Птичка

      Любые изменения неизбежно ведут к тому, что привычные, устоявшиеся вещи претерпевают трансформацию.              Всегда очень легко решаться на что-то непривычное, нетипичное для себя на эмоциональном подъёме, а когда он заканчивается, приходится справляться с осознанием последствий.              Запоздало. Но приходится.              Никита предложил помочь занести вещи домой, но Катя отказалась. Не потому, что ей было легко все те пакеты тащить, а потому, что примерно знала…, предсказывала реакцию родителей.              Федин голос, набатом стучащий в голове, звучит вовремя.              За всю жизнь Катя лишь раз жила отдельно от родителей – в Германии. Самостоятельность, вольность, приятное одиночество, независимость.              Сейчас она уже и забыла это ощущение, ведь вернувшись в Россию, родители снова насели на неё так, что она «откатилась» назад и снова стала той Катей, которой когда-то была.              Из более-менее взрослой самодостаточной девушки, она стала снова маленькой Катей: неуклюжей, неловкой, потерянной и не способной рисковать.              Словно только такой она может быть.              Прохладный воздух обдувает лицо; она морщится, старается скинуть снежинки с ресниц. Катя продолжает сидеть под подъездом, оттягивая момент возвращения домой.              В Германии у неё была подружка. Возможно, это было весьма громкое слово; просто вместе снимали квартиру.              Катин стиль одежды немного изменился в то время: не было стареньких костюмов, больших очков, непонятных сумок. Она смотрела на коллег и пыталась найти нейтральный для себя вариант одежды, чтобы не выделяться в негативную сторону, но и не слишком привлекать внимание.               Спустя первые полгода Линда повела её в клуб, где она увидела другую, наполненную страстью жизнь. Уходила Катя, к слову, одна: Линда подцепила себе какого-то горячего испанца и пропала на все выходные.              А Катя до сих пор помнит тех свободных, независимых, вольных женщин.              Прекрасных, невероятных.              Сотканных из красоты, страсти и самой жизни.              Она не оценивала их с точки зрения внешности. Это всё вообще было не про физическую красоту. Нет. Это было о… другом.              Невидимом.              Эфемерном.              Бросающемся в глаза.              Пушкарёва поймала себя на мысли, что, когда смотрела на девушек в весьма открытой – папа бы сказал вульгарной – одежде или бурно флиртующих с мужчинами: она не думала о них плохо. Нет. Совершенно. Катя не хотела никого осуждать и более того самого осуждения и не было.              Была свобода.              Лёгкость.              Независимость.              А ещё много зависти. И белой, и чёрной, но где-то глубоко в душе, так глубоко, что Катя и сама её не осознавала.              Пушкарёва знала с детства – отец (да и мать) выгравировал это в ней – ей нельзя вести себя неподобающее.              Вот только это «неподобающе» имело весьма размытые границы и менялось в зависимости от ситуации. Весьма удобно: то нельзя надевать слишком яркую одежду – привлекает ненужное внимание, то, наоборот, чего так серо и блёкло оделась – мы же не на похоронах.              Катя горько усмехается, пытаясь сфокусировать взгляд на растаявших на линзах снежинках.              Неподобающе было гулять и дружить с мальчиками. С Колей можно было. Да и то к нему были вопросы, а отец изредка, прикрываясь юмором, опускал Зорькина в Катиных глазах. Дескать, смотри, вон какой: ни рыба ни мясо.              Неподобающе высказывать неугодное мнение.              Неподобающе заглядываться на парней.              Неподобающе вести половую жизнь до свадьбы.              Неподобающе жить не так, как хотят родители.              Катя в Германии поняла, что проблема была далеко не в мальчиках, а в том, что родители не могли поговорить с ней на важные темы: будь то менструация, секс или нежеланная беременность.              Из-за страха и волнения родители просто обрубили всё, чтобы не контактировать, чтобы не произносить слова, которые считали постыдными, которые, как иногда казалось Кате, оскверняли их души.              Они не донесли до своего ребёнка простые вещи, которые должны знать все.              Но в мире существует негласное правило: чему не научили дома, научат на улице.              Катя понимает.              Прямо сейчас.              В моменте.              Я так больше не хочу.              Эта мысль настолько сильно бьёт в темечко, что хочется закричать. Хочется громко рассмеяться, а затем, крепко обняв себя за плечи, рыдать.              Она предпочитает не думать о том, сколько потеряла из-за зашоренности и «воспитанности» родителей. Бог с ними, с парнями. Но просто друзья? Возможности? Опыт?              И даже сейчас к друзьям её ведут мужчины – Александр и Федя.              Нервное напряжение отдаётся в мышцы и те заставляют конечности дрожать. Катя знает, что стоит ей только зайти, то всё начнётся.              То, чего она старательно избегала, то, чего она боялась и то, что она меньше всего хотела видеть.              Птицефабрика тогда не была замечена родителями. Катя ловко приврала, что ей испортили одежду и поэтому одолжили эту.              Линда как-то сказала: подруга, за своё место под Солнцем нужно бороться. Катя по наивности подумала, что она о мужчине, из-за которого нужно другой вцепиться в волосы.              Но нет. Сейчас она понимает истинный смысл этих слов.              Конфликта не избежать. Сейчас – пан или пропал.              Вот только ей всё равно не хочется ссориться с родителями, но она понимает, что это неизбежно.              Это необратимо.              Это рано или поздно должно произойти.              Катя давно не та, что была когда-то. Она изменилась внутренне, но родные не были к этому готовы. Старая одежда, которую на неё напялили вновь, приросла к телу, словно запрещая быть другой. Словно маска, обязывающая актёра отыгрывать только определённую модель поведения.              Только одна роль.              Выбранная кем-то.              Вспомни, какая ты была.              Катя выдыхает клубы пара, рассматривая свет от уличного фонаря. Капельки воды, они же бывшие снежинки, стекают вниз к оправе, размазывая и без того расфокусированную картинку.              Но, прежде чем начать всё это, она хочет себя подстраховать. Хотя бы попытаться это сделать.              Звонок идёт. От волнения потеют ладошки; она чувствует, как волнение стягивает внутренности в тугой узел. Катя надеется, что он не спит.              — Да… принцесса...? — голос сонный.              — Прости, разбудила? — виновато спрашивает девушка, продолжая смотреть на фонарь. Занятно: он настолько расфокусирован для неё, что чем-то похож на крохотное Солнце.              Слышится невнятное мычание, затем копошение.              — Нет.              — Как будто не слышно.              Федя чуть хрипло смеётся. Это кажется впервые, кроме родных и Коли, когда она слышит сонный голос мужчины.              — Я серьёзно, — в голосе пропадают сонливые нотки и Катя, на долю секунды, грустит об этом, — просто придремал. Если думаешь, что я тут отдыхаю, то нет. Работы мне подкинули даже сюда, — пауза, — что случилось?              — Я тут… — подбирать слова тяжело, даже с учётом, что Федя частично знает её ситуацию, — собираюсь важную тему обсудить с родителями.              — Так.              — Но они вряд ли этому обрадуются. Поэтому… эм…              — Принцесса.              — В общем…              — Ближе к делу.              — Федя…              — Почти тридцать лет Федя.              Загрузка операционной системы.              — Что? Сколько?! — вырывается у девушки. Она резко дёргает головой вниз из-за чего в голове немного всё плывёт.              — А ты сколько думала? — смеётся.              — Думала, что ты на пару лет меня старше.              — Технически, так и есть, — задумчиво бросает Коротков. Катя почти уверена, что он стучит указательным пальцем по губам.              — Погоди, а Ире… и Никите?              — Никите тридцать… блин… два что ли будет?.. Ирка старше тебя на два года.              — Очуметь, — выдыхает Катя.              — У-у-у, кто-то пересмотрел «Няню»? — услышав Катино «ой», продолжает: — Так, а вообще, что там ты хотела сказать?              — Эм…              — Опять началось. Прямо, Кать, — судя по звуку, он открыл какую-то газировку, — я не люблю… — пауза, — … вот этих иносказаний. Ты же знаешь.              Катя закусывает губу. Губа такая холодная, по сравнению с языком.              — В общем. Ты как-то упоминал об этом, я хотела бы воспользоваться твоим предложением.              — Которым? — на секунду девушка задумывается о том, сколько их было.              — Пожить у тебя, — еле, как ей кажется, выдыхает она.              Федя кашляет, кажется, подавился водой. Спустя какое-то время, извинившись, продолжает разговор:              — Что там за разговор намечается, что ты, вероятно, будешь на улице сегодня ночью?              — Лично расскажу, не хочу по телефону.              — Хорошо. Тогда я договорюсь, чтобы тебя пропустили.              — Зачем?              — А ты как собралась ключи от моей квартиры получить?              — Да я пока могу к Коле…              — Могла бы – мне не позвонила.              Вот же проницательный.              — Я буду с вещами.              — М-м-м, — тянет Коротков, — наберу Никиту.              — Не-нет, я такси…              — Больно богатая?              — Нет, но и человека беспокоить…              — С этим – я разберусь. Буду ждать звонка.              — Хорошо…              Они не прощаются; Федя сбрасывает звонок, оставляя Катю наедине с собой. Держа прислонённый телефон к уху, она снова смотрит на фонарь и думает.              За какие заслуги она получила такого замечательного человека?                     ***              Едва переступив порог, Катя натыкается на две пары пытливых глаз. Радость в их глазах сменяется удивлением, а затем озадаченностью. И на всё необходимо каких-то тридцать секунд.              Отец хмурится. Сразу же. Пушкарёва даже думает о том, что ей радость в его глазах померещилась.              Девушка знает, что они хотят сказать. Она слышала все их слова, когда поднималась в квартиру.              — И чё это такое? — отец кивает на пакеты.              Она поворачивает голову вслед за отцовским взглядом.              — Вещи, — накалять обстановку ответом «пакеты» она не хочет.              — И что же случилось с очками? Что с волосами? — постепенно его голос начинает грубеть.              Можно было бы сказать, что очки сломались, а на волосах тренировалась подруга.              Опять соврать.              — Решила образ сменить.              Честно.              Отец скрещивает руки на груди, хмурит брови, а губы сомкнулись в тонкую белую линию. Весь его вид буквально орёт недовольством. Мама же боязливо смотрит.              — И заделаться в какую-то шалашовку? — едко бросает Валерий Сергеевич.              — А когда мама в молодости начала краситься, ты ей также говорил? — Федя научил её, что лучшая защита – это нападение.              Елена Санна прикрывает рот рукой, глаза округляются то ли от страха, то ли от удивления. А отец таращится на неё во все глаза.              Верно.              Раньше были прецеденты, когда Катя ссорилась с отцом. Весь её сменённый гардероб из Германии одним днём, когда Пушкарёвой не было дома, был выкинут.              Одежда не была брендовой, не была излишне яркой или вульгарной.              Но отцу всё равно не понравилась.              Интересно, если бы она приехала в военном обмундировании… всё было бы хорошо?              — Так, Катюх, быстро дуй в ванну и вымывай этот ужас.              Катя вспоминает, как в тот вечер «сдирала» с себя птицефабрику. Как она желала увидеть себя без этого макияжа.              Сейчас же такого желания нет.              Катя в упор смотрит на родителей и понимает.              Осознаёт.              У неё есть пути отхода. Федя, Ира, да она даже уверена, что Александр и Дима помогут, если она попросит их о помощи.              Она больше не одна.              Ведь даже когда она ночевала у Коли, родители знали: где она, с кем она, что делает.              — Я заплатила деньги не для того, чтобы смыть их в водосточную трубу, — уверенно отвечает девушка. Даже слишком уверено, для той ситуации, в которой она находится.              — Ты за это ещё и заплатила?!              Катя не отвечает.              — Катенька… Катюш… — лебезит мягко мама, переводя взгляд с неё на мужа и обратно.              — Я не понимаю принципиальной разницы в том, как я выглядела раньше и сейчас. Я это всё равно я, — она пытается донести до родителей простую истину.              — Наша дочь не выглядела как профурсетка! — взрывается отец.              Где-то под рёбрами болезненно колет. Явно и очевидно, но не смертельно.              — А сейчас что-то изменилось? — Катя позволяет боли просочиться в голос.              Катя не реагирует на оскорбления.              Она привыкла.              Выпивший отец часто бросал и ей, и маме в спину всякие ругательства; особенно, когда был не в духе. Правда, потом делал вид, что такого не было. И Кате было неинтересно: действительно ли не помнил или делал вид. А в последний год такое случалось чаще, чем обычно. Быть может дело было в том, что к бутылке он стал прикладываться чаще.              Единственное, что от этого отвлекло – работа в «НиКамоде».              — Ты выглядишь не как наша дочь! Наша Катенька умная, красивая, прилично одетая, не расфуфыренная!              Она вскидывает бровь, не веря в то, какой вопрос она будет задавать.              — Другими словами – я сейчас не ваша дочь?              — Да!              — И меня такую ты не примешь?              — Да!              — Потому что?..              Отец открывает рот, чтобы ответить и сразу закрывает.              — Потому что ты должна вести себя иначе. И выглядеть тоже, — с нажимом, с той самой строгостью, что она всё детство слышала.              Если переводить на человеческий, то: либо ты ведёшь себя так, как нам нужно, либо…              — А когда ты начал пить… это куда относится?              Катя видит, как отец оторопел от её вопроса.              — Чего сказала? — тон уже не такой надменный.              — По твоей логике: неугодное поведение в нашей семье должно пресекаться, верно? Но что делать с тем, что мне не нравится твоё распитие алкоголя? Или это другое?              Катя видит, что отец медленно начинает закипать.              Защищаться.              Отныне она будет защищаться. Даже от самых близких людей, если того потребует ситуация.              — Я не алкаш!              — А я не шалашовка, — спокойно отвечает Катя.              — Да ты себя видела?!              — А ты себя, когда выпьешь? — он тушуется сразу же. — Какие-то двойные стандарты получаются.              — Лен, — обращается мужчина к жене, — я чёт не пойму, что у неё за друзья такие, что…              — Лучшие.              — Ты посмотри, ещё и перебивает! — взрывается отец, а затем чешет затылок. — Так, либо ты всё это возвращаешь в магазин, а ужас с лица и волос смываешь, либо…              — Можешь не продолжать, — обрывает.              Катя разворачивается, берёт пакеты в руки и уходит из дома.              ***              Сидеть рядом с Никитой неловко.              — Не переживай ты так, — приободряет мужчина.              — Второй раз побеспокоила, — виновато произносит Катя, вглядываясь в дорогу.              — Первый раз Ира. Второй Федя, но не ты, — он улыбается. Кажется, это впервые, когда Никита смотрит на неё. Да и, в принципе, общается именно с ней, а не Ирой.              Не удивительно, Тереховой же здесь нет. Была бы – весь фокус его внимания был бы на неё направлен.              Катя отстранённо кивает и уходит в свои мысли. Она, отчасти, ожидала подобного исхода событий, но, честно говоря, надеялась, что мама постарается вмешаться. Сделает что-то, да хотя бы скажет…              — Какая чистая дорога, — замечает Лебедев, останавливаясь на светофоре.              — Чистая? — недоумённо интересуется Пушкарёва, осматривая полосы.              — Мало машин, — объясняет. Никита долго и въедливо всматривается в Катю. Ей даже хочется спросить «ну что?». — Слушай, я не Федя, многого не знаю – считай, ничего – о тебе, но всё же скажу: ты действительно выглядишь… свежее? Не знаю, как точно сформулировать, это у этих двоих языки подвешены. В предыдущем образе… ты была, как задушенный двигатель…              — Что? — у девушки аж голос становится глуше.              — А-а-а… — Никита жмёт газ и чешет затылок рукой. — Двигатели в машинах разные. Есть те, которые нужно крутить на определённом количестве оборотов: ни больше, ни меньше, а есть те, которым похеру – чугунные, если интересно. Так вот. Но из-за того, что ты не даёшь ему работать на полную, то машина едет… задушено. Это всё понимается на ощущениях. Так вот и ты так же. Ты можешь выглядеть ещё краше, но ты этого не делаешь. Не знаю причин, но сейчас ты не кажешься задушенной.              Неловкое объяснение со странным комплиментом немного помогает Кате, и она улыбается.              — Ты всегда объясняешься на языке машин?              — Только по субботам, — шутливо бросает Никита.              Катя смеётся громче: — Значит мне повезло.              — Кстати, насчёт Феди…              — М?              — Я не знаю, где он живёт, так что не переживай о том, что он и дальше будет меня эксплуатировать.              Катя не понимает ровно секунду.              — Как так?              — Пусть у него и внешне образ шута, легкомысленного парня, но… на самом деле он – в рабочее время точно – очень серьёзный. За всё время работы вместе я ни разу не был у него дома. Даже когда он болел или получал ранение… он либо просто являлся так на работу, либо его можно было найти в больничке. Как ты видела, он не особо хотел нас тогда видеть.       — А почему? — Катя не спрашивала этого у Иры.              — Он не любит, когда его видят таким. — Никита крепче сжимает руль, хмурясь. — Подавленным, раненным… он всегда, как мне кажется, хочет выглядеть для других хорошо. Не только внешне, но и внутренне. Словно его ничто не может ранить или обидеть. Эдакая маска «со мной всё всегда хорошо».              Катя задумывается.              — Не думаю, что он ожидал тебя увидеть в тот день, но он не прогнал тебя. Мы с Ирой были уверены, что ты вылетишь из палаты, как пробка, но нет. Федя может быть грубым и резким, когда хочет, — Катя вспоминает, как он разговаривал с Машей возле лифтов. — Он слишком мягок по отношению к тебе. Это видно сразу, но… — остановка на светофоре, — не играй с его чувствами. Не знаю, что у вас там за треугольник. Но он никого не подпускает к себе слишком близко, а если и подпустил… в общем, делай выводы.              Катя настораживается.              — Хочешь сказать, что он намеренно всё выставляет так, чтобы я думала, что чувств у него ко мне нет?              Никита пожимает плечами.              — Тут я тебе ничего не скажу. Я не знаю, что у вас за взаимоотношения. Единственное, что отличает… гондон блять!.. — ругается Лебедев, быстро выкручивая руль и чудом не задевая машину, которая резко затормозила впереди. Катю же немного помотало по сидению, даже несмотря на ремень безопасности, в который она схватилась, — прости.              — Всё н-нормально.              — Так вот, о Маше он нам все уши в своё время прожужжал. Днём в Зималетто, ночью у нас, спал по два часа. Я не знаю, как он всё это выдержал. Видимо любовь поддерживала его мотивацию и всё такое, — он горько усмехается. — Конечно, его частенько прикрывала Ира или я, но он всё равно себя не щадил. А пото-ом, — он выделяет последнее слово, — мы увидели её отношение к нему. То с ребёнком посидеть, то денег занять, то отвезти, то ещё что. И понемногу он начал становиться собачкой на побегушках. Нас это злило. Мы часто ссорились. Но, видимо, его и самого это задрало, раз он послал – ура – её куда подальше. Но мы не знали о тебе. Он ни словом не обмолвился о том, что его заинтересовала другая девушка. Что его уже интересует другая.              — Может потому, что не интересовала?              — Или потому, что он не хотел, чтобы в его чувства лезли? — предполагает Никита. — Федя и понятный и нет парень.              — И ты всё это рассказываешь с целью?..              — Не хочу, чтобы ему снова было больно. Я не говорю о том, что ты это сделаешь, но… просто… повнимательней к нему и его чувствам? Он может говорить одно, имея в виду другое. Может маскировать за юмором свою боль. Он может делать вид, что с ним всё хорошо. Но его взгляд на тебя в больнице, который ты, вероятно, не заметила из-за многих обстоятельств… был иным.