ещё виски, — лениво тянет Роман, обращаясь к бармену, — мог или не мог: сложный вопрос. Зависит от твоего состояния.              — Спасибо, мне аж легче стало, — едко выплёвывает Жданов, стуча каблуком по полу.              — А ты как хотел? Я, вопреки всему своему интеллекту, не могу знать, что творится в твоей – спасибо – черепной коробке.              — Мне кажется, она начала меня бояться.              — Это ведь именно то, чего мы добивались, — не удерживается Рома.              — Да завались, — сокрушённо выдыхает Жданов, упираясь локтями в стол.              Малиновский всё же видит, что Жданов совершенно не настроен на обсуждение дальнейших действий в отношении Кати, поэтому переводит тему.              — Ладно, с Катей потом… что там Кира?              — Не будет с Катей потом, — внезапно и для себя, и для Малиновского выдаёт Андрей. — Не могу. Не хочу. Ни мне, ни ей это не надо. А принуждать я не хочу. Мне даже стрёмно подумать о том, что я мог настолько нажраться, чтобы сделать что-то против её воли, понимаешь? Это конец. Это всё. Занавес. Я не против развлечься, когда это взаимно. Мне остопиздело сидеть на этой сраной пороховой бочке, Малин, — Жданов вскидывает руку и указывает на дверь, — у меня там свадьба с Кирой, мать на мозг капает, отец отчёты проверяет, и я каждый раз боюсь, что он что-то узнает.              — А ты как хотел?              — Никак, — честно отвечает Жданов, крутя виски в стакане. Янтарная жидкость стекает со стенок и снова поднимается.              По кругу. Циклично.              — Хочешь отдать компанию Воропаеву? Вспомни, что если он…              Андрей перебивает:              — Я проебался. Это факт. Давай по-честному. Я сам всё это заварил и теперь сижу у разбитого корыта с тем, что имею. У меня говёные отношения с Кирой и в большей степени из-за того, что она рядом не из-за «нашей любви», а из-за моей и её матери, которые половину наших жизней талдычили, что мы прекрасная пара. Вот только в отличие от меня: у неё нет другого опыта. Она не попробовала другого мужчины. Она не знает, что к ней можно иначе, что с ней нужно иначе. Она умеет держаться с другими, но многих не подпускает к себе. И знаешь что? — Малиновский молча кивает, как бы показывая, чтобы он продолжал, — Я всё время, что мы были вместе, искал чёртову причину и быть, и не быть с ней одновременно.              Жданов делает большой глоток и морщится от поступившей горечи.              — Ну, вы часто расставались.              — Да, наверно, самое масштабное было в универе.              — Странно, что Синицкий этим не воспользовался.              Андрей усмехается и отрицательно машет головой.              — Проблема не в том, что он не воспользовался шансом, когда она разбита. Он всегда желал, чтобы она сама к нему пришла, наконец увидела его. Я, кстати, тогда его впервые видел настолько злым, ну, когда снова с ней сошёлся. Он мне в спину кинул: да ты понимаешь, что из раза в раз ты протыкаешь её ножом? И каждый чёртов раз крови всё больше.              — Глубоко.              Андрей фыркает:              — Да не в этом дело. Малин, я же сейчас… — Жданов осушает стакан, — не люблю её. Это знаю я, знаешь ты, знает Воропаев, Синицкий, даже сама Кира, уверен, это понимает.              — Ещё виски моему другу.              — Понимает, но старается собрать разлитую воду решетом. Мне даже кажется, что я намеренно изменяю в таком количестве, чтобы она, задохнувшись от боли, послала меня к чертям собачьим, потому что сам не могу. Бросаю и возвращаюсь. Бросаю и возвращаюсь. Я был бы рад, если бы она перестала смотреть на меня с тем обожанием. Я знаю, что без неё моя жизнь не кончается, что у меня ещё будет женщина, одна или другая – не важно, но это будущее будет. А у неё словно мир рухнет, если меня там не будет, понимаешь?              Малиновский кивает.              — Это всё, конечно, прекрасно, но что с компанией?              Жданов даже не удивляется. Давно заметил, что у его друга моментами эмоциональный диапазон на уровне зубочистки.              — А что с ней? Катя нашла поставщиков. Мы выберемся из ямы.              — А Николя Зорькин?              — Блять, веришь? Мне на него сейчас так похуй. Я просто хочу хотя бы день… без всего этого. Без лжи, родителей, Киры. Чисто я и тишина.              — У-у-у, это значит нам пора в другое место. Например, клуб.              — Бля, заманал. Хватит девушек использовать как чёртов подорожник. Я тебе об одном, а ты…              — А я о сексе, да? Что поделать? Такой я человек.              — Не такой и ты это знаешь, — серьёзно бросает Андрей.              — Говоришь тому, кто спит с двумя? — хмыкает Рома.               — Не знаю к кому из них ты больше прикипел, но одна с тобой точно только из-за выгоды.              — Про Тропинкину-то?              — Ага.              Малиновский замолкает, словно обдумывает что-то своё, а затем спрашивает уже серьёзно:              — Правда думаешь, что Федя Катю использует для ревности?              — Нет. Я, может, человек с расшатанными моральными принципами, но он мужчина с ними и их придерживается.              Но Малиновский не унимается:              — Меня всё равно беспокоит Николя…              Жданов очень громко вздыхает и отвечает:              — Давай пробьём его через своих. Кто такой? Где родился? Я устал, Малина… просто устал.              — Ждан…              — Кстати, звонил Синицкий, предлагает устроить показ у него.              — Клуб как-то не очень подходит.              — У него ещё ресторан есть. Лично не был, но через знакомых слышал, что хороший.              — Нужно будет всё обсудить.              — Да, поручу это Кате.              ***              Хоть Катя и вышла уверенным шагом из машины, на каком этаже нужный офис она не знает, поэтому, скрестив руки на груди, ждёт возле входа, не заставившего себя ждать, Воропаева.              — Мы поговорим позже, — бросает мужчина, открывая дверь и пропуская девушку вперёд.              — Мне показалось, или я достаточно ясно донесла свою мысль.              — Перекрестись. Ты трусливо сбежала, — хмыкнув, парирует Александр, а затем направляет девушку в сторону лифта.              Воропаев видит, что она напряжена и более, чем уверен, что уже не только из-за предстоящей встречи. Но всё равно не удерживается и подбадривает:              — Не переживай. Я обсудил с ним всё в телефонном режиме. Так что наш приход – скорее формальность.              Пушкарёва ничего не отвечает, но Александр видит, как её плечи немного расслабляются и опускаются.              Перед кабинетом их встречает секретарь.              — У Юрия Михайловича деловой разговор. Он не должен быть долгим, но позвольте предложить кофе? Можете присесть на диван, — девушка невероятно учтива.              Катя не отказывается от кофе, а Воропаев пить не захотел.              Пушкарёва прекрасно понимает, что она действительно сбежала.              Трусливо. Ребячески.              Сбежала.              Если с Федей это действительно можно было назвать громким «тактическое отступление», то с Воропаевым – нет. Это было опасно.              Обжигающе.              Словно на краю пропасти. Желанно, но опасно.              Можно сказать, что он выбрал не тот момент, но, по правде, дело было не в моменте и не в Воропаеве как таковом.              Всё дело в ней.              Она не верит и не только ему.              Теперь уже всем мужчинам.              Даже с Коротковым держит дистанцию, отрезает всё «не нужное» в зачатке, вырывает, словно надоевший сорняк, чтобы не ранить себя, чтобы продолжать функционировать, как раньше.              И плевать, что «как раньше» – уже никогда не будет.              — Сядь, — властный тон заставляет вздрогнуть. Девушка, чьего имени Катя не знает, искусно делает вид, что не замечает напряжения между ними.       — Мне и стоится неплохо.              Воропаев хватает Катю за руку и тянет вниз, отчего она, охнув, оказывается слишком близко к нему.              — Сейчас мне ни к чему твой характер. У тебя есть кнопка выключения твоей вредности?              — А у тебя… — начинает Катя, но Александр прикладывает к её губам палец, тихо шепча на ухо:              — Есть. Так что давай оставим это на потом, м?              Катя кивает.              Но даже так. С Федей проще. Он не обжигает, не заставляет трепетать всю её женскую часть как Александр. Быть может дело в том, что Катя сама запрещает себе так реагировать на него и, из-за прошлой дружбы с Машей, не может смотреть на него иначе, пусть и позволяет ему вольность.              Воропаев же – пламя. Но не красное, а синее – оно горячее. Либо же океан. Тихий.              Обманчиво тихий.              Бушующий, разбивающий корабли, наводящий ужас и скрывающий в себе неизведанное.              Александр бездонный сундук, в котором скрывается множество тайн. И, Катя даже спорить не будет, что его взгляд был искренним, честным.              Но она не может избавиться от липкого чувства, накрывающего с головой.              Он вынужден быть галантным джентльменом, ведь они работают вместе, чтобы удержать её, хотя едва ли она собирается бежать.              Ему нужно так себя вести.              Располагает к себе, лишает бдительности.              Хищник.              Ей не хочется думать о том, что всё это – образ, который будет поддерживать, чтобы удерживать её рядом до исполнения его плана.                     ***              Разговор затянулся, поэтому пока они ждали, Воропаев задремал. В то время как Алиса – секретарша Юрия – всячески отвлекала, сама того не зная, Катю от мыслей.              Пушкарёва за короткое время успела узнать о том, что Алиса посетила выставку Марка Шагала в Русском музее в Питере, ходила на уроки по теннису, рассказала о том, какие сплетни и слухи ходят о российской эстраде.              Надо сказать, что половину времени Катя аки болванчик, кивала в тон рассказа, совершенно не улавливая его суть.              — А вот и я! — громко оповещает, выходя из своего кабинета, владелец компании.              Фокус внимания смещается.              Пушкарёва невольно удивляется. Она ожидала увидеть человека более взрослого, но, как она успела прикинуть, он был едва ли старше Синицкого или Жданова. Мужчина чуть выше Воропаева одет в бежевый костюм; пиджак где-то потерян, а рукава закатаны по локти, обнажая татуировки.              — Сашка! Родной!              Воропаев не разделяет энтузиазма давнего друга, но всё же приветствует с улыбкой.              — Боже… ты что, отращиваешь самурайский хвостик?              — Ты что-то против имеешь? А вообще: сам бы попробовал, вдруг пошло бы, — предлагает мужчина, а затем переводит взгляд на Катю. — А это?..              — Решил заделаться в японских якудза? — шутливо. — То, что мы обсуждали.              — Ах, да, помню-помню. Проходите, — мужчина галантно открывает Пушкарёвой дверь, — Лис, кофе без сахара. Вы?              — Нас уже угостили, — спешно отвечает Катя.              Катя за свою небольшую жизнь видела разные кабинеты и не ожидала увидеть сейчас что-то эдакое.              Но она видит.              Вдоль стены стоит огромный книжный шкаф с самыми разными корешками и по цвету, и по размеру, и по толщине. Возле каждой полки стоит указатель: данные автора и эпоха. Всё структурировано, Катя вглядывается и отмечает, что каждая книга на полке стоит в алфавитном порядке.              Какая педантичность.              Огромный стол т-образной формы чем-то похож на Воропаевский, только из более тёмного дерева и на нём минимум вещей: ноутбук, телефон, календарь, стакан с канцелярией и книга с закладкой из куска ткани.              А возле огромного окна, выходящего во внутренний двор, стоит большое растение, название которого она не знает.              Пока Александр садится, Катя замечает на столе Юрия небольшую игрушку в виде… котика?              Да, скорее всего его.              Наверно.              Стежки слабые, немного кривые, кое-где торчит синтепон, словно человек только-только взял в руки иголку с ниткой.              — Сын сшил. Первый раз. Юрий Михайлович владелец «Текстильного мира». Очень приятно.              У мужчины невероятная улыбка, не Гагаринская, но очень рядом.              — Екатерина Валерьевна. Помощник и финансовый директор Зималетто. Взаимно. Прекрасно получилось, — восхищённо выдыхает Катя, присаживаясь за стол рядом с Александром.              — Итак, начнём?              — Да, я бы хотела увидеть образцы тканей.              — Разумеется, Милко весьма придирчив к ткани, — мужчина улыбается.              — Знал бы ты, из чего ему пришлось сшить предыдущую коллекцию, — в тон бросает Александр.              — Могу себе представить его истерику, — небрежно отвечает Стеценко. — Какие ткани необходимы?              — Шёлк, шифон, кружево, атлас, трикотаж.              Не прошло и пары минут, как перед Катей лежат хангеры нужных тканей, органайзер с бижутерией и книга образцов текстиля.              — Италия. Если необходимо, могу предоставить Турцию или Францию.              Катя, надо сказать, не очень разбирается в тонкостях материи, но что-то на бытовом уровне понять может. Ткань плотная, мягкая, не расползается; бижутерия целая, без дефектов и «ненужностей».              Вряд ли бы её за такое Милко по головке погладит, но и Катя не Коко Шанель.              После её продолжительного молчания Юрий Михайлович кладёт образцы турецких и французских тканей, сопровождая:              — Милко будет доволен.              — Нисколько не сомневаюсь. Цена?              — Как и было оговорено с Александром. Если мы заключаем договор на год, то первая половина идёт «со скидкой», то есть ниже рыночной.              — Оплата?              — Тридцать процентов предоплата, семьдесят по факту получения или в течение пяти банковских дней. Логистику мы осуществляем сами. Возможен самовывоз, но по договорённости, если ситуация форс-мажор. Все сертификаты соответствия мы прилагаем к договору.              — Брак, срыв сроков, недостача?              — Мы компенсируем.              — Возврат?              — Составляется акт в присутствии наших представителей.              — Отлично, — Катя предлагает документы с объёмами и сроками поставки.              — Алиса, составь договор и принеси на подпись.              — Связь?              — Телефон, факс, электронная почта. Ещё вопросы?              — Нет.              В течение двадцати минут две копии договора уже лежат на столе. Воропаев, вместе с Катей, просматривает его. Он знает, что условия максимально прозрачны, но всё же решает всё перепроверить.              — Давно работаете на Жданова?              — Менее полугода.              — Нравится?              — Работа или Жданов?              Мужчина смеётся, очевидно, оценив уточнение.              — Если вы с Воропаевым, значит второе вам не по душе.              — Работа, как и везде. Со своими трудностями и нюансами.              — Отлично, — заключает мужчина, видя, что Катя подписывает договор. — Первая поставка, — он рассматривает календарь, — будет пятнадцатого числа. Крайний срок – следующий понедельник, то есть девятнадцатое.                     ***              Катя убегает уходит первой, оставляя Воропаева поговорить с другом.              Всё же у неё есть планы и ждать его она не обязана.              Отличные оправдания, Пушкарёва, так держать, — думает она.              Для себя она это бегством номер два не считает.              Пушкарёва задумывается и идёт дальше от офиса, анализируя состоявшийся недавно разговор. Она невольно проводит параллель с Воропаевым, но теперь не с Федей, а со Ждановым.              Насколько разнится у них круг общения и интересы, хотя росли в примерно одной среде. У одного невероятной души друзья, которые откликаются на его просьбы, пусть и не без выгоды, второго же могут прикрывать только в исключительных случаях, заведомо зная, что требовать взамен.              Пусть Пушкарёва и не знает сколько у Воропаева именно друзей, но товарищей достаточно, чтобы те, в случай чего, подставили плечо. Жданов же доверился только Роману… и Кате, но ей скорее от безысходности, чем от реального желания. Да и, как показывает практика, не доверяет он ей, как говорит.              Катя возвращается в реальность, когда видит красный свет светофора.              И минуты не проходит, как на её талию ложится рука.              — Как быстро упорхнула птичка.              О нет.              Нет. Нет. Нет.              Нельзя произносить это таким голосом. Он ещё и немного запыханный, словно бежал за ней.              — Я ясно дала понять, что у меня планы.              Федя-щит в деле.              — Отлично, — пауза, — тогда я подожду, пока он тебя не заберёт.              Пушкарёва закатывает глаза. Это ещё зачем?              Она достаёт телефон, пока Воропаев отводит её от пешеходного перехода, чтобы не мешать людям.              Набирает.              — В настоящее время абонент не может ответить…              Это что такое?              Катя сбрасывает. Набирает снова.              — В настоящее время абонент…              Она сглатывает.              Что-то случилось? Федя никогда раньше не отключал телефон. Или, может, произошло что-то с его телефоном?              Коротков не тот, кто изменит планы и не предупредит.              — Не волнуйся. У него мог сесть телефон, — успокаивает Воропаев, словно он знает её мысли. — На сколько вы договаривались?              Она отрицательно качает головой: — Я не говорила точного времени… просто сказала, что после встречи.              — Тогда идём в машину. Посидим, подождём там. Он может подъехать туда.              Катя кивает; на душе неспокойно.              Воропаев заводит машину, включает обогрев и устало облокачивается на спинку сидения.              Он прекрасно понимает, что сейчас поднимать разговор, который был до – не лучшее время.              Однако ему нужно как-то отвлечь её от мыслей. Он просто хочет, чтобы Катя чувствовала себя лучше, чем сейчас.              Воропаев знает, что он облажался настолько, насколько вообще было возможно и что он выглядит в её глазах тем ещё подлецом.              Пушкарёва же чувствует себя неловко.              Странно. Безобразно.              Она не знает, что думать. Она беспокоится.              — Всё в порядке, — его голос звучит мягко и немного тише, чем обычно.              — Откуда вы можете знать?              — А тебе легче становится, когда ты думаешь о худшем варианте?              — Надейся на лучшее, а готовься к худшему.              — Похвально, — безэмоционально. — Вот только в реальности ты никогда к этому не будешь готов. Сколько бы книг не прочитал, сколько бы времени не провёл в «принятии», всё равно реальность ударит наотмашь.              Девушка ничего не отвечает. Но ей кажется, что за его словами стоит что-то личное. Она проверяет телефон каждые пару минут в надежде эсэмэски о том, что абонент снова в сети, но ничего не приходит.              Приди.              Господи. Всего пара слов.              — Голодна?              — Нет.              — Здесь недалеко есть магазинчик.              — Я же сказала – нет.              — Ты хочешь булочку или круассан?              — Ничего.              — Сливочная начинка или фруктовая?              — Никакая.              — Сок или газировка.              — Александр Юрьевич!              — Двадцать восемь лет Александр Юрьевич. Скоро приду.              Катя остаётся одна и мысли едва успевают сменять друг друга. Она благодарна Воропаеву за то, что он ведёт себя так. За ту тактичность, что он проявляет сейчас, за ту сдержанность – она уверена, что он хочет продолжить их разговор, за то, что, в принципе, помогает ей сейчас.              Возвращается спустя какое-то время с пакетом еды.              — Я взял два круассана со сливочной начинкой и апельсиновый сок.              — Я же сказала, что не голодна.              И как на зло именно в этот момент у неё урчит в животе.              Воропаев, ничего не говоря, открывает круассан и протягивает ей.              ***              Проходит ещё какое-то время. Федя вне зоны действия и никакого байка в пределах видимости нет.              — Мне кажется, или мне пора отвозить тебя домой? — интересуется Воропаев, протягивая ремень безопасности.              — Думаю, что так, — бесцветно отвечает Катя.              Александр видит, насколько она подавлена.              Разбита.              И он чувствует.              Впервые.              Ему больно.              Не за сестёр и не за себя.              Он не придумывает ничего лучше, чем взять Катю за руку. Крепко. Почти безнадёжно в её отношении к нему.              Она не отвечает. Её рука безвольно лежит в его. Она просто позволяет ему это.              Слабость, продиктованная переживаниями о другом мужчине.                            ***              С утра Жданов узнаёт от Кати о том, что сделка успешная, поэтому собирает мини-совет во второй половине дня.              Кира, замечает Катя, выглядит лучше, чем в прошлые разы, что они пересекались лично. Милко не хватает хвостика, чтобы тот показывал, насколько он рад новости о том, что на этой неделе ткани уже будут у него и он сможет начать подготовку к выходу коллекции.              Малиновский, лениво развалившись, слушает Катю, попеременно поглядывая то на неё, то на Жданова.              Дверь открывается; никто не обращает внимания, ведь Клочкова бегала туда-сюда, чтобы сделать кофе или принести другой напиток.              Изображала бурную деятельность.              — Ба-а, а что, Андрюша, ты мне настолько не рад?              Катя запинается, не договаривая фразу о том, что они смогут выпустить коллекцию до конца года.              — Здравствуйте, Катерина Валерьевна, — этот его тон. Кате кажется, что никто не замечает, как проникновенно было произнесено приветствие.              Как обжигающе опасно.              Как неподходяще звучит его голос для их отношений в Зималетто.              Но все глухи.              Никто не услышал.              — Здравствуйте, Александр Юрьевич, — ровно. Так, как и должно быть. Так, как всегда было.              Но она ловит его попытку сдержать улыбку, которая прячется в сарказме:              — Хоть кто-то меня заметил.              — Привет, Сашка, — зовёт Кира. Девушка радостно улыбается, похлопывая по стулу рядом.              — О, Шурик, — бросает Милко, и Воропаев закатывает глаза. Рома молча кивает, а Жданов, скрестив руки на груди, спрашивает:              — Чем обязаны?              Воропаев присаживается рядом с Кирой.              — Расслабься, всего лишь хочу узнать на каком этапе подготовка к коллекции.              Жданов хмыкает?              — Не переживай. Всё прекра-а-асно. Вот заключили сделку с поставщиками.              — Да-а? — тянет мужчина, вкладывает в голос нотки сомнения, открывая бутылку газировки.              — Представь себе.              — Поставщиков сам нашёл? — вопрос с подвохом. Кира смотрит на Жданова, а Катя ловит Воропаевский взгляд.              Ей всё понятно без слов.              — Я нашёл с помощью Кати, не переживай.              — Какая умница наша госпожа Пушкарёва.              Милко прыскает смехом, но тот быстро проходит, не получив ожидаемой реакции.              — Не то слово, — вклинивает Малиновский, разряжая повисшую неловкость.              Кира молчит. А Катя в упор смотрит на Александра.              Воропаев точно проверяет её. Как далеко он может зайти.              Неловкость накатывает с новой силой. Но.              Кажется, будто никто не замечает происходящего между ними.              Они разговаривают глазами и никому нет до этого дела.              Никто не замечает.              Все присутствующие не только глухие, но и слепые.              Это клиника. Это не лечится.              Или может Катя больна, раз видит то, чего нет?              — Впервые согласен с тобой, Воропаев, — отвечает Жданов, постукивая ручкой по столу.              — Раз ты согласен со мной, то не будешь спорить о том, что твоя коморка для неё не подходит?              Мир кружится, вращается…              безжалостно истязает её нежную душу.              … и схлопывается. Стоит ему договорить.              — Тебе какое дело до того, где она работает?              — Чем лучше условия труда, тем лучше человек работает, Жданов. Это же очевидно. Тебе нравится сидеть в большом кабинете с видом на Москву? А ей должно быть комфортно в коморке без окон?              — Бо́же. Шурик. Не ду́мал, что те́бе есть де́ло до нашей по́мощницы.              — Вот-вот, такая забота о Катеньке, — задумчиво произносит Малиновский, — с чего бы вдруг?              Катя же сидит затаившись. Ей даже кажется, что она совсем не дышит.              Ей и страшно, и волнующе одновременно.              Воропаев нехотя отлепляет свой взгляд от девушки и переводит на пытливого Малиновского.              Он знает, что с ним нужно быть куда осторожнее, чем со Ждановым.              Тишина затягивается, но Александр не выглядит напряженным или потерянным. Нет.              Скорее, он всем своим видом показывает, что ответ на столь бессмысленный вопрос не нужно озвучивать.              — Спасибо, Александр Юрьевич, — умница. Почти без дрожи в голосе. Его улыбка ломает что-то внутри.              Всё внимание приковано к ней.              Я тоже думала об этом.              Нет, спасибо, я останусь в коморке.              Воропаев безрассуден.              Он бы ещё сказал, что они в ресторан вместе ходили. И не единожды.              Ради чего?              Показать, что не боится? Показать, что он серьёзнее? Показать, что он внимателен к ней?              Катя на долю мгновения пересекается взглядом с Кирой.              И мысль щёлкает сама собой.              — Вообще-то, — начинает Катя, — я тоже думала об этом. — Она знает, что сторону Воропаева редко кто-то занимает. Она знает, что Кира выбрала не его, а Андрея. Она знает, что его это наверняка задело. Она знает, что Воропаев для всех зло воплоти. Она знает, что Воропаев всегда действует в своих интересах. Она знает, что не верит ему, но… — Кабинет Ветрова, насколько мне известно, пустует.              — Ты хочешь отдельный кабинет? — голос Жданова неправильно звучит. В нём не должно быть той обиды или боли, которую Катя слышит. Она до этого не смотрела на Жданова и только сейчас замечает его.              Брови домиком, губы слегка приоткрыты, плечи опущены.              Не ожидал.              Он действительно не ожидал этого.              Какая ирония.              Но, Жданов, от того, что ты не помнишь, моя боль никуда не девается.              Она выдерживает этот взгляд.              Не отворачивается.              Не бежит.              И уверенно отвечает:              — Да.              — И что же вас натолкнуло на эту идею? — Кира, как обычно, вовремя со своими вопросами.              Пушкарёва смотрит теперь на неё.              Дерзить Кате не хочется.              Совершенно.              Но почему, чтобы до кого-то дошло нужно вести себя невоспитанно? Почему ей нужно опускаться до их уровня, чтобы донести простую истину.              Не могу видеть Жданова.              — Проведите в моём «кабинете», если не неделю, то день и вы всё поймёте.              Кира ничего не отвечает.              Воропаев продолжает пожирать Катю взглядом. А Андрей чуть глухо бросает:              — Я скажу подготовить для тебя кабинет Ветрова.              ***              За весь день Федя не появился на работе. Она расспрашивала допытывала Потапкина, но он лишь пожимал плечами. После совещания Катя принялась собирать свои вещи в коробки, чтобы хоть как-то отвлечь себя от происходящего.              Мало ей было Феди, как Воропаев себя добавил. Она даже не знает, кто и что подумал о том, что сделал он. Это было безрассудно. Глупо. Самонадеянно.              Он не зашёл к ней.              Катя сама переносила коробки, наполняя их наполовину. Света новости была не то, чтобы не рада. Там больше своё «фи» показала Таня, а где она там и остальные.              В любом случае Катя привыкла работать без «секретарей», поэтому едва ли расстроилась из-за осознания, что работать со Светой у неё вряд ли получится.              Уходя с работы, Катя проверила: телефон Короткова всё ещё был вне зоны действия сети.              И лишь вечером, когда она вернулась домой, пришла эсэмэска о том, что абонент снова в сети.              Недолго думая, девушка набирает Федю.              В голове пусто.              Гудок. И хриплое, такое не похожее на его голос, слышится:              — Алло.              И что сейчас говорить?              — Что с тобой?              Пауза. Коротка, но такая долгая.              — В больнице.              Катя не слушает, что он говорит, лишь выпытывает название, собирается, информирует родителей о том, что с другом беда и мчит в больницу.              Катя прокручивает в голове все возможные события и самый банальный: авария.              Она не помнит, как вызвала такси, не помнит, как узнала в регистратуре номер палаты и этаж.              Не помнит, о чём вообще думала.              Катя поднимается и идёт в нужную сторону. Останавливается, когда видит людей в форме.              Тошнотворное чувство захлёстывает её с головой, горький страх подступает к горлу; она сглатывает. Катя уверенно ступает по бетону, проходя к нужной двери.              Федя жив. Это главное.              Он ответил. Он в состоянии говорить.              Почему этот коридор такой длинный?              Когда она подходит к двери, девушка, что сидит на диванчике, останавливает её рукой, сопровождая резким:              — Он не рад гостям.              Кате плевать.              На то, как она выглядит, на то, что её зачем-то или почему-то останавливают.              Ей плевать.              Ей нужно увидеть его. Целым и (почти) невредимым. Это максимум, на который она согласна.              Она скидывает её руку, отвечая в пол-оборота:              — Мне он будет рад, — в тон ей бросает Пушкарёва.              И заходит в палату.              Стоящие за дверью принялись шушукаться. Палата не одноместная, но Федя один.              Не авария? Или Короткову повезло меньше?              Катя подходит к кровати. Федя лежит и не двигается. Щетина чуть отросла, на голове птичье гнездо, мешки под глазами. На нём нет футболки, но бинты покрывают почти половину верхней части туловища и Катя – боже, Пушкарёва, не сейчас – залипает на его руки. Она видела их уже, но всё равно заворожено смотрит на выпирающие бицепсы.              Он слышит шаги и грубо рявкает:              — Сказал же, что я… — открывает глаза, осекается, когда видит Катю. Выражение лица меняется, голос становится мягче: — Принцесса, а ты чего здесь?              Она удивлённо вскидывает брови, и Федя получает от неё щелбан.              — Ау, — он трёт лоб, — за что? Я тут и так раненный.              — Вот именно. Поэтому я и здесь! Как меня вообще пропустили с таким количеством милиционеров?              — Я сказал, что, если придёт девушка в больших очках – пропустить.              — Здорово… — Катя потихоньку успокаивается. — Так что случилось? Ты попал в аварию? Насколько серьёзно всё?              — Нет. Нет… — Коротков прикрывает лицо руками. — А-а-а. Чёрт, я всё не так хотел тебе рассказать.              — Поздно пить боржоми.              Федя фыркает.              — Они свои.              — Они свои, — в тупую повторяет Катя.              — Ловили преступника, я поспешил и вот результат.              — Поспешил…, ловил… что? Кого?              — Ну эм… — Федя неловко чешет щеку, а в палату входят те, кто стоял за дверью. Катя оборачивается, но видит только двоих.              — То есть ей тебя можно видеть, а нам нет? — Пушкарёва смотрит на девушку, что останавливала её. Рыжая красотка с невероятно голубыми глазами скрещивает руки на груди. И парень, едва ли старше Феди.              Они двое выглядят как герои древнегреческих мифов.              — Она дорогой человек.              — А мы так: не пришей кобыле хвост? — с обидой.              — Нет, всё не так.              — А как? Твоя девушка, о которой мы ни сном, ни духом…              — Не девушка, — вклинивается Пушкарёва.              — … плевать. Ей можно, а нам нет? — У Кати флешбэки. — Она важнее нас?!              Катя снисходительно смотрит на Федю, которого буквально зажали в угол. А он, оказывается, тоже может быть «неловким» в общении.              — Не думаю, что вы движетесь в правильном направлении.              — Заткнись, я не с тобой…              — Ира!              — Что?! — взрывается девушка, раскидывая руки в стороны.              — Во-первых, я не его девушка. Во-вторых, перебивать некрасиво, хотя едва ли вам есть до этого дело. В-третьих, у нас была договорённость вчера, а он, получается, её не выполнил и чувствует угрызения совести. Да, Федь? Но мало того, что он «подставил» меня, так ещё и то, что собирался мне рассказать, я узнаю не так, как он хотел и по итогу его всё это расстроило, верно?              — Верно.              — Но это не повод так вести себя с людьми, которые о тебе беспокоятся, — назидательно говорит Катя.              — Не отчитывай меня как мама.              — А ты не веди себя как ребёнок.              Федя приподнимается на кровати, подтягивая себе под поясницу подушку.              — Был неправ. Но. Я серьёзно сказал им не приходить. Подумаешь полоснули пару раз и не такое бывало!              — Да тебе что в лоб, что по лбу, старший лейтенант Коротков! —взрывается Ира.              — Старший лейтенант?.. — переспрашивает Катя, переводят взгляд с девушки на него.              — Коротков, — заканчивает Федя.              — Ха, — и сколько превосходства было в этом «ха», — дорогой человек, который ничего о тебе не знает!              — Если не хочешь, чтобы я начал спрашивать с тебя по уставу почему во время проведения операции ты не выполнила те требования, которые были тебе поставлены – помолчи.              Катя устало вздыхает, облокачиваясь на спинку стула. Коротков открывается ей с совершенно новой стороны. И она даже не может сказать точно, что думает по этому поводу.              — Да потому что ты опять занялся своеволием!              — Ира, — с нажимом, — рабочее – на рабочем месте.              — Правда, Ир, думаю, он и сам всё знает, — наконец подаёт голос парень, который всё это время стоял тихо.              — А… — начинает Катя, а Федя перебивает.              — Прости, но давай я сначала вас представлю. Терехова Ира – моя напарница, Лебедев Никита – друг и коллега. Если что, то его белокурые кудри натуральные. Пушкарёва Катя – подруга и, частично, коллега, но в другом месте.              Они друг другу кивают, но неловкость не проходит.              — А зачем было уточнение о его кудрях?              — Частый вопрос, — объясняет Никита. Катя смотрит в его глаза и понимает, что там даже зрачок не видно, настолько карий цвет радужки.              — Кстати о другом месте, — вспоминает Пушкарёва, — как так получилось, что ты и тут, и там?              Федя пожимает плечами.              — В Зималетто неофициально, это была договорённость с Павлом. Сомневаюсь, что Жданов знает. С бухгалтерией всё улажено. И я не один курьер, просто более заметный.              Никита и Ира, взяв пример с Кати, подошли к ним ближе и сели на свободную кровать.              — Так она в курсе? — уже спокойно интересуется девушка, собирая свои волосы в пучок.              — Нет.              — В курсе чего?              — Причины его работы там, — отвечает Никита, помогая Ире.              — Из-за Маши?              — О-о-о, нет. Даже не говори об этой… — кажется она старается подобрать приличное выражение, — курице! Которая только и делала, что пользовалась им.              Катя переводит на Федю взгляд: — Не из-за неё?              — Эм, — Коротков чешет затылок, — сложно всё. Скажем так, изначальная причина почему я туда пришёл – не Маша, но из-за неё задержался.              — И какая же… причина? Только не говори… — Коротков вопросительно выгибает бровь, — ты кого-то ловил?              Никита не сдерживает удивлённое «о-о-о».              — Ну…              — Ты же помнишь? У меня отец бывший подполковник. Что-то да понимаю.              Коротков выдыхает.              — Если кратко, то была попытка убийства между сожителями. У нас была лишь примерная наводка, фотопортрет составлен не совсем корректно, поэтому пришлось потратить время на идентификацию личности. Отметая разные варианты, мне нужно было найти «нашего пациента».              — Он же был не из офиса?              — Нет, это с производственного этажа. Мастер был один. Я всё сделал тихо и быстро, даже Павел не узнал, а уходить прям через месяц посчитал подозрительным. Мол, шастал тут по всей компании, вынюхивал. А потом познакомился с Машей и пропал.              — Обалдеть, — только и выдыхает Катя.              — Только никому.              — Ты благодаря работе узнал, что я в субботу была не дома?              — Заметила-таки? — Коротков едва смеётся, а затем хватается за живот, морщась. — Каюсь, виноват.              — Он мне тогда все уши прожужжал, чтобы я срочно пробил по номеру, — Никита решил спалить всю контору.              — И ты собираешься уходить из Зималетто?              — Ты на неё посмотри, — шутливо кидает Федя, принимая более удобное положение на кровати. — Уже меня выгоняет.              — Совмещать такие несовместимые работы – чокнуться можно.              — Можно, но как видишь я справляюсь.              — Из-за Воропаева?              — В большей степени из-за него.              — Так тебе нужно докладывать о происходящем с Кирой?              — Нет, не совсем, мне нужно следить за Ждановым.              — Как будто Ветрова было мало.              — Ну, а он где? А Клочкова? Я с ним максимально удобно и удачно сработался.              — Как же он тебя завербовал?              — А? А я не рассказывал? — Никита и Ира начали громко смеяться. — Заткнитесь. Он сразу всё просёк, едва мы пару раз встретились. Не знаю, пробил меня по своим или где-то меня видел, но: услуга за услугу. Он молчит, я помогаю.              — У меня просто слов нет.              — Когда я… — он осекается, — когда мы были у твоего подъезда в субботу, Воропаев тогда подъезжал. Не знаю, что между вами произошло, но он приезжал. Видимо, волновался.              — Я знаю.              — Даже не сомневался. Вы же…              — Никакого «мы» у меня с ним нет.              — Пока что.              — Я ему не верю.              — И? Это как-то отменяет твои чувства?              — Какие чувс…              — Так-так, — заинтересованно вклинивается Ира, а Никита, если Катя правильно понимает, начал заполнять рабочую документацию, — неужели между вами любовный треугольник?              — Н…              — Он мог бы быть, но она меня отшила.              — Да хоть бы не врал, когда ты там признавался?              — Туше, но я хоть как-то вас пинаю.              — Слушай, пинальщик, без тебя разберусь.              — Без меня он бы… да пофиг, — он закидывает руки за голову, понимая, что ничего важного ещё не произошло и Катя всё ещё мало что понимает.              — Сказал «а» - говори «б».              — С этим к Воропаеву.              — Ля, а ты чего таким вредным стал?              — Всегда таким был.              — Вот уж не поспоришь, — хором подтверждают ребята.              — Так и что по итогу Воропаеву нужно от Жданова? — вспоминает Катя.              — Доказательства. Собираю портфолио его измен. Что? Зачем? Как он собирается это использовать - не знаю. Просто выполняю то, что должен.              Катя потирает виски. Слишком много информации на бедную неё.              — И после уйдёшь?              — А сама? — Катя часто моргает. — После того, как исправишь ошибки.              — Да, думаю, да. Но не могу сказать наверняка.              — Ребят, если что, подвезёте её домой?              — Без бэ.              — Хорошо.              — Уже прогоняет, — возвращает ему Катя.              — Я вас всех безмерно рад видеть, но, честно, я устал так сидеть и мне хочется поспать.              Они смеются, а затем, обнявшись с Федей, оставляют его отдыхать.              Когда Катя идёт за ними, то понимает, насколько много человек может скрывать и не показывать. Она словно не с Коротковым разговаривала, а с другим человеком. И она снова невольно проводит параллель между ним и Воропаевым.              — Ты прости меня, — произносит Ира, когда Никита задерживается перекурить, — я частенько резко высказываюсь. Но я не со зла, хоть так и может показаться.              — Всё в порядке. Думаю, если бы я была его напарницей, то тоже бы так себя вела.              — Дамы, садитесь, — кричит из-за спины Никита. — Ир, лови! —Пушкарёва едва успевает среагировать, а девушка уже словила ключи. — Прогрей, чтобы вы не на холоде стояли!                     ***              Ира оказалась очень общительной девушкой, которая даже предложила обменяться номерами и общаться в аське.              Удивительно, но как два человека, которые просто начали с ней общаться, смогли за короткое время привнести в её жизнь столько изменений?       Новые знакомства, интересные люди, новый опыт, поход в ресторан, езда на байке… И всё это за месяц с лишним, что она проводит с ними.              Катя с удивлением замечает, что не особо страдает от «нехватки» женсовета в жизни. Единственное, что осталось неизменным – Ольга Вячеславовна. Она продолжает здороваться, беседовать с Катей, словно ничего не произошло. Изредка Света может перекинуться с ней парой фраз, но остальные стойко держатся на стороне Маши.              — Рад, что ты прям сияешь от счастья, но, может, поставишь меня в известность?              — Коль, а как ты думаешь, я изменилась?              Зорькин отвлекается от монитора, в котором всё пытался что-то рассмотреть в Виктории, и смотрит на подругу.              — Улыбаешься чаще.              — А ещё?              — Не знаю, как будто тебе легче дышать стало? Не в смысле, что у тебя была астма и ты задыхалась. Просто… что-то есть… Влюбилась что ли? — вдруг озаряется парень.              — Да нет.              — А чего спросила? И вообще, что там в компании?              — Всё по-прежнему, но с некоторыми изменениями.              И Катя рассказывает ему всё, что произошло с Воропаевым, но только деловую часть их общения. Коля то бледнел, то радостно хлопал в ладоши.              — А я знал! Говорил же, что Жданов тот ещё подонок!              — Да-да.              — И что? Какие планы?              — Успешный выход коллекции и покрытие долгов, — отвечает Катя, увидев за окном огромные снежные хлопья.                     ***              Вчера после работы Катя заскочила к Феде, купила ему всяких вкусняшек, чтобы он не грустил. Хоть он и писал о том, чтобы после работы она не тратила время на то, чтобы приехать к нему, а ехала бы домой, отдыхать. Пушкарёва не могла так поступить.              Федя заботился и поддерживал её, поэтому она делала ровно тоже самое, что и он.              Разве что не подбадривала и не утешала поцелуями. Но объятия были.              Катя задерживается после работы. Ей до боли непривычно, что ей не нужно проверять не запер ли её Жданов, который, к слову, никаких телодвижений в её сторону не делает.              Её пальчики быстро стучат по клавишам, когда она подготавливает документы для второй части оплаты.              — Ты великолепно смотришься в своём кабинете, — ей даже не нужно поднимать взгляда, чтобы узнать, что это он.              — Вашими стараниями.              — Больше нет открыток и конфеток? Завяла любовь?              Катя перестаёт печатать текст и смотрит на мужчину, что вальяжно развалился на диванчике.              — Да. Меня это радует, но в то же время напрягает.              — Может, у них сменилась тактика.              — Может, — пауза. — Милко доволен тканями. Его восхищения целый день было слышно.              — Рад слышать.              Катя смотрит на мужчину, который вопросительно поднимает бровь.              — Я думала, что вы из-за этого ко мне зашли, — затем добавляет: — уточнить.              — В качестве извинений за мои слова я хочу позвать тебя в кино.              — Это…              — Не свидание. Конечно, нет. Я просто хочу побыть с тобой, поговорить, пообщаться, поухаживать. Сводить в ресторан, или погулять на набережной или в парке, или где ты захочешь.              — А если я не хочу?              Воропаев скидывает ногу с ноги, тихо поднимается и идёт к девушке. Катя никак не показывает замешательства, но внутренне уже готовится. К чему? Не знает, но от него можно всего ожидать.              Мужчина упирается ладонями в столешницу, наклоняется к девушке. Снова слишком близко.              — Скажи мне это глядя мне в глаза.              — А если я…              — Не это, — мотает головой. — Не вопросительно, а утвердительно.              — Не хочу.              Почти уверенно.              — Не хочешь что?              — Я… — его глаза завораживают, — не хочу с вами никуда идти.              Воропаев цепляет пальцами её подбородок, закидывает голову чуть назад и сладко – или ей уже мерещится – шепчет:              — В воскресенье в шесть я заеду за тобой. Напомни, чтобы я научил тебя держать лицо и не показывать эмоций. Ты отвратительная лгунья.              Катя и половины не слышит. Его духи, его близость, его голос…              Ага, аж два раза. Взяла и побежала.              — Я не хочу.              — Ты так очаровательна.              — Я не выйду.              — Я буду сидеть и ждать тебя.              — Ваше право.              Девушка медленно моргает, пока Александр «отпускает» свою жертву. Он ласково проводит подушечкой большого пальца по щеке, а затем упирается лбом в её лоб, но Катя очень быстро отстраняется от него.              — Синицкий скоро к тебе заявится. Имей в виду. Не показывай никому, даже Кире, что вы знакомы.              — Хорошо.              — Умничка.              ***              Выходные должны были пройти как обычно и внезапно изъявивший желание провести с ней время Воропаев не изменил бы её планы.              Он – нет, а вот Ира – да.              С того знакомства в больнице, Катя созванивалась и списывалась не только с Федей, но и его напарницей.              — Холодрыга, — стуча зубами чеканит Терехова, когда Катя выходит из транспорта.              — Давно стоишь?              — Минут двадцать.              — И чего так рано приехала?              — Профдеформация. Не люблю опаздывать. Федя выдрессировал. Раньше постоянно за это от него получала.              Катя осматривается. Она совершенно не знает, что задумала её новая подруга.              — Идём за мной, — Ира хватает Катю за руку и ведёт в сторону огромного торгового центра.              Пушкарёва не очень любит такие людные места, а потому идёт с неохотой, сомневаясь, что ей стоит туда идти.              — Не боись. Пусть кто пикнет, покажу ксиву и пойдут они лесом.              За почти неделю общения в аське девушка более-менее привыкла к странным словечкам и своеобразной манере разговора. Но всё равно она переживает: как бы они не нашли проблем на свою пятую точку.              — Федю в понедельник выписывают, — информирует Терехова, проводя Катю через огромную парковку.              — Да, он мне сказал.              — В Зималетто о нём не вспоминали?              — По его просьбе я сходила в бухгалтерию. У него отпуск за свой счёт.              Терехова кивает, а затем переводит тему:              — Мы собираемся его встретить. Ты как?              — Сложно сказать, только либо в обед смогу вырваться, либо после работы.              Если Воропаев не устроит внеочередную встречу.              — Н-да, лан, придумаем, — Катя почти привыкла к тому, как она сокращает слова.              Торговый центр внутри оказался не просто огромным, а невероятно огромным.              — Ты хочешь что-то купить? — предполагает Пушкарёва, осматриваясь. — Я, надо сказать, тот ещё советник.              Ира переминается с ноги на ногу и избегает Катиного взгляда.              — Да не, другое дело, — Катя вопросительно смотрит на Иру, которая, казалось, не знала как сказать.              — Говори прямо.              — Хочу помочь тебе. Не то чтобы меня что-то смущает и, разумеется, не то чтобы ты меня просила. Мы это как-то вскользь обсуждали. Просто ты весьма миловидна, жаль, что ты прячешь всё это.              Осознание медленно начинает приходить. Ира, запаниковав, говорит так быстро, словно строчит из пулемёта:              — Не-не, не думай, просто сменить очки? Причёску? Поискать одежду? Чисто девчачьи штучки. Но сперва: давай сходим, поменяем тебе очки?              ***              Катя сидит за свободным столиком на фуд-корте, ждёт Иру, которая пошла выбивать забирать заказ.              Впервые за последние несколько недель Пушкарёва чувствует себя выжатым лимоном, выполняя обычные действия.              Сперва они пошли в оптику, чтобы подобрать ей новые очки; потеря зрения у неё была «стандартная», поэтому дополнительных вмешательств в линзы не нужно было. Пока ей перепроверяли зрение, Ира насела на уши и предложила Кате немного изменить внешность. После «птицефабрики» Катя не собиралась делать ничего, что могло хоть как-то вызвать ту же реакцию, что и в прошлый раз, но Терехова-таки настояла и они зашли в парикмахерскую.              — Чего желаете, прекрасные дамы? — интересуется парикмахер, разворачивая кресло к ним.              — Этой красотке нужно добавить шарма и изюминки.              — Что-то экстравагантное?              — Нет-нет, только не такое, — протестует Катя.              — Как насчёт изменить длину или привести в порядок кончики?              Катя кивает; меньшее из зол. Но Ира, как узнаёт Пушкарёва, не Ира, если не настоит на своём.              — Прядку, м? В красный, к примеру? Или зелёный? Тебе под твои карие пойдёт любой!              — Не-не-не, — Катя начинает протестовать, но мужчина всё же находит ключик к ней.              — А почему? Какая причина? Почему именно нет, а не: почему бы и да?              — Вот-вот!              — Мне не пойдёт, — с горечью произносит Пушкарёва, в надежде, что от неё отстанут, но не тут-то было.              — Слабовато. Давай попробуем прядку? Либо тоником весь волос? Поверь, ничего ужасного не произойдёт. Если сильно не понравится – перекрасим через время, либо само вымоется.              — Вот, давай.              Катя понимает, что у неё нет аргументов, чтобы отказаться. «Не хочу» не слетает с языка, да и, справедливости ради, там и не появляется. Ей интересно попробовать что-то новое, но в то же время ей страшно. Прошлый опыт показал, что она сама совершенно с этим не справилась.              Но сейчас-то она не одна.              — Хорошо.              — Хорошо что? — уточняет парикмахер.              — Покрасить прядку в красный.              — А давай так: мы покрасим тебе волосы на пару тонов темнее, чем твой. Сделаем его более глубоким и с одной стороны сделаем красную прядку, м?                     Катя не смогла сказать нет, поэтому сидит с более тёмным цветом волос, красной прядкой и новыми очками и ловит странные взгляды, но, вроде, не «косые».              Она не хотела говорить «нет». Если уж совсем откровенно.              Поднос громко падает на стол; Катя вздрагивает.              — Боже, эти люди такие тормозные иногда.              — Думаю, дело ещё в том, что выходной день. Много заказов.              Ира кивает, оглядывая количество людей возле них.              — Чизкейк, латте, верно? — Пушкарёва кивает. Она пробует десерт.              Не такой.              Не такой вкусный, не такой сливочный.              Или дело вовсе не в чизкейке?              — Дальше по планам одежда, — информирует Ира, откусывая большой кусок круассана из которого сразу же течёт начинка, — да уж, джема они явно не пожалели.              Катя смеётся, правда уж. Не пожалели.              — Неужели моя одежда такая уж… страшная?              — Не страшная, — сразу же отвечает Ира. — Просто… немолодёжная. Быть может через время в моде будет винтаж, и ты такая: о да, детка, настало моё время, — Катя закашливается, — короче, ты должна цвести и пахнуть, а не чахнуть.              Пушкарёва соглашается. Она прекрасно понимает, что у неё нет ни малейшего шанса сбежать от этой рыжей бестии.              — О, ещё утюжок. Будешь кудри крутить.              — Я не умею.              У Иры такое выражение лица, словно Катя сказала вселенскую чушь.              — Научишься. Я помогу.                     Когда еда была доедена, Ира тащит Катю в знакомый магазин одежды. Честно говоря, после третьего или четвёртого, за сегодня, магазина, Пушкарёва перестала вчитываться в их названия. Она вообще перестала всматриваться туда, куда её вела девушка.              Ещё немного мешали очки. Сами по себе они были небольшими, прямоугольной формы с тёмной тонкой оправой, но вот глаза ещё к новым линзам не привыкли и Катю, будто немного укачивало, когда она резко поворачивала голову.              Несколько костюмов, платья, комбинезоны, футболки, джинсы, рубашки, брюки, пиджаки.              Ира, как сорока, нагребает всё, что в глаза бросается.              — Запомни одну вещь: в гардеробе должна быть база. Желательно универсальная. А потом миксуешь её и вуаля. Ты в ударе. О! Отлично! — Терехова заметила Катин взгляд. — Нижнее бельё мы тоже глянем.              — Господи… куда я попала? — выдыхает Катя, смотря на пышущую энтузиазмом девушку.              Интересно: это Федя на неё так повлиял или наоборот?                     ***              К вечеру Катя не чувствовала ног… да что там ног: всего тела. Её пакеты перевешивали то вправо, то влево, но она купила пару костюмов, платье, несколько однотонных футболок, брюки и джинсы.              Ей даже думать не хочется о том, сколько она потратила.              — Алло? — они стоят на улице возле торгового центра. — Никитосик, дорогой, ты сильно занят? В смысле смотря что нужно. Ты нам очень нужен. Да, нам. Мне и Кате. Родной, мы тут это… прошлись по магазинчикам, нужна помощь с транспортировкой нас красивых, но уставших домой. Нет, а что ты предлагаешь нам своим ходом? У нас сумки тяжеленные! Ну Никитося, ну солнышко… да, обожаю тебя! Ждём! Адрес скину эсэмэской.              Когда Ира сбрасывает звонок, назидательным тоном бросает:              — Учись, пока я жива.              А Катя невольно думает, что вне зависимости от того, кого бы она набрала Короткова или Воропаева, они оба бы приехали.              И с чего она так в этом уверена?              — Мне такое количество одежды некуда «выгуливать».              — Как это некуда? Ты там с Федей обсуждала какого-то Воропаева, пусть я и слышала его фамилию изредка, но знать не знаю кто он такой.              — Да я и сама, если честно, мало что о нём знаю, кроме того, что читала о нём.              И того, что успела увидеть лично.              — И поэтому Федя так однозначно намекнул на то, что между вами, — девушка поставила пакеты на асфальт, показывая жест указательным пальчиком в указательный.              — И что это значит?              — Связь. Шуры-муры. Любовь.              — Нет. Такого нет, — Катя хотела бы смутиться, но не получилось.              — Уверена?              — Нет.              — Женщина, ты такая сложная, — шутливо бросает Ира, рассматривая дорогу в поисках машины Никиты, словно у того была машина времени, чтобы за пару минут оказаться здесь.              — Он не легче.              — Тогда вы подходите друг другу.              — Он из тех, кто ищет лёгкий секс без обязательств. Спал с одной из наших сотрудниц. Но ты, наверно, подумаешь, что он тогда со мной забыл?              — Нет, почему?              Катя смотрит, как Ира пытается ловить языком снежинки.              — Ты же знаешь, что снег грязный?              — Не нуди. А вообще: просто присматривайся и выжидай. Никто же не говорит тебе прыгать к нему в постель только потому, что он соизволил на тебя посмотреть, — Катю задевает слово, но Ира продолжает. — Ты можешь даже с Федей попробовать. Он, вроде как, заинтересован в тебе. Не могу сказать насколько он погряз в чувствах и погряз ли, но… определённо что-то есть.              — А потом бегать от одного к другому? Это не по мне.                     ***              Катя невольно свернула разговор, который сама же и начала. А через время подъезжает машина. И первое, что говорит Никита, когда видит Катю:              — Она на всех плохо влияет.              — Ты хочешь сказать, что Катя плохо выглядит? — насупившись, кидает Терехова.              — Нет, — мягко отвечает парень, — она хорошо выглядит.              — А чё тогда начинаешь?              Чтобы не смотреть их ссору, Катя спрашивает:              — А куда пакеты?              — Давай мне, а сама садись.              Ира цокает слишком громко.              Всю дорогу Катя молча смотрит в окно, пока Ира на переднем трещит без умолку с Никитой. Вот что-что, а она, если верить Катиным наблюдениям, быстро отходит от ссор.              Терехова влюблена в него, но, по её словам, он просто непрошибаемый.              Катя с этим не согласна.              Даже опустив то, что он примчался к ней сейчас, чтобы подбросить до дома, он смотрит на неё так, словно она единственное, что он видит.       Голос Никиты становится мягче. Катя уловила это ещё тогда, в больнице и после в машине, как меняется тон, когда он говорит с ней. Как меняется выражение его лица… как…              И она совсем не думает о Воропаеве.              Совершенно.              Ладно, возможно – но только возможно – он всё же заскочил к ней в мысли, но только лишь из-за того, что она не может не сравнить их взгляды.              Катя настолько абстрагировалась от окружающей действительности, что даже не знает, что Ира обсуждает с Никитой.              Ещё утром Катя была уверена в том, что никуда не пойдёт с Воропаевым и куковать ему долго под окнами её квартиры, но сейчас… после тех изменений, что привнесла Ира (и не только она) ей хочется…              Впервые в жизни хочется дать себе волю.              Пойти одетой иначе, накрашенной, но не так, как тогда, попытаться флиртовать, но не позволить перейти черту.              Ей хочется поиграть с Воропаевым. Расколоть маску и увидеть, что прячется за ней.              Она хочет для себя узнать: было ли притворством всё то, что он говорил и делал для неё.              С ней.