Птичка

      Воропаев просыпается рано. Слишком рано для себя, да и для выходного дня тоже, учитывая, что лёг он уже сегодня. На приготовление утреннего кофе уходит не так много времени, но этого хватает, чтобы он снова принялся анализировать происходящее с одной необычной девушкой.              Саша давно смирился с тем, что Катя для него уже давно не просто «секретарша Андрея», которую тому посчастливилось заиметь у себя.              По первое время ему не было дела до неё, а вот когда стало – это превратилось в определённую игру, проверку прочности Великой и Несравненной Катерины Пушкарёвой, которая стоически держала оборону крепости Жданова.              Казалось бы – его человек, не сможешь ничем пронять. Сдавайся. С Клочковой, в этом плане, всё было куда проще, но и одновременно с тем скучнее. Всё, что она могла дать и давала – перестало интересовать. Приелось. Помимо физической близости не было ничего, что могло бы хоть на какое-то время удержать его, а когда он узнал о том, что она ещё и с Малиновским (чисто случайно услышал их разговор, стены в Зималетто картонные), то и вовсе лояльность к ней пропала. Нет, не собственник, но был риск, что она начнёт сливать информацию и на другой берег, либо морочить ему голову лживой информацией. А ему это было не нужно, поэтому самый оптимальный вариант – мягкое завершение «служебного» романа и бонус сверху на личные радости. Клочкову это удовлетворило и плевать, что она пару раз пыталась выжать из Воропаева ещё. Он быстро пресёк это ответственностью, о которой забыла Вика.              Первый момент, который подбил непотопляемое судно «Воропаев» был Катин ответ о верности, которой не существует. Его это удивило. Он, отчего-то, не сомневался в оптимистичности и розовых – непробиваемых – очках девушки, но она удивила его.              Второй момент, когда он пытался залезть к ней в компьютер и неоднозначно прижимал её к чёртовому столу. Признайся, Воропаев, проняло. Дух перехватило. Катя оказалась миниатюрной девушкой, от которой, надо сказать, приятно пахло зелёным чаем и цитрусом. Он сам себе не ответит: зачем он положил ей галстук на бёдра. Территорию метил, или что?              Третий и ключевой момент – птицефабрика. Его такое зло взяло, что из девушки сделали откровенного клоуна, что она совершенно этого не замечала, что ей приятней было слушать лживые лестные комплименты, чем его правду. Но это цветочки. Ягодки – её признание собственной ошибки и извинение перед ним.              Извинение перед Воропаевым.              Искреннее.              Впервые Саша посмотрел на неё, как на девушку, а не секретаря Жданова. Это началось ещё когда сидел в машине и думал: уезжать или нет, в лифте паззл просто сложился в голове.              Катя. Это была девушка, которая ошиблась, которая поверила не тем, которая хотела изменений, которая не знала, что с собой делать и как… быть.              Она отказалась принимать его помощь, но Воропаев настоял и его аргументы – как и всегда – были железобетонными.              А затем он и вовсе пропал.              Он понимал, почему Федя помог Кире, но Катина инициативность – его искренне удивила. Он же – чёрт возьми – враг. А она всё равно помогла.              Всё сложилось в его пользу. Фортуна буквально повернулась к нему. Он услышал интересный диалог, решил использовать это против Жданова. Это был идеальный момент, который Андрей сам же и преподнёс на блюдечке с голубой каёмочкой.              Водить Катю в ресторан – его чистая прихоть. Он уже тогда хотел ухаживать за ней, проявлять знаки внимания, привлекать к себе, показывать себя. Но решил, что ему нет нужды спешить. И не из-за того, что на неё никто не посмотрит. Нет.              Спешка ни к чему.              Но он действительно не подумал о том, что соперником может оказаться Федя. Воропаев, конечно, не рассматривал его в таком ключе, да и вообще был уверен, что всё под контролем, что он прекрасно владеет ситуацией, пока не понял, что она владеет им.              Он никогда не думал, что будет притворяться спящим, просто чтобы позволить девушке отдохнуть в машине и таким образом провести время. Никогда не думал, что будет переживать о том, поела ли она. Никогда не думал, что всё настолько уйдёт из-под его контроля.              Синицкий, зараза, воспользовался тем, что впервые Саша вёл себя, как влюблённый подросток, который узнал, что за девчонкой, которая ему нравится, ухаживает другой. Он не переживал о том, что Федя уведёт. В конце концов – это будет выбор Кати. И, как бы ни прискорбно говорить, он примет его. Даже, как говорил Синицкий, если счастье будет не с ним.              Он был абсолютно в этом уверен.              Ревновать Катю было необычно. Также, как и слышать её тыканье, которое после того вечера пропало, как и её «Саша». Не Александр Юрьевич, а просто Саша. Словно стена между ними разрушилась, а он, придурок, снова её построил. И как? Одним предложением. Одним чёртовым предложением. Даром, что Дима ему в челюсть не дал.              Но Катя сумела снова его удивить.              Когда он поднимал вопрос о том, что ей нужно переехать в другой кабинет – сомневался, что Катя поддержит идею при всех. Он не был уверен, но предполагал, что она свернёт разговор, чтобы решить этот вопрос потом лично с Андреем.              Но нет.              Его девочка выбрала его. При всех. При Андрее. Она выбрала его сторону.              А как красиво она смотрелась в своём кабинете? Не в той каморке. Воропаев краем уха слышал, как недовольный женсовет перемывал Кате все косточки. Всё же выкрутасы Феди не прошли даром. Но он рад, что эти лицемерные девицы перестали крутиться возле неё. На их фоне Клочкова как-то… приятнее выглядит? Она, пусть и глуповата, но честна, но не во всём… да и не всегда. Со своими заскоками, но всё равно уж лучше так, чем то, что делали они с Катей, позволяя ей так ходить по Зималетто.              Воропаев берёт кофе и идёт на лоджию. Морозный ветер пробирает; он отпивает кофе, а затем поджигает трубку.              Катя — необычная девушка. И теперь это комплимент. Личный. Персональный. От Воропаева.              ***              Саша провёл весь день в обдумывании всего происходящего. У него в голове постоянно звучали её слова.              Не верю.              Не верит во что? В его чувства, в сам факт их наличия, что она может заинтересовать мужчину, что это серьёзно?              Хотя, после её предыдущего опыта и неудивительно.              Вечером, приняв душ, Воропаев завалился в комнате и уснул под бухтение телевизора, где показывали какой-то стареньких фильм девяностых годов.              Будит его звонок. Он отвечает, не глядя на экран телефона, потому что знает, что единственные, кто может его беспокоить в это время суток – а именно ночью, – сёстры.              — Да?              — Саш, мне нужна твоя помощь. Забери меня.              Боже, что опять случилось?              — А где твоя машина, Кир? Ты время видела? Почти одиннадцать.              — Это Катя.              Воропаев трёт лицо свободной рукой, смотрит в телевизор и осознаёт, что там ответа нет. Понимает, что нужно посмотреть в телефон.              И в моменте всё соединяется.              — Где ты?              Ему позвонила Катя. Ночью. Судя по шуму, она на улице. Уже все дурные мысли, которые только могли прийти в голову – пришли и подкрепились визуальным рядом.              — Я… эм… на улице?              — Ты у меня спрашиваешь, где ты? Катя, почему в одиннадцать ночи ты не дома? Что, чёрт возьми, случилось?!              — На самом деле ничего такого, чтобы у тебя был такой обеспокоенный голос, — Воропаеву от этого не легче. — Знаешь, Саш, я так потерялась во всём и в себе в частности, что даже не знаю зачем я тебя набрала, ведь, в сущности, нужды будить тебя сейчас нет никакой совершенно. Это просто моя прихоть, продиктованная тем, что усталость толкает меня на сумасшедшие мысли.              Саша молчит, он понимает, что он ей нужен. Нужен рядом. Нужен прямо сейчас.              — Я заберу тебя. Пришли адрес эсэмэской.              Катя тихо угукает и кладёт трубку, а Воропаев собирается быстрее, чем когда-либо.                            ***              Девушка сидит на лавочке на ближайшей остановке, вглядываясь в ночную тьму.              Рискнула.              А что дальше? Боже, ей нельзя доводить себя до такой усталости, она начинает творить невесть что. Понятно и ежу, что ей нужно хоть с кем-то поговорить, желательно выплакаться, но почему именно Воропаев? Она же могла всё обсудить с Федей.              Потому что это не то.              И не потому, что Коротков знает её ситуацию, а потому что она уже может частично предугадать его ответы. Буквально в голове выстроить примерный диалог, а вот Воропаев другой. Его точка зрения, мироощущение, характер, отношение к жизни.              Вот только что говорить Катя не знает. Сама мысль о том, что он узнает куда, возможно, он будет её отвозить – сумасшедшая. Всё это настолько странно, что её желание позвонить ему Кате кажется той самой импульсивностью, о которой говорил Федя.              Пушкарёва замечает свет фар, поворачивает голову и видит подъезжающую машину. Воропаев выскакивает из машины, даже не глуша её, бежит к ней, хотя между ними, дай бог, метров пять.              Он выглядит взвинченным. Впервые за всё их знакомство она видит его таким. Даже когда он забирал Киру, он был более сдержанным.              — Привет.              Это явно не то, что он хочет услышать. Это читается по его взгляду, но он отвечает:              — Привет.              Мягко, почти ласково.              Катя не сопротивляется, когда он забирает пакеты, когда берёт её за руку и ведёт к машине, когда молча пристёгивает её, оказываясь слишком близко к ней.              Воропаев отъезжает от остановки и едет к ближайшей парковке.              Глушит машину и долго, очень долго и въедливо всматривается в Катю. Его молчания хватает минут на пять.              — Что случилось, Кать?              Воропаев видит только новые очки, всё остальное скрыто шапкой и шарфом. Она не знает, что хочет сказать, не может даже вспомнить, из-за чего набрала его.              Воропаев приехал к ней сразу же.              И это осознание заставляет её трепетать. Он собирался отказать Кире, когда думал, что это она звонила, но, когда понял, что это она – сорвался и приехал.              Ради неё. Для неё.              Девушка переводит взгляд на мужчину, который обеспокоенно – даже не пытается скрыть – смотрит на неё.              Мужайся, Катерина, это точка невозврата ваших отношений. Как раньше теперь уже точно не будет.              — Я поссорилась с родителями, — честно начинает Катя. — Затем ушла из дома. Мне не то чтобы некуда идти, но к Коле я не захотела, потому что он живёт рядом с нами. Я позвонила Феде, чтобы узнать: пустит ли он меня к себе, так как до этого упоминал, что поможет, и я могу какое-то время пожить у него. Собственно, я была у него. Он дал мне ключи, хотел отвезти меня сам, но я уговорила его остаться. Хотела ехать на такси и не знаю зачем набрала тебя.              Воропаев молча наблюдает за тем, как девушка изъясняется.              — Хочешь, чтобы я отвёз тебя к нему? — на долю секунды его взгляд меняется, а голос становится глуше.              — Знаешь, нет, не хочу, — Катя тупит взгляд. — Да и не горю уже желанием ехать к нему. Нет, я ценю то, что он сразу же предложил руку помощи, но… у него сейчас и без меня проблем хватает. Хоть он и говорит, что я не буду смущать его, но это обязательно будет. Он после ранения, а тут я, как здрасте среди ночи. У него своя рутина, привычки, быт, а я новая переменная, которая этому помешает.              Катя сцепляет руки в замок и гладит ногтями другие ногти. Пальцы холодные.              — Почему не позвонила мне сразу?              Пушкарёва знала, что он задаст этот вопрос.              — Одно дело попросить помощь у того, кто это уже предлагал и более того настаивал на сепарации от семьи, другое, когда дело касается того, с кем ты связан рабочими отношениями.              — И конечно же мы у Синицкого в ресторане обсуждали сугубо рабочие моменты, — поддевает Воропаев.              — Нет, но… ты же Александр Юрьевич, — словно это должно было объяснить ему её мысль. Катя и так чувствует, что очень косноязычно формулирует мысли, а тут ещё и необходимость изъясняться лучше не делает.              — Кать, отмазка, что мы враги, уже давно исчезла. Даже не тогда, когда ты решила принять моё предложение, и не тогда, когда помогла Кире, разве нет? Мне показалось, что ты, хоть немного, но увидела меня тогда, когда я пошёл проверять тебя после того, как наговорил о той, прости господи, птицефабрике.              — Так ты специально из-за меня вернулся?              — А это было не очевидно? Что ещё я мог… — он видит Катин недоверчивый взгляд, — ладно, зная меня, я много чего мог, но в тот раз я действительно банально не мог уехать, потому что думал о тебе.              — Верится с трудом, — отчасти лукавит, они с Федей уже обсуждали это, и тогда она задумывалась об этом поступке Воропаева, а затем Катя говорит тихо, — я устала, Саш, очень.              Воропаеву не нужно повторять дважды.              ***              Его квартира под стать тонам ресторана. И Пушкарёва предполагает, что это «родство» одна из причин, почему ему нравится Ноктюрн.              Катя осматривается. Гигантский шкаф-купе с зеркалом под потолок, просторный коридор и множество комнат.              — Трёшка. Если хочешь узнать: зачем холостяку такая огромная квартира, вспомни – у него две сестры.              — Да как бы… не моё это дело узнавать почему у вас такой аппетит на комнаты.              — Вас?              — Тебя, — исправляется.              — Прямо по коридору кухня. Не доходя до неё справа две двери: ванная и туалет. Слева дверь в гостиную, а оттуда в комнаты. Думаю, не потеряешься.              Воропаев сперва идёт в ванну, затем на кухню. Катя повторяет его маршрут на автомате. Он ушёл раньше, чем она успела снять пальто и шапку.              Катя умывается, рассматривая своё отражение в зеркале. Выглядит она лучше, чем ожидала, но всё равно вид очень уставший. Пушкарёва не знает, почему тихой квартире Феди предпочла общество Воропаева, но, отчего-то уверена, что Коротков поймёт. Нет, она не собирается жить у Воропаева, но прямо сейчас ей нужен именно Саша.              Пушкарёва заходит на кухню, Воропаев крутится вокруг чайника и роется в шкафчиках, а Катя облокачивается на островок, рассматривая его спину.              Непривычно.              Не костюм и даже не рубашка. Чёрная водолазка, джинсы. Вот уж точно просто Саша, а не Александр Воропаев.              — Я бы мог предложить что-то алкогольное, но ты, думаю, не захоч…              Он осекается, когда поворачивается к ней. Он практически не меняется в лице, разве что удивлённо вскидывает бровь.              — Идёт? — в её голосе ни грамма заинтересованности.              — Нет. И нет, не потому, что любое твоё преображение плохо по определению. Броско, вульгарно… тебе не подходит.              Катя горько смеётся.              — Я…              — Я и сама успела так подумать, — признаётся Катя. — Собственно это и было причиной ссоры. Когда мы с Ирой бродили… я знала, что на эмоциях что-то вытворю, но потом, когда шлейф эмоционального подъёма спал, я увидела, что это выглядит по-детски. Как бунтующий подросток. Более того, наверно, на подсознательном уровне знала, что я так себя веду.              — Иногда импульсивные решения самые лучшие. Даже если ты не оставишь этот цвет волос, ты использовала это, как инструмент, а значит это не было бессмысленно.              — Вероятно, так и есть, — соглашается Катя. — Чай готовишь?              Катя заглядывает ему за спину и видит небольшой заварник и баночки с чаем.              — Да, но, если хочешь, могу сделать тот коктейль, что ты пила в Ноктюрне.              — Дай угадаю, ты ещё и чизкейк купил?              Воропаев улыбается, мягко, едва заметно. Кате становится так приятно на душе от того, что он запомнил всё, что ей понравилось.              — Нет, ещё не успел приготовить.              — Приготовить? — Катя даже не скрывает удивление.              — Да, это не так уж сложно, — уверяет Воропаев, возвращаясь к чаю, но девушка замечает, как у него немного покраснели уши.              Катя задумывается. Она за всю свою жизнь редко что-то готовила; всё время это делала, да и делает, мама.              — Хочешь приготовить?              — А?              — Сейчас. Со мной.              Катя кивает, ей кажется, что вся усталость растворяется от нахождения Воропаева рядом. И нет, не физическая: тело всё ещё ломит, но вот морально словно стало легче.              — Возможно я испорчу всё, — предупреждает девушка, переминаясь с ноги на ногу.              — Не страшно. Приготовим ещё.              — Боже, ты серьёзно?              — Абсолютно. Я подготовлю тебе одежду, думаю, моя подойдёт. Кристина в прошлый раз жила у Киры и все свои вещи перетащила туда.              ***              Если с футболкой проблем не было, то вот в штаны Катя кое-как протиснула свои бёдра, но всё равно всё сидело вполне прилично. Наверно, даже излишне обтягивающе, но выбора не было. Да и что Воропаев там не видел? Ей уж точно нечем было удивить его в этом плане.              Когда Катя возвращается на кухню; на столе уже все ингредиенты почти подготовлены. Воропаев на весах отмеряет сливочное масло.              — Что делать, шеф? — интересуется Катя, замечая, как напрягаются его плечи.              — Просто Саша.              — Что делать, Саш?              Он нежно улыбается, показывает головой на пачки печенья. Затем, как бы невзначай, рассматривает Катю, расхаживающую по кухне в его одежде. Саша знает, что слишком откровенно пялится на неё, но продолжает делать это украдкой.              — Нужно измельчить в крошку.              — Он запекается же? — уточняет Пушкарёва.              — А ты как хочешь?              — В смысле?              — В смысле, мы можем приготовить классический американский чизкейк Нью-Йорк, а можем приготовить тот, что должен постоять в холодильнике.              — А что проще?              — А что хочешь ты?              — А какой был в Ноктюрне?              — Классический.              — Тогда давай его.              Саша кивает, затем указывает Кате на фартук, намекая на то, чтобы она его надела.              Пока девушка измельчает печенье вручную, Воропаев смотрит на неё, подперев рукой щеку.              — Радость моя, а ты так и собираешься крошить их руками? У тебя скоро мозоли на пальцах будут.              Катя ничего не отвечает, потому что она уже начала чувствовать, как печёт кожу на подушечках пальцев и по бокам. Она старается не думать об его обращении к ней.              — И что мне надо делать? В пакет положить и скалкой?              Саша хохочет.              — Скалка была бы неплохим вариантом, но ты могла бы и использовать блендер, который стоит на столе.              Пушкарёва переводит взгляд на стол, внимательно вглядывается и замечает его. Стоит рядышком, включённый в розетку.              — Мог бы и сказать.              — Не знал, что у тебя минус шесть. Запомню.              — Саша!              — А?              — Не беси.              — И не начинал даже.              Катя очень громко фыркает, а Саша громче смеётся.              Измельчать печенье становится проще, в разы, а пока она этим занята, Саша смешивает творожный сыр, экстракт ванили, лимонный сок и перемешивает венчиком.              — Почему не миксером?              — Чтобы не было пузырей. Получится вид сыра, а не плотной массы.              Катя кивает.              — А ты давно готовишь?              — Сколько себя помню. Знаешь, эти редкие моменты, когда мама или бабушка что-то готовят на кухне, ты откладываешь все свои дела, просишь включить канал с мультиками и растворяешься в моменте, делая вид, что помогаешь.              — Крал тесто?              — А кто не крал? — смеётся Саша. — Подворовать любую еду в процессе готовки – классика.              — У меня мама не любит, чтобы ей на кухне мешали. Можешь сидеть, смотреть телевизор или разговаривать с ней, но вот процесс она не доверит, поэтому максимум, что я могу приготовить: яичница и хорошо, если не спалю, салат какой-нибудь и бутерброд, а ну и чай или кофе.              — Это всё поправимо, было бы желание. А теперь погрей масло в микроволновке. А затем смешай его с печеньем. И поставь лучше на разморозку, а то масло стрельнет.              Пока масло медленно растапливается, Пушкарёва засматривается на Сашины руки. Она не сразу заметила, что он тоже переоделся в домашнюю одежду, видимо, когда она переодевалась в ванной.              Пока Саша добавляет в массу яйца и продолжает медленно размешивать, Катя смешивает мягкое масло с печеньем.              — Когда закончишь, поставь разогреваться духовку и возьми форму. Утрамбуй печенье, делая бортики, а затем в духовку на десять минут. Духовку на двести градусов.              Катя кивает.              — А, и добавь мускатный орех в печенье, немного, на кончике чайной ложки.              Выполнив всё, что просил Воропаев, девушка начинает утрамбовывать печенье.              — Оно падает.              Саша бросает взгляд на то, какой высокий бортик она пытается сделать. Затем подходит к ней со спины, параллельно её рукам протягивает свои и начинает менять бортик.              — Не обязательно делать его таким высоким, у тебя дно получается из-за этого тонким, а это не очень хорошо…              Катя замирает от такой близости; аромат его парфюма, смешанного с запахами кухни ударяет в нос, а ощущение его настолько близко, как тогда, в каморке, или в его машине, когда он выпрашивал поцелуй – настолько уносит её в свои мысли, что она даже не слышит, что он говорит дальше.              — Поняла?              Катя сглатывает вязкую слюну, облизывает губы и тихо отвечает:              — Ага.              Она повторяет Сашин бортик с другой стороны, получается не так аккуратно, но лучше, чем было до, поэтому, закончив, она ставит форму в духовку и включает таймер на десять минут.              — А сколько он готовится всего?              — Десять минут форма, затем с начинкой пятнадцать на двухстах, а потом на ста десяти час двадцать где-то.              — Ого. Я думала быстрее. А что мы будем делать всё это время?              — Общаться, Кать, — улыбается Саша. — Я не кусаюсь.              — Физически – не знаю, но вот фигурально вполне себе.              Он закатывает глаза, но всё же смеётся.                     ***              Закончив все манипуляции с чизкейком, Воропаев ведёт её в гостиную, усаживает на диван.              — Я так уснуть могу.              — Не переживай, торт никуда не денется, — смеётся Саша, а затем уходит в свою комнату.              Всё занимает у него не так много времени. Он приходит с блокнотом и протягивает его Кате.              — Что-то по работе? Я…              — Боже, тише, нет. Открой, посмотри.              Катя открывает блокнот и ахает от удивления.              — Это твои рисунки! — восклицает девушка, рассматривая первый.              Маленькая Кира, Кристина, его родители, какая-то кошка, большая собака, пожилая пара, незнакомые дети, которых Воропаев называет друзьями детства, известный японский мотоцикл, рыбки в аквариуме, лес, снова родители, но по отдельности, Матроскин, Волк и Заяц, Баба Яга, Кощей, Джим Керри, Джонни Депп, Бэтмен, машины разных производителей...              Рисунки отличаются: где-то графика, где-то акварель, где-то просто скетч; Катя долистывает до Димы. Его волосы едва касаются плеч.              — Это в Америке?              — Ага.              Есть совершенно быстрые наброски, словно Саша рисовал их под влиянием момента, совершенно не задумываясь о форме и красоте. Просто выцепил момент.              — Вау, это невероятно красиво! — восхищённо восклицает Катя.              — Ты слишком щедра на комплимент.              — Могу поделиться.              Саша низко смеётся, оценив её подкол, а затем совершенно неожиданно укладывает голову ей на плечо, обнимает за талию и прижимает к себе.              — Прости меня, — шепчет.              Катя, замершая от его действий, замирает снова. Саша крепко прижимает её к себе, выдыхая тёплое дыхание куда-то в шею. Она уверена, что он заметит её мурашки.              — Я жалею. Я чертовски жалею, что это Дима, а не я побежал за тобой. Я жалею, что не вышел из машины и не увёз тебя, когда увидел вас под подъездом. Я ужасно жалею, что я причинил тебе боль. Ты была полностью права в том, что какое бы ни было у меня настроение, я не имел никакого права срываться на тебе.              — Ты ревновал к Феде? — осторожно спрашивает Катя.              — Да, — обезоруживающе честно отвечает Воропаев. — Меня злило, что Синицкий начал раскручивать эту тему, что ты была откровенна и рассказывала то, чего я не знал. И всё это шло не от меня, словно мне не было интересно это узнать. Меня раздражало то, что все слова, что Дима сказал мне попали в яблочко. Я разозлился на самого же себя. На то, что я сам всю свою личную жизнь похерил, возложив на себя слишком много обязательств. И нет, я не жалею об этом, просто это настолько прочно укрепилось в голове, что я не совсем представляю, как отправить Киру в свободное плаванье.              — А почему… у вас так принято? В семье, я имею в виду.              — Я редко кому это рассказываю, поэтому слушай внимательно. Повторять не буду, — Катя хмыкает. — Родители временами оставляли нас самих, скидывая часть забот и обязанностей на Кристину, но она, мягко скажем, никогда чувством повышенной ответственности не отличалась, поэтому я взял это бремя на себя. Я научился готовить, убирать, заплетать…              — Невероятно.              — Да. Я в принципе, много что на себя взял. У Кристины был ветер в голове, мальчики, а за Кирой нужен был присмотр. Потом мы теснее познакомились со Ждановыми и Андреем, в частности. Сперва Кире было на него всё равно, но мама и Маргарита Рудольфовна постоянно намекали и говорили о том, как было бы прекрасно объединить бизнес. А как они красиво смотрятся? — Саша меняет голос, когда цитирует. — В любом случае, я не мог вечно за ней смотреть, а Андрей… он выглядел нормальным парнем. По крайней мере по отношению к ней. Наши – отдельная тема. Скажем так, я негласно доверил Киру ему. О знакомстве Димы и Киры ты уже слышала от него. Он же мне тогда и рассказал большую часть того, что вытворял Жданов. Потом был момент, когда Андрей бросил Киру, она, глупенькая, думала, что это пауза. Не могу её винить. Она же толком отношений не знала, кроме Жданова. Дима пытался до неё достучаться, но, увы, было глухо. И вот прошло несколько лет, а он всё равно, звоня мне, первым делом спрашивает о ней. Те фотографии, уверен, Федя рассказывал, отправил он, чтобы запустить процесс.              — Какой?              — Нашей сепарации друг от друга. Когда родители умерли в аварии, у меня снова щёлкнуло, что я должен следить за ними. Кристина далеко, а вот Кира… Я всячески старался оградить её от Жданова, но, знаешь, чем больше создаёшь препятствий в любви, тем сильнее хочется пойти наперекор. Так и с Кирой. Более чем уверен, что её это и саму достало, где-то внутри она точно думает о том, что всё уже пришло к логическому концу. Но продолжает по инерции. И Синицкий, зная это, начал меня тормошить. Он знает о том, что я забиваю на всё в своей жизни и стараюсь для них. Но он всегда говорил о том, что я должен не забывать о себе. Случайный секс хорош для того, чтобы выпустить пар, отвлечься, но не увлечься. Клочкова хороша собой внешне, не спорю, но это не то. А с тобой всё иначе. И дело, опять же, не во внешнем. А во внутреннем. В ресторане он меня вывел на эмоции, любит это делать. Тыкал, как провинившегося котёнка, чтобы я увидел очевидное, чтобы признал то, что я упускаю возможность. И вместо того, чтобы прислушаться к нему, я наступил на грабли.              Катя молча кивает, по мере рассказа он крепче прижимал её к себе.              — Кстати, — резко вспоминает Катя, — о чём ты думал, когда решил при всех поднять вопрос моего переезда в кабинет Ветрова?              Воропаев смеётся ей в шею, Катя ёжится.              — Я думал о том, что ты прекрасно будешь смотреться в своём кабинете.              — Там был Жданов, Малиновский, Кира, Милко… ты… а если бы?..              — Если бы да кабы, знаешь ли. Я же сказал, что помогу с этим. Остальное меня мало волновало.              Катя закидывает голову, а затем наклоняется назад, чтобы опереться на спинку дивана; она ожидала, что Воропаев отпустит её, но он не расцепляет рук и валится вместе с ней.              Пушкарёвой неловко, это слишком… интимно, слишком близко для их не отношений и в то же время – всё словно на своих местах.              Парадокс.              — Что мне сделать, чтобы ты начала мне доверять?              Катя чувствует, что задыхается.              — Как бы для этого необходимо проводить время вместе, я думаю. Узнавать друг друга. Не из-за рабочих моментов, — уточняет, словно Воропаев не понял.              — Полностью согласен, но ты же понимаешь, что если ты на это соглашаешься, то никакого переезда к Феде не будет?              — Мы друзья.              — Да-а, — тянет Воропаев, заглядывая ей в глаза. — Я уже слышал это. И что в итоге?              — Это… вообще, почему я перед тобой оправдываюсь? — Воропаев пожимает плечами. — Мне в любом случае нужно будет искать жильё.              — Живи у меня.              — Вот уж точно нет.              — Почему?              — Хочу самостоятельности.              И ни грамма лукавства.              — Ты можешь быть самостоятельной у меня в квартире, — произносит таким соблазнительным голосом, а смотрит по-заговорщицки, словно в голове построил план совместного проживания.              — Нет, не могу. Я хочу пожить отдельно.              Воропаев вздыхает, но отступает.              — Хорошо, тебе с этим нужна помощь?              — Я попробую сама, если не получится, то я попрошу тебя о помощи, хорошо?              Сашу это более чем устраивает.              ***              Они разговаривают.              О прошлых отношениях, о родителях, о том, как им нравится проводить время, о том, как Саша первый раз сжёг картошку, как Катя сбила его несколько раз с ног…              Обо всём, что успевало прийти в голову.              Пушкарёва потихоньку клюёт носом, а Воропаев в это время укладывает её голову себе на плечо. Он продолжает рассказывать смешные истории из детства, по типу тех, когда Кристина, чтобы эти двое к ней не лезли (Саша и Кира) пугала их или как Кира решила попробовать кошачий корм, когда ей было два.              Духовка оповещает, что торт готов, а непроснувшаяся Катя начинает ворочаться в его руках, показывая, что она уже не спит.              — Чизкейк готов, — мягко шепчет Саша, поправляя её волосы. Он думает, что она продолжит спать, но девушка потягивается на нём, царапает ногтями его живот через футболку и лениво поднимается, даже не открыв глаза.              — Хочу, — сонно, кратко, словно у неё нет сил на полноценное предложение. Умилительно.              Воропаев хрипло смеётся. Подавляет в себе жгучее желание клюнуть её такую милую в губы, встаёт и протягивает ей руку.              Лучше ей не говорить, что он ещё должен остыть.              ***              Катя просыпается не в гостиной, где, очевидно, уснула. А на большой кровати, на которой застелено шёлковое постельное бельё (боже, оно такое приятное на ощупь). На окнах светопоглощающие шторы, на прикроватном столике стоит лампа, рядом графин воды и стакан, а ещё Макиавелли «Государь»; небольшое кресло стоит рядом, в тёмных тонах, хотя едва ли Катя сейчас может их различить. По другую сторону комнаты стоит шкаф и зеркало в пол. Комната выглядит очень тёмной и неприветливой.              Помимо очевидного осознания, что Катя спала в постели Воропаева, назревает вопрос: а как она здесь вообще оказалась? Нет, она точно помнила, что начала дремать у него на плече в гостиной, затем они пошли пробовать чизкейк, но он был слишком горячим, поэтому Саша предложил ей подождать сходить в душ, а затем подождать на диване, но она, очевидно уснула.              А потом… неужели он решил, что ей будет неудобно спать на диване и решил перенести её в свою комнату? А где спал он? Рядом?              Катя проверяет одежду, на всякий случай, она, отчего-то, сомневается, что Саша сделал бы что-то, чего бы она не хотела. Или хотела, но не на этом этапе их не отношений.              Когда она выползает на кухню, украдкой видит, как Саша украшает чизкейк свежими фруктами, а на столе стоят кружки.              — А свечки есть? — сонно тянет Катя, не до конца проснувшись.              — Свечки?              — Ага, маленькие такие, — показывает пальцами размер, — цветные.              — Зачем тебе свеч… — Воропаев застывает на месте, медленно, насколько это реально или Пушкарёвой спросонья кажется, поворачивает голову в её сторону. — Пушкарёва, серьёзно?              Она пожимает плечами.              — Мне сегодня двадцать пять, хочу загадать желание.              Воропаев падает на стул, потирая виски.              — Ты просто… невероятна! — восклицает.              — Ты не обязан был знать.              — А что было бы, пойди мы на свидание… на не свидание, — исправляется, — ты когда бы мне сказала? Или я узнал бы через год, когда мы были бы в отношениях?              Она мнётся с ноги на ногу.              — Я не хотела праздновать.              — Ты могла бы сказать мне вчера!              — Могла бы, — соглашается Катя, она чуть тупит взгляд. Не говорить же, что она и сама вчера забыла о нём?              А Воропаев начинает злиться. Пушкарёва переводит взгляд на часы. Девять утра. Она подходит к островку, чтобы сесть, как слышит хлёсткое:              — Жди.              Пушкарёва не успевает среагировать, как Воропаев уходит из кухни в спальню, потом оттуда в коридор и всё, что слышит Катя – защёлкивание дверного замка.              Боже, как много действий из-за дня рождения.              ***              Катя рассматривает украшенный кусочек торта и пытается представить его вкус. Он аккуратно пластинками порезал клубнику, оставил несколько целых, добавил голубику и веточки мяты. Это выглядит красиво, и девушка не сомневается, что и на вкус будет невероятно.              Воропаев оказался педантичным в готовке, да и, если верить тому, что видит, в уборке тоже. Пушкарёва идёт в душ, чтобы время не тянулось слишком медленно.              ***              Катя рассуждает о вчерашнем дне. Он вышел суматошным, но, на удивление, она ни о чём не жалеет. Нужно написать Феде, а лучше позвонить, чтобы он был в курсе событий, а то будет в понедельник домой нестись. Вообще, Пушкарёва не планировала уходить из дома и более того напрашиваться к Воропаеву, но всё сложилось, как сложилось, и она просто принимает свою новую реальность, в которой напрочь рушится рутина, где нет места старому и привычному. Есть неизвестное, в чём-то далёкое и страшное новое, которое необходимо выдержать. Ей действительно повезло, что люди, которые её окружают, её настолько ценят и любят, что готовы в любое время дня и ночи оказать ей помощь.              Девушка слышит знакомую мелодию, бродит по квартире в поисках телефона и находит в пальто.              Мама.              Интересно, это первый звонок?              Катя отвечает.              — Доброе утро.              — Ой, доброе, Катюш. Как ты? Где ты? Всё хорошо? — голос ласковый, словно не она вчера стояла и молчала, когда отец взашей гнал, но всё равно Катя замечает нотки тревожности.              Она возвращается на кухню. Вид чизкейка поднимает ей настроение. Саша столько сил и любви в него вложил, что невозможно не думать об этом, пока смотришь на него. Свою помощь Катя приуменьшила.              — Всё хорошо, друзья помогли, — спокойно отвечает девушка, не поддерживая тревожный тон матери.              Мама прокашливает; Пушкарёва знает, что она ждёт подробностей. Проходит минута, Елена Санна, кажется, понимает, что Катя ничего ей не скажет.              — Мы с папой поздравляем тебя с днём рождения! Желаем счастья …              — А что, у него дочь есть? — с этим вопросом, открывается входная дверь.              — Катюш, ну что ты? — мама меняется в голосе. — Он же не серьёзно. Это в сердцах…              Забавно слышать пожелания счастья и всего не озвученного по списку, учитывая произошедшее вчера.              — В сердцах выгнал дочь ночью в мороз лишь из-за того, что я выгляжу не так, как он хочет? Оскорблял меня, хотя я ничего дурного не сделала. А о каком, прости, вы счастье говорите?              — Катюш, ну подумаешь, бывает. Он от переживания. Ты же так поздно пришла.              Катя роняет голову на руку, которой зарывается в волосах.              — Я не приходила поздно, мам. Не так поздно, как могла бы. Я не сделала ничего дурного, не выставила себя какой-то не такой. Я сделала то, на что имею полное право. Это моё тело. Если я захотела покрасить волосы, то никто, кроме меня, не может решить: могу я это делать или нет.              Саша входит на кухню. В его руке огромный букет роз, а в другой пакет.              — Катенька, не начинай. Папа забудет всё, если ты извинишься. Не упрямься, мы ждём тебя на ужин, мы даже соседей позвали. Отметить. Мы даже уже поспрашивали, есть ли у кого кто на примете, ну, знаешь, проверенный человек, так сказать, не с улицы.              Катя закатывает глаза. Ей тошно. Она замечает шокированный взгляд Воропаева. Ещё бы, не пойми сколько ещё соперников ему найдут.              Воропаев подходит к ней, цепляет её подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. Он проводит большим пальцем по нижней губе, а у Кати всё внутри начинает трепетать, мамин голос становится глуше. Боже, что за влияние такое?              Саша наклоняется к ней и выдыхает прямо в губы, едва различимым шёпотом:              — Либо говоришь ты, либо скажу я.              Что-что он там собрался говорить?              — Я не приду. Мне очень приятно, что ты всё же позвонила и поздравила меня, мам, но я не готова сейчас разговаривать с отцом. Не с тем настроением, которое у него. Я повторюсь, я не сделала ничего плохого, из-за чего бы мне стоило извиняться. А вот ему – да, за его оскорбления. Не переживайте, я решу вопрос с арендой и заберу все свои вещи, если вы их, конечно, к тому времени не выкинете. А если всё же захотите – отдайте Коле. А, и ещё – женихов искать мне не нужно.              — Катерина!              В динамике слышится голос отца. Громогласный, властный, грубый.              — Как это понимать?!              Глаза Воропаева гипнотизируют. Он слишком близко, слишком-слишком близко, настолько, что Кате хочется провести языком по губам, спровоцировать.              Боже, ей это нужно.              Да.              — Ровно так, как я сказала.              Она сбрасывает.              Воропаев забирает телефон, ставит его на беззвучный и кладёт на полку.              — Умница.              У Кати всё внутри переворачивается.              Воропаев разворачивается и достаёт из пакета 2 набора свечей, а Катя хватает его за ткань одежды.              Она же не упустила момент?              Саша ловит её взгляд: жаждущий, трепетный, смущённый.              Он наклоняется к ней, обхватывает руками её лицо и замирает в миллиметровой близости к её губам. Они смотрят друг другу в глаза и оба понимают, что хотят. У этого нет логического объяснения, нет никакого мотива или выгоды. Они просто хотят раствориться в моменте, оставив только двоих, а незвано вломившихся родителей Кати оставить за сценой. Они здесь не нужны – это их момент. День, когда они могут провести вдвоём, без работы, без Зималетто, без кредитов, без всего: только Саша и Катя.              Воропаев притягивает её к себе, разом сокращая то жалкое расстояние, что было между ними. Жажда, испытываемая им, вырывается наружу: сперва он сминает её губы мягко, не планирует углублять поцелуй, но, видит бог, Катя сама этому потакает. Она хватает его кофту по бокам, льнёт в поцелуе, позволяя Саше удобнее обхватить её голову, позволяет себе немного стонать в его губы, полностью срывая ему все стоп-краны. Воропаев позволяет себе раздвинуть её ноги и пристроиться между ними, тем самым сократив ещё расстояние между ними. Он запрокидывает её голову, отрывается от желанных губ, проговаривая:              — Открой рот, радость моя.              И Катя подчиняется. Она открывает, пропуская его язык к себе в рот и тут они стонут вдвоём, словно страждущие путники, что в пустыне нашли оазис, и не мираж, а самый, что ни на есть, настоящий. Они сцеловывают друг другу губы, внутри всё трепещет. Пушкарёва жмётся к нему ближе, а Воропаев сжимает её волосы на затылке. Воропаев ласкает её рот, исследует нёбо, язык, проводит по брекетам. Он оттягивает Катю от себя, позволяя им двоим отдышаться, хоть и знают, что дышать во время поцелуя можно, но они, кажется, банально забывают это делать.              Катина грудь часто поднимается и опускается, Сашина также. Они смотрят друг на друга поплывшим взглядом, облизывают губы, наслаждаясь остатками слюны. Боже, как развратно.              А затем Катя поднимает руку к его шее, слегка царапает ногтями и тянет к себе, не встречая никакого сопротивления.              Слишком желанно. Слишком чудесный подарок на день рождения и больше ей ничего не надо.              ***              Они не знают, сколько по итогу целовались, но губы немного пекут.              Саша аккуратно расставляет свечки на торте. Медленно, осторожно, с трепетом, зажигает их, а затем тихо начинает петь «happy birthday to you».              Она в раю?              — Загадывай желание.              Катя моргает, долго думает, разглядывая поблёскивающие языки пламени. Задуть все сразу не получается, поэтому дует ещё несколько раз.              Затем она внимательно смотрит на Сашу.              — Я знаю, что я не очень пою.              — О, не прибедняйся. Вполне хорошо. — она улыбается.              — Рад, что тебе понравилось. Но, думаю, тебе понравилось не только это.              — Да, прекрасный букет, — отвечает зардевшаяся Катя.              — О, конечно, я именно о букете, — хитро прищурившись, парирует Саша.              Катя стыдливо рассматривает тарелку, пока Саша наливает чай. Нет, она никогда в жизни не пожалеет ни об одном поцелуе с ним, потому что, ну, это определённо стоило всего того, через что она прошла вчера.              — Надеюсь, ты не будешь от меня сбегать?              — От тебя сбежишь, — парирует Катя.              — Я же правильно понимаю, что мы ещё не в отношениях?              — Правильно.              — Давай я ещё раз тебя поцелую, и ты мигом изменишь своё мнение.              Она краснеет.              — Не думаю, что готова к такой скорости, — честно признаётся Катя.              — Неспешно?              Катя кивает, когда Саша ставит перед ней кружку чая.              — Хорошо, но уточни: что я могу делать в этих наших не отношениях?              Пушкарёва смотрит в его лукавые глазки и понимает, что это ловушка. Ловушка, в которую она неизбежно попадёт и из которой нет выхода.              — Свидания.              — Держание за руку, объятия, поцелуи, совместная ночёвка?              Катя краснее спелого помидора, но всё равно продолжает смотреть ему в глаза. Она выполняет сложный манёвр: опирается на верхнюю перекладину барного стула, тянется к нему, целует в губы, не позволяя ему удержать себя, а затем совсем уж смущённо бурчит:              — Можно, наверно, всё, кроме секса.              — А чем же всё это будет отличаться от отношений, радость моя? — искренне интересуется Воропаев.              — Нет признаний. Нет обещаний…              — Ты мне нравишься, — тут же отвечает Саша. — И я не собираюсь играть в игру, в который ты не будешь уверена в моих чувствах. Я понимаю, что у нас точно будут сложности, но это не значит, что мы с ними не справимся. Разве вместо того, чтобы создавать мнимую дистанцию, с целью эдакого хрупкого контроля своих чувств, не легче ли поддаться течению и не начать строить отношения на доверии, позволяя другому человеку узнать себя? Я не говорю, что меня не устраивает твоё мнение, — уточняет Воропаев, — я говорю о том, что мы можем не терять наше время в угоду наших страхов, а у меня они, поверь, тоже есть. Ты мне нравишься, как человек, как специалист, как женщина. Я хочу тебя всю без остатка и в рабочее время, и вне.              Кате забывает, что нужно дышать. Она забывает о существовании внешнего мира, ведь остаётся только Саша. Только он.              — Мне страшно, я не знаю, что будет дальше…              — Мне тоже, и я тоже, как и ты, как слепой котёнок, потому что серьёзных отношений у меня не было. Долгоиграющие романчики-однодневки – да. Но в остальном я профан. И я хочу узнавать это с тобой, не учиться у Димы, выслушивая его очередной совет. Да, я точно буду наступать на грабли, да, я порой неуклюж словесно, да, я всё ещё прыскаю ядом и да, со мной сложно, но не невозможно. И я хочу построить наше «мы» самостоятельно. Неумело, местами наивно, а где-то чрезмерно педантично. Но вместе.              — Это предложение?              — А ты как думаешь? Я тут просто распинаюсь, чтобы затащить тебя в постель, очевидно, — саркастично отвечает Воропаев.              — А жаль, я уже собиралась согласиться.              — Согласиться на что?              — На отношения с тобой, — Воропаев непонимающе смотрит на неё. — Боже, Саш, я говорю, что согласна начать с тобой отношения! А ты…              Воропаев внезапно улыбается, позволяет себе разглядывать её влюблёнными глазами, подперев кулаком щеку.              — Что?              — Да так… — пространно отвечает он. — Девушка, которая мне нравится, согласилась со мной встречаться.              — Я… ты… — Катя бегло анализирует последние реплики. — Ты невозможен!              — Ещё как возможен, радость моя, ещё как…