Птичка

      Пока она идёт к палате, слова, сказанные Никитой, то и дело всплывают в сознании.              Слабоосвещённый коридор привёл её в тупик; Катя обречённо вдыхает. Она слишком устала сегодня, а перспектива бродить по корпусам больницы в поисках Короткова – вообще не утешала. Она разворачивается; по памяти идёт туда, откуда начала путь. Доходит до развилки палат и ищет указатель с номерами.              Его нет.              Прекрасно.              Она снова не там. И это чертовски злит. Пушкарёву в принципе многое сейчас злит: и ссора с родителями, и обидные слова отца, и собственная усталость, и осознание, что если бы она жила отдельно изначально, ей бы не пришлось (даже если не она напрямую это делала) напрягать человека, чтобы тот доставил её в больницу к тому, кто должен дать ей ключи от его квартиры, чтобы ей было где переночевать.              Слишком много лишних действий, а ведь всего лишь одно взрослое решение могло бы их перекрыть. Пресечь на корню, так сказать.              Девушка устало выдыхает, ведёт плечами, стараясь хоть так их размять. У неё ноет поясница и гудят от ходьбы ноги. Ей вообще начинает казаться, что ещё немного и включится режим автопилота.              А ищет она потому, что Федю перевели в одноместную палату из-за его бумажной работы, которую на него скинули.              Она бродит ещё минут десять, пока не натыкается на работника. Катя не знает, медсестра это или кто, но просит помощь и ей – о чудо – помогают. Она всего лишь не дошла один этаж до разделителя.              Этот суматошный день должен подойти к концу или она сойдёт с ума.              Пушкарёва тихо входит в палату: она меньше, но, как будто, уютнее или дело всё в тёплом локальном свете, что окружает парня. Федя сидит разбирает документацию, что лежит на кроватном столике.              — Привет.              — Прив… — Федя осекается, когда поднимает на неё взгляд. Его глаза округляются от удивления, а приоткрывшийся рот выдаёт тихое: — Ого.              Катя смущённо чешет щеку указательным пальцем, ставит пакеты и идёт к нему.              — Не идёт?              — Очень идёт. Но, — Коротков смеётся, а Катя садится на стул рядом с кроватью, — я не буду делать тебе комплименты. И. Не потому, что мне нечего сказать. Озвучивая их сейчас, я как будто бы подтвержу мысль о том, что «до» было плохо, а это не так.              Катя смеётся.              — Так что случилось? Как всё это, — он указывает рукой на девушку, — вообще произошло?              — Ира.              Коротков закатывает глаза.              — Ну да… мог бы и догадаться.              — А родители не приняли эти изменения. Нет. — Катя замечает изменения в его взгляде. — Такие ситуации уже были и до этого, просто тогда я пошла у них на поводу. А сейчас нет.              Интересуется тихо, вкрадчиво:              — Потому что?..              — Надоело, — удручённо шепчет девушка. — Я устала от того, что чувствую себя лягушонкой в коробчонке.              Как бы заканчивает за неё мысль:              — А деваться тебе некуда.              — Раньше так и было, — соглашается Катя. — Либо принимаешь их требования, либо ищешь другие пути, а у меня их тогда не было.              — И тут ты вспомнила обо мне.              — И не забывала, — с обидой, с усталостью, с обречённостью.              — Что тебя беспокоит?              Какой же он проницательный.              — Как ты всё это замечаешь?              — Потому что ты даже на меня не смотришь. И я вижу, что дело не в твоей усталости. Не переживай, я не думаю о том, что ты хочешь меня использовать и понимаю, что пожить у меня ты хочешь на первое время.              — Звучит всё равно не очень…              — Я же не против, значит всё в порядке, верно?              Катя внимательно вглядывается в его лицо. Всё тот же Федя. Как вообще можно что-то эдакое заметить во взгляде?              Коротков убирает столик на тумбочку. Замечает её вопросительный взгляд.              — Мне показалось, ты хочешь сесть ближе.              — Я тебе нравлюсь?              На долю секунды она видит его удивление, которое сразу же прячется за смехом.              — Конечно ты мне нравишься. Тяжело общаться и дружить с людьми, которые тебе не импонируют.              Вот оно.              — Я… каждый раз, когда проводила с тобой время так или иначе думала о том, что я предаю подругу, — объясняется Катя. — Не то чтобы мы с Машей общались очень тесно… Мы с Ирой сблизились больше за это время, чем с Машей… Маша…она в чём-то помогала, давала советы… как и все из женсовета, но сейчас я понимаю, что они были… не всегда правильными. Я думала о том, что у Маши к тебе что-то есть, просто она…              — Сомневается? — подсказывает.              — Нет… — Катя машет головой. — Не нагулялась, что ли. Но затем я увидела, что она не против использовать тебя тогда, когда ей это удобно и выгодно…              — Я это позволял, — спокойным тоном отвечает Федя. Таким, словно Катя вспоминает историю из его детства, которая сейчас его уже не волнует.              — Вот именно. И я начала думать, что и я просто пользуюсь твоей добротой, — сипит Катя; бессознательно она примерно так и думала о себе, лишь изредка позволяя мысли просочиться в сознание.              — Это не так, — твёрдо отвечает Федя.              — Я ничего не даю тебе взамен.              — Я ничего и не прошу.              — Это неправильно.              — У друзей всегда так.              Катя понимает, что Федя специально увиливает. Ни его взгляд, ни его голос… ничто из этого не выдаёт его мыслей.              — Когда мы целовались… мне нравилось. Мне было приятно, не было страшно или некомфортно. Я… побоялась того, что не смогу смотреть ей в глаза. — Катя замолкает. — На днях она спросила каково это увести парня. Кинула, что ты меня используешь, чтобы она ревновала.              Федя закатывает глаза, кладёт правую руку ей на щеку и поворачивает её голову к себе, заставляя сесть на кровати в пол-оборота. Слишком близко к нему. Между их лицами дай бог сантиметров тридцать.              — Ближе.              Пушкарёва пересаживается ближе к нему.              — У тебя в голове сейчас каша, — тихо выдыхает парень, всматриваясь в её глаза. Он проводит пальцем по нижнему веку, замечая, что кожа покрасневшая.              — Даже если так.              — Кать… — слишком мягко звучит его «Кать», — со мной всё будет в порядке, даже если ты будешь с Воропаевым.              Он, наконец, отвечает. Смотрит серьёзным взглядом.              — Я… запуталась. Воропаев он… с ним…              — Не так, как со мной? — предполагает, позволяя себе грустно улыбнуться.              Кате больно.              — Н-наверно.              — И ты запуталась в том, что чувствуешь? — Федя поглаживает скулу большим пальцем, вычерчивая крохотные круги. — Со мной не можешь избавиться от Маши, которая осудит, а с ним от своих страхов?              Катя молчит, сжимает губы. Это в деле его профессионализм или он сам по себе настолько хорошо разбирается в людях?              А ведь точно… что-то такое он ей говорил, она ему ещё тогда сказала, что радар забарахлил на Маше.              — Ты хочешь распутаться? — кивает. — Вы с ним?.. — отрицательно мотает головой. — Совсем?              — Он просто флиртует и иногда как будто подходит к грани и всё. Недавно хотел поцеловать.              Федя удивлённо вскидывает бровь.              — И как?              — Я не позволила.              — Почему?              — Не хотела. Тогда было не до этого… да и… в общем почему я плакала тогда. Мы были в ресторане – не одни, там был ещё его друг – и он бросил фразу: поздравляю, кто-то на тебя посмотрел.              — Подразумевая меня?              — Да.              — Меня не то чтобы задело это. Сказал и сказал. Все мы знаем, что Воропаев мастак ядом плеваться. Мне больше не понравилось, что там был и Дима, который не обязан был это слушать. И что тебя выставили в дурном свете. И всё это… навалилось.              — Приревновал.              Катя скептично выгибает бровь.              — Он не любит меня. Он… заинтересован… возможно, начинает влюбляться. Или я ему просто симпатизирую. Я не знаю, но это всё… просто его прихоть. Я думаю о том, что он всё это делает чисто для того, чтобы удержать меня, чтобы я продолжила ему помогать.              — У тебя и выбора-то нет. Это раз. Два. Ты свою собственную неуверенность… неверие в то, что тебя можно любить накладываешь на его действия. Это не он «не любит тебя». Это ты боишься в это поверить. Это ты боишься признаться самой себе. И свои чувства этим неверием стараешься загасить.              У девушки всё внутри переворачивается. Сердце начинает выбивать бешеный ритм. Она поджимает губы, сминает рукой простынь и отводит взгляд.              — Возможно ты прав. Поэтому я хотела бы понять, что это: образ или реальность.              — А мои чувства тебе зачем? — шутливо интересуется Коротков, продолжая гладить Пушкарёву.              Мягко и нежно.              Успокаивающе.              — Я не влюблена в него. Возможно, у меня к нему такая реакция из-за… в общем… кинули собаке кость.              Федя не верит, но не озвучивает.              — Ты о его внимании? — кивок. — А со мной что?              — Хочу понять.              — Ты понимаешь, что это значит?              Кивает.              — Предлагаешь быть парнем, которому наставят рога? — ни капли недовольства в голосе.              — Нет, — тихо шепчет.              — Чтобы разобраться в этом тебе нужно и со мной, и с ним зайти дальше простых разговоров.              Она вспыхивает, соскакивает с кровати и обхватывает руками голову.              — Прости, прости. Я просто несу бред…              — Сядь обратно.              — Забудь всё, что я говорила. У меня помутнение рассудка из-за усталости.              — Катя.              — Господи, как мне это в голову-то пришло?!              Федя кое-как хватает её за край одежды и тянет к себе. Она плюхается рядом с ним, но ещё ближе, чем было до этого.              — Я не сказал, что я против.              — Ты хоть сам понимаешь, что это значит? — возвращает Катя.              — Знаю. Значит, что я выбираю сделать и сожалеть, чем не сделать.              — Тебе может быть больно.              — Как и тебе. Не стоит думать, что ситуация плоха только в мою сторону. Мы можем зайти дальше и понять, что нам что-то «не то». Не только тебе, но и мне.              — Но Маша…              Вспомнила блин.              — Маша в Зималетто. Кувыркается с Малиновским, деля его с Клочковой. А может у неё не только Малиновский. Думаешь, она хоть раз задумывалась о моих чувствах? Нет. Думаю, я ещё до твоего прихода что-то начал понимать, но по инерции продолжал. Пока меня просто не довели до стадии «да пошло оно».              Коротков обхватывает Катино лицо.              — Кстати, может дело ещё в том, что я не сильно напираю?              — Что? — ответа не следует, словно вопрос он задал сам себе.              Федя незаметно перемещает одну руку на её затылок и быстро тянет к себе.              Доля секунды. А Катина рука упирается в его грудь. Она даже сама не успевает понять, как отреагировало тело.              — Себя не обманешь, — выдыхает Федя, осторожно притягивая так, чтобы её голова легла ему на грудь. — Видишь ли твоя реакция на меня может отличаться в зависимости от твоего настроения, от эмоций, что ты испытываешь, от цикла, от возбуждения. Я могу зайти дальше и дать тебе эту «проверку», но вряд ли она доставит хоть кому-то из нас удовольствие. Приведёт это всё к тому, что мы отдалимся, а я этого очень не хочу. Я ведь… тоже подвержен разного рода эмоциям.              — Прости, я… — Федя гладит Катю по голове, второй рукой обнимает.              — Не извиняйся. Тут не за что просить прощения. Я тоже не могу сказать, что испытываю, как ты говорила, романтические чувства. Ты очень дорога мне, и я не хочу терять тебя из-за импульсивности, из-за взбудораженных гормонов. Но, даже если с Воропаевым не пойдёт, я всегда могу тебя утешить.              Катя не сразу понимает, что Коротков имеет в виду под утешением, пока не вспоминает его эксклюзивный способ.              Она закатывает глаза.              — Но как мне распутаться?              Не Коротков Федя, а знаток девичьих сердец.              — Перестань смотреть на него, как на акционера Зималетто. Просто мужчина, со своими странностями, со своими неуверенностями, а я уверен, что они есть. Разделяй личное и рабочее. Он неплохой, далеко неплохой человек. Думай и смотри на него, не как на Александра Воропаева, — Коротков произнёс его имя и фамилию чуть грубее, — а как на просто Сашу. Парень… мужчина, который имеет свои увлечения, который может долго и нудно о чём-то болтать, который любит эспрессо и походы в театр, к примеру. Он ведь уже, я уверен, начал показывать тебе обычного себя. Да и ты, как я понимаю, в ресторане с его другом хорошо проводила время, не как помощник и финансовый директор, — он прочищает горло и говорит с некоторой гордостью и неподдельным пиететом, — Катерина Валерьевна Пушкарёва, а была просто Катей.              — Легко сказать.              — Да и на практике всё легче, чем кажется. Это как вождение… — Катя смеётся ему в грудь, чуть сжимая пальцами ткань футболки, — что такое?              — Это Никитино влияние всё на примере машин объяснять?              Федя не отвечает, но смеётся вместе с ней.              — Вождение, да, — вспоминает он, — сперва тебе страшно сесть за руль. Мало ли что произойдёт, а потом ты просто едешь и всё. Изучаешь правила, привыкаешь к машине. И движешься вперёд. А ты водить умеешь?              — Ага, отец научил. У меня даже права есть.              — О, отлично, — Федя подтягивает Катю так, чтобы что-то шепнуть ей на ушко.              — Да ну ты чего?              — Просто попробуй, — Федя пожимает плечами. — Ничего страшного не случится.              — Да как ты себе это представляешь?              — О-о-о, — тянет Коротков, — поверь. Всё будет хорошо.              Катя задумывается. Идея-то, в принципе, неплохая…              — Кстати, насчёт неплохих людей… В Зималетто произошли изменения, — Федя отпускает Катю, и она садится удобнее.              — Какие же?              — Я перебралась в кабинет Ветрова. Воропаев подсобил. А ещё… Жданов толком ко мне не подходил, кроме решения рабочих вопросов.              — Думаешь, он что-то осознал?              — Воропаев предположил, что они поменяли тактику.              Федя выпивает воды, задумчиво рассматривает Катю. А затем выдаёт:              — Ну и хер с ним.              — Что?              — Забей. Твоя цель в другом – Зималетто, насколько я понимаю. То, что делает и не делает Жданов не твоя проблема. Если он снова к тебе полезет – только скажи. Никита и Ира быстро его в обезьянник оформят, если надо. И причину найдут. Но глобально – отомстишь ты ему в любом случае.              — Но я одного не понимаю, почему они вообще решили, что Зорькин плохой?              — Возможно, до Жданова дошла какая-то неточная информация. Либо же просто услышал слухи, которые распускал женсовет. В любом случае, что бы не стояло за этим, это была его ответственность и выбор.              — Да, — выдыхает Катя.              — Ладно. Вставай, — Катя послушно выполняет просьбу и очень удивляется, когда за ней встаёт Коротков.              — А ты зачем?              — А ты как ко мне домой собралась попасть? — буднично интересуется Коротков.              — Ключи и такси.              — На байке.              — С ума сошёл? — сказать, что Катя в шоке – ничего не сказать.              Федя весьма красноречиво смотрит.              — У меня всё тело задеревенело валяться тут.              — Ты ранен.              — Не настолько, чтобы целую неделю здесь торчать.              — Тебя не выпустят.              — Уверена? — а Катя знает этот его лукавый взгляд.              ***              Полчаса.              Катя уговаривала Федю остаться в больнице долгих полчаса. Коротков спорил, собирался плюнуть на всё и позвонить снова Никите, с чем Катя была категорически не согласна, пытался убедить. После всех препирательств, Пушкарёва покрыла все его аргументы одним своим и с чистой совестью ушла.              Выйдя на улицу, она набирает номер. Просто для проверки, всё равно собирается вызывать такси.              Ждёт и надеется.              На третий гудок она слышит тихое, почти сонное:              — Да?              Интересно, а он посмотрел на экран телефона или ответил на автомате?              — Саш, мне нужна твоя помощь. Забери меня.              Проходит пара секунд.              — А где твоя машина, Кир? Ты время видела? Почти одиннадцать.              Девушка вдыхает полной грудью, прежде чем ответить:              — Это Катя.              Повисает долгое молчание; Катя успевает выйти с территории больницы и проезжающие мимо машины разбавляют тишину.              — Где ты?