непрожитая жизнь.

Витя ослабляет галстук на шее и протирает тыльной стороной ладони мокрый лоб, слегка выглядывает из окна машины и с абсолютным бессилием обмякает на сиденье. Бесконечной пробке нет конца и края, июльская жара в буквальном смысле душит, кажется, что еще чуть-чуть, и раскаленный знойным днем автомобиль просто вспыхнет. От асфальта пышет жаром, во рту давным-давно пересохло, а рубашка неприятно липнет к телу. Пчелкин переводит взгляд на пассажирское сиденье и одаривает свою спутницу полным раздражения взглядом. Глаза ее закрыты, густые волосы собраны в высокий хвост, а худощавые щеки покрываются багровыми пятнами. Она всегда плохо переносила жару. Пчелкин закуривает, хотя раньше такого себе в ее компании не позволял. Но реакции никакой не следует и с каждой новой затяжкой Витя словно распутывает свой намертво сплетенный клубок бесконечных вопросов: она тоже устала. И ни от жары двухнедельной, ни от пробки этой нескончаемой, даже ни от гнетущего молчания, а от него. От Пчелкина Виктора Павловича, которого еще недавно видела своим мужем. Тот отворачивается к окну и усмехается собственным мыслям — неужели все действительно так. Пчелкину казалось, что руки его связаны, хиленькой такой ниточкой, которая сама то вот-вот в труху рассыплется, однако разрезать ее сил не хватает. Сколько бы он не старался игнорировать все происходящее, но от реальности и мыслей собственных убежать так ни разу и не удалось. Все катилось к чертям, Витя понимал это прекрасно, но просто стоял в стороне, наблюдая за течением неминуемой катастрофы. — Космос Людке предложение сделал, — без особых эмоций выдает его спутница. Пчелкин до того в мысли свои был погружен, что не сразу понял, что вообще до него донести хотели. Впрочем, новость удивила не сильно — длинный язык Космоса этих «предложений» за месяц раз двадцать делал. Но девушка продолжила: — Она меня в салон свадебный на днях позвала, будем выбирать платье. Непонятно было, какой реакции ожидала девушка, когда новость эту решила рассказать. Быть может, пыталась на что-то намекнуть, а может, просто разрядить обстановку. Но Пчелкин запрокинул назад голову и засмеялся как-то до жути нездорово, смех его больше напоминал истерические завывания. Неужели действительно? Вот так просто все закончится? Наконец, поток машин начинает движение, в приоткрытые окна попадает ветер и становится чуточку легче. Витя всячески игнорирует правила дорожного движения, обгоняет, подрезает и вдавливает в пол педаль газа. Хочется как можно скорее попасть домой, снять с себя прилипшую к телу одежду и опустошить пару-тройку рюмок чего-нибудь крепкого, а потом набрать Холмогорову. Квартира встречает ценной прохладой кирпичной застройки и тошнотворно-приторным запахом женских духов. Пчелкин выуживает из кухонного ящика бутылку коньяка, из барсетки достает закрытую пачку сигарет и закрывается в ванной. Алкоголь скатывается по горлу, обжигая крепостью все внутри, взгляд то и дело падает на лежащий рядом телефон, но сил набрать нужный номер не находится. Пчелкин никогда не считал себя трусом, более того, недосказанность и молчание он всей душой ненавидел. В его картине мира проще было повысить голос, при необходимости применить силу или даже прибегнуть к угрозам, но решить все и придти к какой-то финальной точке. Но от самого нужного для себя разговора Витя старательно убегал, каждый раз выискивая любые причины, лишь бы не видеть эти огромные голубые глаза, лишь бы не давать никакого ответа. И, кажется, добегался. Неожиданно все же раздается телефонный звонок и Пчелкин без раздумий на него отвечает. — Здорова, слушай, звоню тебе сказать, что третьего августа у меня свадьба! — голос на том конце провода доносится в перемешку с помехами и шумом, но даже так Витя не слышит особой радости. — Мне попрыгать от счастья? — язвит Пчелкин и перекрывает кран с водой, наполнившей наконец-то ванну. — Я заеду часа через два, — на этих словах вызов завершается. Витя бросает телефон на гору белья в углу ванной комнаты и прикрывает ладонями лицо. Хочется упасть на пол и забиться в истерике: топать, кричать, очень громко возмущаться несправедливости всего происходящего. Ему почти тридцатник, половину из которого он провел в борьбе с собственными чувствами. Сначала тотальное отрицание — не может быть того, что он оказался неправильным. Потом попытка исправить ситуацию любыми путями, будь то алкоголь, бордели или работа по двадцать часов в сутки, а потом, вроде как, наступила попытка смирения и принятия, но ее задавило тяжестью общественного мнения и Витиной трусостью. Он просто напросто испугался. Что от дел отстранят, что матери с ее слабым сердцем расскажут, что не поймут и клеймо позорное навесят. Космос был готов терпеть, он не возмутился даже, когда у Вити появилась пассия, объясняя себе это банальной подстраховкой и прикрытием. Пчелкину нравилось вдвоем рассекать на стареньком линкольне по ночной Москве, нравились долгие разговоры, шутки дурацкие, нравилось, когда Космос руки свои с пальцами музыкальными запускал в копну волос золотистых, нравился секс до дрожи во всем теле, нравился Космос. Будь бы он девчонкой — Витя бы еще в шестнадцать лет женился и рассказывал бы каждому встречному, как ему повезло. Но Холмогоров был здоровенный такой мужик с басистым голосом, судьбой криминальной и зависимостью продолжительной. Витя понимал, что такой расклад братва точно не примет, поэтому и выбрал жить чужую жизнь, совершенно далекую от собственных желаний и чувств, приняв правила игры, диктуемые обществом. И ни разу не осмелился сказать, что любит. Когда машина Космоса припарковалась у Витиного подъезда, наступила глубокая ночь. Пчелкин сидел в своем кабинете и одну за другой скуривал сигареты, не обращая никакого внимания на неприятную горечь во рту и тошноту, к горлу подкатывающую. Холмогоров спешно поднялся на нужный этаж и три раза постучал в дверь. Та весьма быстро открылась. Витя стоял как вкопанный, границы дозволенного сейчас отчего-то чувствовались особенно ярко, хотя, вероятнее всего, это было к лучшему. Пчелкин понимал, что риск обнять Холмогорова и на шее его повиснуть, намочив выглаженную рубашку слезами ненужными весьма высок. А рукопожатие выглядело бы до невозможности глупо и неуместно. Поэтому они оба в абсолютной тишине по полумраку длинного коридора направляются в кабинет. Разговор не клеится совсем, ни один не решается начать. Хотя, казалось бы — пару слов и вся эта история наконец закончится, дав возможность вдохнуть, освободиться от оков тяжеленных. Космос по хозяйски наливает себе коньяка, стоящего на Витином столе. Пчелкин от алкоголя отказывается — пить не хочется совершенно. — Ты правда ее любишь? — наконец прерывает неуютную тишину хозяин квартиры. Холмогоров опустошает резким движением рюмку, морщится и глаза отводит, стараясь смотреть куда угодно, лишь бы не на Витю. Космос не был награжден такой же хитростью, как Пчелкин, совершенно не умел врать и не любил с кем-то обсуждать столь личные вещи. Чувствовал он себя, словно нашкодивший ребенок, которого по всей строгости отчитывает вернувшийся с родительского собрания отец. Но Витя вопрос свой повторяет. — Нет, легче тебе от этого?! — выпаливает Холмогоров. — Я тоже человек, Вить. Надоело мне все это, не железный я, — говорит он весьма уверенно, но руки предательски дрожат, — тебя спрашивали по-хорошему. Или, что ты думаешь?! Захотел — пришел, захотел — поплакался, захотел — потрахался, потом чуть ли не жениться собрался, — Космос жестом указал на спальню, — тебе ее то не жалко? Вспомни, как изгибался подо мной, когда она тебя по всей Москве искала… — Хватит! — резко обрывает монолог Витя. Ненадолго в прокуренной комнате вновь воцаряется тишина. — То-то, Пчела, то-то. Правда глаза колет. Ты в себе сперва разберись, а потом уже другим жизни ломай. Холмогоров встает, поправляет галстук и выбившуюся из уложенной прически темную прядь, и направляется к выходу. Как-то подсознательно делает все ужасно медленно, словно надеясь, что дойдут слова его до Пчелкина, что тот хоть что-то предпримет. Но Витя молчит, опустив глаза в пол.

заученный урок, заношен, перешит задушенный росток, непрожитая жизнь измученный рывок, отложенный в мечты пропущенный звонок, непрожитая жизнь