Белоснежные крылья и листья сакуры.

Хенджин понуро оглядывает стеллажи с книгами в историческом отделе. Он ведет пальцами по каждому корешку в поиске нужного писания. Подушки пальцев аккуратно касаются всех эпох китайской истории, он спокойно вдыхает запах новых страниц, открывая одну из книг, и быстро ведет глазами по диагонали первых трех страниц. Последнюю неделю Хван много работал над новым заказом. Он без толики грусти и занятости перевел первую часть, опустошив все свои запасы кофейных зерен. И теперь, чем больше он погружался в эту работу, тем быстрее его крутили недопонимания. Выяснилось, что с конфуцианством он знаком не так уже и близко, хотя, казалось бы, несколько лет назад досконально изучил все странности вождя и принял на себя этот крест. Он шумно переворачивал страницы, сгребая с полок максимум, который может себе сейчас позволить. Феликс позвонил ему внезапно поздним вчерашним вечером. Они поговорили добрые три минуты, назначив встречу в местном кафе. Поэтому у Хвана с собой сумка с ноутбуком, крупный пакет с книгами и мятый, кинутый на дно сумки, галстук. Он расстёгивает рубашку на пару пуговиц от ужасной жары и шаркает ногами по влажному после дождя асфальту. Стеклянная дверь в местную забегаловку открывается тихо. Хенджин проходит ближе к центру, в поиске белоснежных волос. Он замечает заказчика в самом углу. Феликс смотрит в панорамное окно с задумчивым видом, очерчивая глазами каждую мимо проходящую фигуру. В нем есть что-то магическое, притягательное. К нему безумно тянет, хочется прикоснуться. Хван присаживается на деревянный стул рядом, искренне улыбаясь случившейся встрече. Всю рабочую неделю Хенджин крутил у себя в голове этого обворожительного парня и не мог понять ровным счетом ничего. Его безумно впечатлили крупные, не очень свойственные корейцам, глаза, красивый нос без горбинки, пухлые острые губы и четкий всплеск веснушек. Ему впервые захотелось кого-то нарисовать, вложив в портрет все эмоции, которые он переживает. Хван думал о странном средневековом одеянии, в современном обществе такое давно не носят, он не мог выкинуть из головы перстень, так идеально смотревшийся на небольших пальцах. Отмечая всю красоту яркой улыбки в тот день, Хван не забывал и о ровных белых зубах, пытаясь вспомнить в Феликсе хоть что-то, что не было бы белым. Он светился как настоящее солнце, пока луна в виде Хенджина меркла с каждым днем от взросших за последнее время долгов. — Привет, — тянет Ли, махая ему рукой, — будешь что-нибудь? Я угощаю. — Если это не доставит лишних неудобств, честно говоря, я бы выпил кофе. Американо. Феликс кивает, шустро подзывая к столику официанта. Девушка, держащая в руках блокнот, не без смущения записала заказ и также быстро удалилась, как и подошла. Хенджину до ужаса нравилось это место. Играла классическая музыка, обволакивая все помещение приятной игрой скрипки с фортепиано. Ему нравилось обилие зелени: спущенные с потолка кашпо, идеальные листья монстеры в углах и множество горшков с аглаонемой. В ожидании официантов с напитками, Хван успел рассмотреть все прорези в деревянных столешницах и черные рамы окон. Он вдоль и поперек изучил лицо такого красивого Феликса, долго искавшего что-то в своей сумке, подметив рядом стоящий ажурный зонт от солнца. Ему нравилось, что в парне приятно сочетается не всем присущая ныне грамотность и роскошный, викторианский стиль. Феликс был одет в белую атласную рубаху с втачными рукавами. На ней куча рюшек, завязки на груди, опрятно зашнурованные, на манжетах пуговички жемчужного цвета и такие же белые, оттенка первого снега, брюки. Волосы на висках Ли собрал в хвостик, вытащив пару прядей вперед, рядом с сумкой лежат перчатки. Он словно не в двадцать первом веке, так изящно он жестикулирует, говорит. Неземной. Ангельский. Только басоватый, приятный голос меняет картинку идеального образа. Только он. На стол опускается коктейльный бокал. В нем милкшейк вкуса ванили и розовая трубочка, на которую Феликс морщится, но быстро возвращает маску дружелюбия и улыбается рядом стоящей девушке. Около Хенджина ставят холодный американо, аккуратно перелитый в обтекаемый стакан. Он тихо говорит спасибо и возвращает взгляд к собеседнику. — Ну, как там продвигаются дела? — Феликс подает голос, прикрывая глаза от приятного вкуса коктейля. На его губах остается пару капель, которые он быстро слизывает, заставляя глаза Хвана подняться выше. Какие дела? Надеюсь, речь о тех делах, где нужно выбросить своего заказчика из глупой бошки, потому что с переводом все пока что очень даже хорошо. Хенджин потирает ладони о колени, откашливается и отвечает: — Вполне сносно. Я полностью закончил с первой частью за это время. Я уже читал этот роман однажды, но снова как в первый… Я постарался максимально художественно затронуть тему учёного сословия, которое погрязло в лицемерии, жадности и тупости. Текст адаптирован под наш, корейский, поэтому его будет много проще читать теперь. Хотя, на самом деле, я думаю, что ни один перевод не покажет всей картины так, как это сделал оригинал. Цинцзы потрясающе выполнила свою главную задачу. Хенджин вовремя вспоминает о том, что взял ноутбук и несколько исписанных листов бумаги, поэтому, кротко бросив «секундочку», он достает серый гаджет, показывая имеющиеся наработки. Хван водит пальцем по экрану там, где выделены ключевые слова и фразы. Он оставляет маркеры на нужных ему моментах, чтобы не потерять мысль при адаптации текста, поэтому сейчас объясняет, где в чем основная суть, а после спокойно наблюдает за реакцией Феликса, который слушал все с глубокой внимательностью. Ли мгновенно вскидывает брови после долгого пересказа абзацев, делает себе пометки в стареньком блокноте с кожаной обложкой и кивает. — Мне очень нравится такой подход, господин Хван, это и в правду профессионально приложенная рука, — Хенджин улыбается, мгновенно краснея. Он поджимает губы и опускает глаза, чтобы не показать румяных щек от смущения. Он никогда не слышал таких слов от тех, кто оформляет заказы на перевод. И дело не в том, что он плох в своем деле, а в том, что все такие моменты работают через противную секретаршу близ кабинета начальника и никакой обратной отдачи никто из сотрудников не слышит. Ну, либо не докладывается только восточникам, потому что переводчики западных языков иногда все же обсуждают подарки, которые им присылают за качественную работу. — Благодарю вас! Вам хотелось бы услышать что-нибудь еще? Я просто никогда не работал очно, все-таки представители письменного перевода обычно закрыты от глаз своих заказчиков. За весь мой опыт работы, вы — первый, кого я увидел лично. И даже обсудил детали, — Хван поднимает затуманенные от приятных слов глаза, наблюдая за яркой улыбка Феликса. Тот явно не ожидал такой реакции. Его пунцовые щеки не скрылись от глубоких глаз. — Я думаю, что я бы больше послушал об этой поэтессе, я мало знаком с ее творчеством. Классическая китайская литература не так давно коснулась меня, чаще я предпочитал обходить ее стороной из-за розни во взглядах и традициях. Думал, что это слишком для меня. — О, я не думаю, что смогу вам много рассказать… О Цинцзы мало что известно, точной информацией является, что жила она в шестнадцатом, затронув начало семнадцатого, веках. У нее много хороших работ, дошедших до нас. Но в остальном, я не то чтобы уверен на все сто? — Хенджин от такого вопроса заказчика немного опешил. Парень, собирающий антиквариат явно уже очень давно, интересуется всем, что имеет историю. Хенджин любил умных людей, хотя себя к ним относил нечасто. — А кто нравится тебе? Может быть, ты и сам скажешь о тех, кто писал шедевры в периоды китайского расцвета? — Феликс болтает трубочкой в стакане, съедая остатки сливок, и в ожидании наблюдает за последующими действиями Хенджина. — Я считаю, что основа китайской литературы — это «Троецарствие» и «Сон в красном тереме». Но мне очень нравятся работы Ли Рузэн. В свое время, я начинал свой путь с них. Если вы спрашиваете с целью узнать, что лучше внести в свою коллекцию, то вам безусловно нужны «Поездка на запад» и «Цветок в море греха». Они пользуются спросом до сих пор, если найдете старые издания — выцепите большое состояние, — Хвану нравится рассказывать о своих фаворитах в области искусства. Он бы с удовольствием проникся и любимыми художниками, так искусно владеющими маслом, и точно не замолчал бы о тех поэтах, что своими стихами взбередили всю душу. Каждый шелест листка на улице звучит для него как поток тысячи мыслей, и он самозабвенно водил бы кончиками длинных пальцев по нитям судьбы, по поверию протянутых через каждого живущего человека. Хенджин глубокий человек. Он не простой зубрила, который заработал свой красный диплом кровью и потом, а не простой удачей, он всегда был тем, чьи мысли не ограничивались стандартными шаблонами. Хван любил искусство — всю его прелесть, покрытую томными истоками и непростыми историями. Он перекликал звучание шума мора с человеческим свистом, уносящим метафорические значения, и рыл под себя день за днем, кидаясь в психологию и рутины личности. Для кого-то "люблю" — простое слово, которые мы озвучиваем всем подряд. Для Хенджина "люблю" — сброд эмоций, от негативных до положительных. Дорожка, вымощенная годами и поступками, которую легко разрушить и сложно удержать. Для него это целая тирада, сказанная не одним дурацким, таким стереотипным словом, а целыми текстами страниц на двести. Чтобы наверняка. Он любил искусство. Но так ни разу и не любил кого-то. — О нет, дело не в этом, я просто хочу погрузиться в то, что для кого-то кажется вычурным и долгим. Мне на самом деле интересна китайская культура, хотя явно не так сильно, как тебе. Феликсу нравилось кидаться от обращений на «ты» до «вы». Нравилось изучать ровные черты лица собеседника и смотреть в самую душу, в поиске самого узла, который предстоит размотать. Он с интересом изучал каждую складку на пиджаке Хенджина, не упуская красные ниточки, очевидно, с какой-то старой тряпки. Пошарканые, уже не новые. Они проболтали добрые четыре часа, дискутируя на тему периода Чжаньго, не забыв о не всегда понятных обществу словах Конфуция. Когда время уже свидетельствовало о возвращении домой, на улице было темно. Редкие звезды уже вовсю украшали небесное полотно, луна, почти полная сегодня, только добавляла шарма ночи. Хенджин лениво перебирал ногами, не особо-то и желая снова очутиться в мягкой кровати. Ему нравилось видеть Феликса, пусть всего-то второй раз в жизни. Он с цепной нежностью улыбался ему на прощание, желая только схватить за белоснежный рукав и попросить остаться еще хоть на полчасика. Но вместо теплого вечера встречал холодный, пусть и страстно красивый. Погрузившись в собственные шквальные мысли и забороздив себе толику разума, Хван не замечает, как снова врезается в крупную фигуру. Он больно ударяется носом в грудь мужчины, поднимая глаза вверх. Нередкое зрелище — выше самого Хенджина кто-то еще есть. — Извините, пожалуйста, — он трет переносицу, ноющую от столкновения. По ощущениям — удар в бетонную стену. От мужчины пахнет жасмином и агаровым деревом. Запах висит в воздухе настоящей пеленой, приятно врезаясь в ноздри и одаривая их теплым прикосновением. — Порой нужно следить не только за тем, что под твоими ногами, но и за тем, что под ними отсутствует, — его голос сравним со звуком денег, которые пересчитывает машинка. Хенджин слышит всю власть в громком баритоне, оценив еще раз того, кто перед ним стоит. — Извините? — он правда не понимает. Чешет затылок, поправляя сумку на плече, и нелепо улыбается. — Ты не черпаешь силу там, где должен ее черпать. Присмотрись к самому себе и задумайся о нынешнем положении. В глазах Хвана мужик выглядел больным на голову. Он говорил настолько несуразно и не в тему, что захотелось поскорее развернуться и свалить, лишь бы не чувствовать себя сейчас забитой в угол мышью под взглядом золотых глаз. В глаза бросался нестандартный костюм незнакомца, украшенный лентами и зелеными орхидеями. За его бледным ухом покоилась желтая роза, а в правой руке — трехлапая золотая жаба. Невозможно. — Я не очень понимаю, о чем вы… — Хенджин, я никогда бы не поверил, что ты настолько глуп. Хван опешил. Он испуганно смотрит в асфальт, считая каждую плиточку. — Откуда вы знаете мое имя? — пазл в голове складывается наиглупейшим образом. Чья-то до безумства глупая шутка себя изживает, он нервно сглатывает вязкую слюну, желая выплюнуть ее. — Больше не сталкивай людей с тротуаров — это вселенское неуважение. И избавляйся от шалостей, пока не потерял последнее. Мужчина обходит его быстро, далеко не с человеческой скоростью, и продолжает движение вперед. Подол красного костюма развевается на ветру, оставляя мелкие искры. Завораживающе и пугающе одновременно. — Подождите, как вас зовут? — последний шанс на выяснение ситуации, пока огромная фигура не пропадет во мраке, где фонари не освещают дорогу. Самое страшное, что можно было услышать в этот момент… — Цао-шэнь. Он услышал. Страшно прокрутив все свои знания в черепной коробке, он быстро оборачивается к мужчине, но след его давно простыл. Только лепесток от желтой розы, лежащий на асфальте, говорил, что это не идиотская галлюцинация. Хенджин поднимает лепесток, бережно кладет во внутренний карман пиджака и быстрым шагом двигается к дому, забыв вообще, что такое путь. Хван садится на старенький диван в гостиной, держа в руках желтый лепесток, и с интересом оглядывает кромку. Он часто дышит, стараясь совладать с собой. Китайский бог процветания, которому поклоняются в китайской народной религии и даосизме. Цао-шэнь. Конечно, все это точно чей-то тупой розыгрыш. Это мог подстроить кто угодно из его коллег, знакомых. Но скорость, искры и цветы не укладывались в его голове ровно ни на секунду. Хенджин понимает, каким дураком будет выглядеть, если кому-то расскажет о подобной встрече, а лечь в психбольницу пока что точно не хочется. Поэтому, осматривая лепесток в тысячный раз, он замечает золотой краешек с внутренней стороны и проводит пальцем. Нечто, схожее с пыльцой, оставляет след на коже, пачкая излюбленную домашнюю одежду. Забавным фактом остается то, что кусок цветка своего золота не потерял, так и сверкал под лампой. Хван еще раз с удивлением проводит пальцем. Снова ничего, только пятно. «Забавно» — крутит в голове Хенджин и бредет к стеллажу, где хранил то, что страшно сломать или испортить. Он открывает стеклянную коробочку, кладет лепесток на мраморный поддон и смотрит еще раз. Он запахивает витрину, отходя подальше, боясь спугнуть. Спугнуть неживое, интересно, правда? Сна внезапная встреча не дает. Хенджин крутится на белых простынях, думая о своем. Закрывая глаза, видит перед собой снова мужчину с улицы. Пугается, ловит истерический смех и снова открывает очи. Так и боится заснуть, думая, что все это может быть и простой маньяк, выискивающий жертв на улице. Единственное, что спасало его во время панических атак и испугов раньше — чтение. Так он временно погружался в свой собственный, построенный авторами книг мир и забывал, что существуют проблемы. Ему нравился куматоз, в котором он находился, и ощущение отчужденности от реальности. Хван считал книжных червей ненормальными, потому что сам таким являлся. Он понимал, насколько нездоров этот процесс, когда ты становишься зависимым. Но сейчас, помимо его зависимости от книг, он был зависим от гребаного казино. Поэтому вместо прочтения нового романа или детектива, он поворачивается на правый бок, достает побитый жизнью телефон и открывает спинер. Он думает почти минуту, прежде чем нажать на прокрутку и замереть в ожидании. Выигрыш. Азарт — больная ерунда, позволяющая тебе потонуть всецело. Азарт — это очень-очень страшно и неважно, в какой области ты им пользуешься — убийства, игры, хобби, переговоры. Это чувство, желание одолеть всех и сразу, чтобы забрать монетку удачи, убивает в тебе все живое, ибо еще ни разу азарт не спасал. Можно быть зависимым до идиотизма и полной наркомании, но это не так трясет тебя в пучину, как азарт. Как мысль, что ты на самом деле способен постоянно побеждать и скидывать решку, а не орла. И он крутит еще раз, захлестывая себя новой волной бешенства. Выигрыш. Страшно. Страшен последующий проигрыш, но была не была. Хенджин увеличивает ставку ровно на четыре, думая, что таким темпом он точно подберет счастливую жизнь себе под хвост. И в этот мертвый момент не беспокоит уже непогашенный кредит. Совсем не трогает, что деньги со ставки — последние на его счету, а когда он получит деньги — загадка. Переводчик в его случае — это не стабильно. Есть заказ — будет зарплата, нет заказа или ты еще в процессе — сиди и помалкивай, дожевывай последнюю корку хлеба. Проигрыш. Убийственный, ударяющий в самое жерло, заставляющий начать психовать. Хван не зависим. Зависимые люди сходят с ума, ищут новую сумму, чтобы прокрутить колесо фортуны, зависимые готовы убить, как наркоман за дозу. А он балуется. Проигрывает последние деньги, рвет на голове волосы от бездумных шагов, но это всего лишь баловство. Мелкая шалость, за которую приходится платить голодовкой или синяками на теле. Потому что такова жизнь, мы совершаем грех, смеемся над тем, что нас подставил Бог, но на самом деле тонем в своих неудачах и купаемся в черствости. Потому что все люди больны гордыней, чревоугодием и всеми сопутствующими. Мы не чистим карму, не приносим дары тому, кто нас создал, не всегда верим в Божества, но на деле каждый — чья-то марионетка, плетеная, точно кресло на заднем дворе. Хенджин рычит, откидывая телефон куда-то подальше. Он с треском ударяется о крашеную в бежевый стену и отлетает рикошетом к пуфику. Все противно, все омерзительно. Последние две пачки риса на кухне вспоминаются именно сейчас, когда карта пуста также, как и его затхлый мозг. Он ударяет ладонью по матрасу и корчится, надеясь, что психоз поможет и разрешит ситуацию. «- Больше не сталкивай людей с тротуаров, это вселенское неуважение. И избавляйся от шалостей, пока не потерял последнее.» — совпадение или прямой урок?

♡︎♡︎♡︎

— Пожалуйста, Господин, это очень важно! Просто небольшая предоплата за выполненный труд, я же не прошу полную сумму, хотя заказ уже выполнил, — Хенджин стыдливо опускается на колени, складывая руки в жесте мольбы, — Я отработаю сверхурочно, если потребуется. — Хенджин, вставай, не заставляй меня выводить тебя отсюда силой, — Чан подпирает рукой голову, искренне надеясь, что сотрудник проявит к себе хоть каплю уважения, — У меня нечем тебе сдавать. — Пожалуйста, Господин Бан, это не требует отлагательств, у меня платеж послезавтра, — Хвану кажется, что еще минута и он разревется и поползет к ногам главного. Он корил себя за повышение ставки всю ночь и все утро. Возненавидел автобус, который так долго вез его, ненавидел работу за маленькую зарплату, людей, что загородили путь, потому что кому-то стало плохо и его облепили. Ненавидел всех, но только не себя. — У меня у самого ни гроша в кармане, что я сделаю-то? Я не печатаю вам зарплату, — Чан поправляет вчера купленный дорогой галстук от Луи Витон и кашляет. — Я все понимаю, но мне же нужно совсем немного, покрыть минимальный и дело с концом. — Ты не умеешь располагать деньгами, а я виноват? Тряси с новенького, я тебе не помощник больше, — Крис поднимается с кресла, хватая Хвана подмышки, заставляя подняться с колен. Он неаккуратно подталкивает его к дверям, — Иди отсюда, чтобы не видел тебя до завтра. Хенджин выходит. Закрывает дверь в кабинет начальника, смотрит на махровый ковер под ногами и трет рукой лицо. Какая же неблагодарная работа. И босс неблагодарный. И все здесь неблагодарные. Приняв грустно-плаксивое решение занять у Сынмина, он поджимает губы и идет к отделу восточников. Он заходит в крупный офис, ищет глазами стол Кима и несказанно радуется, заставая его на своем месте. Хван подлетает к нему пулей, одаривая самыми красивым комплиментами — и за прекрасный костюм, и за отличную укладку, даже за блестящие от лакировки туфли, которые он видит почти каждый день. Не забывает ляпнуть что-то нескладное о его прекрасном, самом идеальном в мире лице и… — Чего тебе надо? — Сынмин разворачивается на кресле, приподнимая бровь и будучи явно не в самом хорошем настроении. — Ну неужели я просто не могу прийти к другу, чтобы сказать, как чудесно он сегодня выглядит! Ты же настоящая душка, будущее лицо всех модельных агенств! — Зубы мне не заговаривай, никогда не слышал столько слов в свой адрес, — он закатывает глаза и возвращается к печатанию текста на компьютере. — Какой же ты обворожительно притягательный, когда злишься! Даже такая, казалось бы, отрицательная эмоция, идет тебе лучше любой улыбки, — Ким разворачивается снова и, кажется, сейчас зарядит прямо в нос, — Ладно-ладно, я понял, понял. Мне денег надо, чуть-чуть. — Нет. — Немного. — Нет. — Чу-у-уть-чуть. — Не проси, я сам на мели. — Я все верну. — Ага, поговорим, когда разбогатеешь на своих крутилках. Хенджин закатывает глаза, падая на свое законное соседнее кресло. Слишком сложно. — Дело не в казино, честное слово, кредит надо закрыть. — Ты кому рассказываешь? Сегодня двадцать шестое, у тебя оплата двенадцатого, я что, с тобой сутки знаком? — Ким после лжи намеренно делает вид, что не замечает блондина рядом. Он активно продолжает тыкать на клавиши, а Хван все-таки отстает и поднимается с сидения, разочарованно вздыхая, — Прекращай крутить, ты и так потерял почти все — не делай еще хуже. Хенджин уже не слушает. Плетется к выходу, качая чемоданчиком из стороны в сторону. Он с удовольствием дышит свежим воздухом, забывая о спертом в офисе кислороде, и раскачивается на пятках. Два гениальных плана провалились в небытие, но деньги так и остались нужны. Хван крутит в руках разбитый накануне телефон и долго смотрит в выключенный экран. Единственный вариант — просить предоплату у Феликса. И хотя он всячески откидывал этот вариант, потому что просить так быстро даже мелкую сумму — неэтично и непрофессионально, но сейчас он видит в этом спасение и набирает высветившийся в недавних контакт. — Алло, привет? — Хенджин медлит, все-таки немного стесняясь странной просьбы. Но тут либо просить, даже если ему откажут, либо помирать с голоду. — Привет, Хенджин, что-то не так с заказом? — голос Феликса обеспокоен, он явно нервничает. — Нет-нет, у меня другая просьба, но не очень этичная, — Хван дует щеки, собираясь с мыслями, и на одном дыхании выпаливает, — Ты можешь внести небольшую плату за ту часть работы, которую я выполнил? Я остро нуждаюсь сейчас в финансах. Стало стыдно. За себя. За вчерашнее кручение, которое сделал он. Стыло стыдно, что он кичился на людей, стоящих утром на улице, но ведь они спасали бедную жизнь. Стыдно за то, что наворчал на водителя автобуса, пока ехал на работу, хотя его вины здесь нет, пробки — обыденность. Он впервые за все время понял, что все это время был виноват не кто-то, вечно встающий на пути, а он сам, который пройти через стены трудностей не может. — Да, конечно, я переведу. Но раз ты так скоро просишь деньги, я попрошу и тебя оказать мне услугу, — голос Ли меняется в секунду из встревоженного в заинтересованный. Хван чувствует, как он по ту сторону трубки явно разваливается на том, на чем сидит. Он не слышит скрипа от обивки или характерных звуков жизни, но отмечает громкое эхо и тихое журчание воды. — Все что угодно. — Давай встретимся не по работе. Отдохнем где-нибудь, пообщаемся. Я устал сидеть в четырех стенах, работая день и ночь. Надо развеяться. Точно услуга? Хенджин думал о белоснежном парне не один день, прокручивая вариации совместных встреч. Он держал в голове тысячу и одну идею как провести время с пользой. Ему снилось, как он касается бледной кожи, вдыхая аромат корицы. От Феликса обе их встречи пахло корицей. Он готов броситься в омут этого парня прямо в эту секунду, отменив все дела и покончив с раздором в голове. Для Хвана это не помощь заказчику, для него это попытка сделать шаг, попытка, которая обернется либо счастливой жизнью, либо падением в пропасть. — Никаких проблем, — Хенджин своей радости в голове почти не выдает. Он улыбается, как дурачок, заглядываясь на кусты напротив. Зелень успокаивает. Или Феликс, такой нежный по своей натуре, приводит его в восторг. — Я тебя предупреждал, — Хван подскакивает, услышав знакомый голос. Тот, что сыпит властью, ударяет под дых и заставляет снова принять позу молящегося. Он медленно опускает телефон вниз, поворачиваясь лицом к владельцу этого баритона, и замирает. Снова. Тот же богатый наряд, усыпанный цветами, и та же лягушка, озаряющая хозяина нимбом, — Ты ослушался. Хенджин снова глотает скопившуюся слюну, бегая глазами по крупному Богу. Он точно Божество, здесь нельзя ошибиться. Только такие существа дышат несоизмеримой силой, смотрят проницательно, точно иглы втыкают, и не показывают эмоций — для них их не существует. — Я идиот.