Ты пахнешь вишней

      — Почему я ничего не помню? — спрашивает Гермиона.       Драко поднимает голову, отвлекаясь от книги, что лежит у него на коленях. Гермиона не видит обложку, но, судя по количеству пометок, которые тот сделал за последние полчаса её наблюдений, это связано с его работой. Она была благодарна ему за то, что он согласился посидеть с ней во внутреннем дворике, несмотря на загрузку.       — Что ты имеешь в виду? — его голос тихий, но не потому что Драко старается быть аккуратным с ней. Нет, он просто устал.       — Я пытаюсь вспомнить, — говорит Гермиона задумчиво и отворачивается от него, уводя взгляд в сторону, чтобы сосредоточиться. — Но в голове пусто. Я даже не помню, кто и как меня похитил. Вернее, — она хмурится, — теперь, когда я знаю, кто это сделал, я подставляю их лица, но это не мои воспоминания.       — Откуда ты знаешь, кто это был? — Драко едва заметно хмурится.       — Гарри сказал, — отвечает она просто, пожимая плечами, как если бы они говорили о чём-то совершенно банальном. — Мне было важно узнать, чтобы произошедшее стало чуть более реальным.       Драко продолжает молчать, и Гермиона вынужденно поворачивается обратно, чтобы снова спросить, добавляя в голос настойчивости:       — Так почему я ничего не помню?       — Не поверишь, — усмехается Драко, пожимая плечами и качая головой, и слегка отросшие волосы на его голове двигаются в такт этому движению, растрёпываясь сильнее. — Но я понятия не имею, Грейнджер.       — То есть, — она хмурится, — это не ты?       — Возможно, я, — снова пожимает плечами, и Гермиона начинает злиться. — Но вряд ли. Хотя я и правда пытаюсь отделить эти воспоминания, чтобы вырезать их из твоей головы, — она нервно съёживается от выбора слова, — но я и близко не подошёл к тому, чтобы настолько тщательно прибраться в твоей черепушке.       — Тогда почему?       — У меня нет ответа на твой вопрос, — он заглядывает в её глаза, и Гермиона видит большие синяки под его собственными. — Видимо, твоя психика сама защищается от того, что способно причинить тебе боль, и пытается хоть как-то сохранить работоспособность.       Гермиона прикусывает губу, нахмурившись, но кивает. Она знает, что Малфой не стал бы ей лгать.       Парень смотрит на неё ещё какое-то время, прежде чем вернуться к своему занятию. Он перелистывает страницу, пялится на нее, но затем вздыхает и возвращается обратно, перечитывая текст сначала. Гермиона смотрит на него, но со временем прикрывает глаза, когда солнце приятно касается её щеки.

***

      — «... Первая ученица Хогвартса, награждённая медалью Мерлина, стала выпускницей факультета Равенкло в 1269 году. Она получила признание за открытие заклинания «Силуминус», которое позволило улучшить освещение в замках волшебников, сделав его безопасным и долговечным. Историки сходятся во мнении, что именно её вклад дал начало современным исследованиям магии света...». Мерлин, Гермиона, может, я всё же почитаю тебе что-нибудь другое?       Рон поворачивается к ней со страдальческим выражением лица, и Гермиона едва слышно фыркает. Парень сидит возле её кровати, вытянувшись на своем кресле и закинув ноги на её койку, и выглядит так, словно они вновь оказались на третьем курсе, а настоящая причина нахождения её в больничном крыле — неудачно перепутанный волос в Оборотном.       — Что например? — спрашивает она и заставляет себя улыбнуться одним уголком губ, невольно имитируя любопытство.       — Ну, я не знаю... — Рон натянуто хмыкает, бросая взгляд на огромный том в его руках. — Может, что-то более веселое? Что-то вроде… «Большой сборник волшебных катастроф»? Там хотя бы есть драконы, а не… заклинания для светильников.       — Она и сама сейчас как ходячая катастрофа, — тихий смешок раздается из угла их палаты, но Малфой не поднимает головы от своих бумаг, и Гермиона решает проигнорировать этот выпад. Лишь позволяет себе слегка шлёпнуть Рона по руке, когда слышит его тихий смешок. Гермиона поджимает губы, хотя глаза лукаво блестят.       — Рон, неужели тебе самому не интересно узнать что-то новое?       — Мне? — он приподнимает брови, делая настолько невинное выражение лица, что Гермиона не выдерживает и фыркает громче. — Я же просто забочусь о твоём настроении. Ты и так провела здесь кучу времени, изучая скучные штуки.       — Скучные штуки? — Гермиона слегка приподнимается на локте, и её голос становится нарочито строгим. — Ты называешь вклад первой женщины-волшебницы, удостоенной медали Мерлина, скучным?       — Я… эм… — Рон начинает заикаться, видя её взгляд, но затем усмехается и решительно выпрямляет спину. — Да! Конечно, скучным! Разве это сравнится с битвой против дракона? Или с историями про великих дуэлянтов? Ну, знаешь, те, которые случайно взорвали половину таверны в Хогсмиде?       Гермиона качает головой, но её улыбка становится шире. Ну, насколько это возможно. Она почти что уверена, что выглядит так, словно её перекосило.       — Хорошо, Рон. Найди мне что-нибудь с драконами, раз уж ты так уверен. Но я оставляю за собой право смеяться, если это окажется слишком нелепо.       Гермиона слышит ещё один тихий смешок из угла, но снова предпочитает его игнорировать.

***

      На следующий день он начинает читать громким, пафосным голосом:       — «В 1436 году произошла легендарная дуэль между двумя величайшими волшебниками своего времени: Эдвардом Вихрегрозом и Бенедиктом Штормобоем. Поединок длился три дня и три ночи, разрушая всё вокруг. Говорят, что на пике битвы Бенедикт превратил Эдварда в гигантскую тыкву, а тот в ответ вызвал магическое торнадо, которое раскидало тыквы по всему Западному Йоркширу. Некоторые из них так и не нашли».       Рон отрывается от книги и серьезно добавляет:       — Вот это я понимаю, дуэль. Битва титанов.       Гермиона медленно поднимает на него взгляд, её брови приподнимаются.       — Гигантская тыква? — спрашивает она, не выдерживая и прикрывая рот рукой, чтобы скрыть искреннюю реакцию.       — Ну да, — Рон хмурится, явно не понимая, что её так забавляет. — Это же историческое событие! Ты не понимаешь, Гермиона, это не просто тыква, это оружие!       Она не выдерживает и разражается смехом.       — Оружие? — Гермиона хватается за бок, её смех звонко разносится по комнате. — Тыква, Рон?       — Эй, между прочим, Штормобой серьёзно думал, что это сработает! — Рон делает оскорбленное лицо. — И вообще, если бы я бросил в тебя тыквой, ты бы не посмеялась!       Гермиона смеётся ещё громче, её глаза блестят. Рон пытается что-то сказать, когда его прерывает спокойный голос:       — Ну-ну, полегче, шутник, — бросает Драко, подойдя к ним, чтобы проверить, можно ли ей вообще позволять такие яркие реакции.       — Да нет тут ничего смешного! — снова возмущённо говорит Рон, и Гермиона закрывает глаза, когда чувствует холодную ладонь на одном из своих рёбер сквозь тонкую ткань рубашки.

***

      — Тебе не обязательно заставлять себя смеяться, знаешь? — спрашивает её Драко тем же вечером, когда выныривает из её головы. На её бледном лице блестят капли холодного пота, сверкающие в слабом свете лампы. — Никто не ждет, что ты так легко вернешься в норму, Грейнджер.       — Я делаю это не для них, — Гермиона бросает на него взгляд сквозь ресницы и подносит к лицу немного трясущуюся ладонь, стирая ощущение липкости. — Разве так плохо, что мне хочется хоть немного веселья?       Драко ничего не говорит, но наклоняется к её тумбочке у кровати, открывая ящик, и что-то выискивает. Гермиона продолжает:       — Я просто цепляюсь за возможность. Даже не предполагала, что можно искусственно вызывать такие вещи, — рассуждает вслух. — Но когда я оказываюсь в моменте, то разницы между искренним весельем и искусственно поддерживаемым, словно и нет.       — Я думаю, мы оба знаем, что это не так, — тихо комментирует Малфой, а затем призывает в ладонь небольшой кубок, выливая в него содержимое флакона, который наконец вытаскивает из ящика. — Но я не собираюсь тебя отговаривать. Хотя бы твои приятели не так активно путаются под ногами со своими мрачными рожа... кхм, лицами.       Драко протягивает ей кубок и помогает слегка приподняться, поддерживая девушку за спину, и Гермиона благодарно кивает.       — Пей, — мягко подталкивает он. — Тебе пора спать.       Гермиона, уже прекрасно зная, что за жидкость в этом бокале, опрокидывает её в себя одним глотком. Эффект оказывается моментальным. Тяжёлые, неподъёмные волны усталости накрывают её; Гермиона откидывается обратно на подушку, и все мысли испаряются в тот же миг. Она проваливается в пустой, спокойный сон. Ей ничего не снится.

***

      Гермиона вспоминает собственное сравнение Малфоя с полтергейстом и думает, что была неправа. Нет, оно ему совершенно не подходит, потому что стоит признать — он скорее как... часы. Да, определённо, часы с маятником: всегда где-то рядом, тикает размеренно, даже если никто на него не смотрит. Его движения такие же точные, его тишина — такая же громкая.       Гермиона всё чаще видит его спящим на уже привычной угловой койке. Хотя иногда он случайно вырубается возле неё, сидя в кресле. Гермиона догадывается, что это произошло лишь по его смущённому взгляду и тому, как усердно он пытается размять затёкшую шею.       Почти всё свободное время Драко сидит, уткнувшись в книги. Хотя иногда отвлекается на бюрократическую работу, и тогда бумажные самолетики, прилетая, почти атакуют его, словно каждый из них стремится добиться внимания первым. Малфой и сам время от времени пишет какие-то письма, и в эти моменты наблюдать за его лицом становится ещё интереснее: иногда он проваливается в задумчивость, и тогда его взгляд утыкается в стену, размываясь; а иногда — хмурится, и Гермиона может поклясться, что видела, как тот пару раз высовывал кончик языка, старательно выводя что-то на бумаге.       Гермиона наблюдает за ним, но не беспокоит просто так. Малфою явно хватает забот и без необходимости её развлекать. Однажды она даже предлагает ему помощь.       — Я могу зачитывать тебе твои письма, если они не содержат какой-то конфиденциальной информации, конечно, — говорит неуверенно, но не скрывает в мыслях искренней надежды. — Или писать ответы под диктовку, если хочешь. Я уже намного лучше контролирую пальцы, правда!       — Тебе стало настолько скучно, что ты набиваешься в мои секретари? — Драко хмыкает, но не поднимает взгляда от очередных записок.       — Именно так, — Гермиона уверенно кивает, и почти что складывает руки на груди в знак недовольства, но останавливает себя от этого детского жеста — Малфой всё равно на неё не смотрит.       — И вариант спокойно спать, пить свои зелья и восстанавливаться нам уже не нравится, да? — Малфой негромко усмехается, а затем хмурится, чертыхается еле слышно, и что-то зачёркивает, видимо, обнаружив ошибку в собственном тексте.       — Словно мне когда-либо могло быть этого достаточно... — Гермиона недовольно ворчит и в этот раз действительно складывает руки на груди, замечая боковым зрением, что Драко всё же поднимает голову и смотрит на неё.       — Я не думаю, что имею право передавать информацию о своих пациентах третьим лицам, Грейнджер, — говорит он спокойно. — Представь, если бы кто-то читал про тебя. Готов поспорить, тебе бы это не понравилось.       Она всё так же хмуро молчит и поджимает губы, и Драко со вздохом откидывается на своем стуле, что притащил пару дней назад вместе с небольшим письменным столом.       — Я могу дать тебе что-нибудь почитать, что не относится напрямую к моей работе, идёт?       Он даже не успевает закончить предложение, когда Гермиона неожиданно бодро поднимается с кровати, довольная сработавшей манипуляцией, и подходит к его столу. Она критически осматривает всё лежащее на поверхности, пока Драко насмешливо приподнимает брови и следит за её действиями.       — Такими темпами я решу, что ты симулируешь, Грейнджер, — бросает он, когда Гермиона хватает стопку научных журналов, лежащих с краю. Она не быстро, но уверенно возвращается в кровать, залезает под одеяло, открывая первый случайный журнал, и принимается читать его, более не обращая на Драко какого-либо внимания.       Только когда тот фыркает и возвращается к работе, а палата снова погружается в тишину, она позволяет себе слегка улыбнуться, прикрывая лицо бумагой и наслаждаясь короткой передышкой от собственной перманентной тревоги на фоне.

***

      В один из дней она допытывается до него снова:       — Что ты всё время читаешь?       Драко привычно поднимает голову, отрываясь от книги, и отвечает вопросом на вопрос:       — А что, по-твоему, это место мне досталось за красивые глаза?       Гермиона инстинктивно смотрит на его глаза, проводя внутреннюю параллель между ними и словом «красивые». Но Малфой вскидывает бровь, и она хмурится.       — Мне хочется верить, что основания были чуть… весомее.       Драко хмыкает. И небрежно пожимает плечами.       — Кто бы мог подумать, что война и полевой опыт могут стать такими хорошими помощниками в карьере.       Гермиона вздрагивает. Смотрит на него немного испуганно, но тут же пытается спрятать эту эмоцию. Хотя почти уверена, что Малфой уже всё заметил.       — Я всё ещё не знаю, как Орден допустил тебя до помощи раненым.       Взгляд Драко становится тяжелее.       — А ты правда думаешь, что им было из кого выбирать? Природные окклюменты — слишком большая редкость, чтобы разбрасываться ими. А природные окклюменты, которые готовы спать по несколько часов в сутки и не вылезать из медицинской литературы…       — Но зачем это тебе?       Её вопрос заставляет его замолчать. Гермиона старается не упустить эмоции на его лице, но там… пусто. Ничего. Ни одной.       Она неосознанно подаётся ближе и хмурится, пытаясь разгадать загадку, но Драко останавливает её, возвращая в реальность.       — Тебе пора спать, Грейнджер, — он отворачивается, возвращаясь к книге. — Зелье стоит возле тебя.

***

      Когда Гермиона пытается ретроспективно обдумать прошедшую неделю, она обнаруживает, что отдельные дни слились в её голове в один большой комок хаотичных обрывков эмоций, событий, слов. Как если бы произошедшего было слишком много, чтобы вынести что-то ещё. Одним из самых сложных дней, однако, оказывается встреча с Невиллом.       Это происходит случайно. Гермиона уговаривает медсестру Мэри разрешить ей немного побродить по самой больнице, потому что за окном льёт непрекращающийся дождь, хороня её надежду посидеть в саду. Мэри сначала сопротивляется, но поддаётся на уговоры, когда Гермиона пристально вглядывается ей в глаза.       Больница ощущается странно. Гермиона уже бывала здесь, и не раз, но роль пациента всё же кажется ей неправильной. Она медленно ступает по немноголюдным коридорам, ведя ладонью вдоль стен — они слегка шершавые и холодные, и Гермиона концентрируется на этом ощущении. Мэри, словно понимая что-то, держит дистанцию и тихонько следует за ней, не отвлекая. В какой-то момент Гермиона даже забывает о её молчаливой компании.       — Гермиона?.. — робкий голос вырывает её из мыслей, и она трясёт головой, словно он ей послышался, прежде чем фокусирует внимание на говорящем. Невилл неуверенно стоит в нескольких метрах от неё: его руки прижаты к телу, волосы слегка отросли с их последней встречи, на лице — несколько уже заживших царапин. Гермиона рассматривает его и слегка хмурится, уставившись на свитер — Невилл выглядел точь-в-точь как когда она видела его в последний раз, в день Битвы за Хогвартс.       — Привет, Невилл, — отвечает она тихо и слегка нервно, но делает шаг вперёд и поднимает уголок губ. Парень выглядит одновременно испуганным и счастливым, и тоже приближается к ней.       — Я-я не знал, стоит ли мне навестить тебя, — слегка хмурится, отводя взгляд. — Малфой сказал, что толпы нервных гриффиндорцев надоели тебе уже больше, чем ему.       Гермиона едва слышно фыркает, но не опровергает эту мысль в целом, лишь уточняя:       — Я рада видеть тебя, Невилл.       Она протягивает к нему руку и несильно сжимает его ладонь, и Невилл улыбается чуть шире и кивает. В какой-то момент Гермиона вспоминает, что всё это время стоит в своей привычной длинной белой рубашке, и задумывается о том, не должно ли ей быть стыдно за свой внешний вид, но переводит фокус внимания обратно на парня и уточняет:       — Навещаешь родителей?       Невилл кивает, и его улыбка становится чуть более натянутой.       — На самом деле, я только прибыл, и ещё не дошел. Хочешь со мной?       Гермиона вскидывает брови, удивлённая подобному приглашению, и лишь растерянно склоняет голову, соглашаясь. Невилл ещё раз нервно кивает и бросает «тогда пошли?», предлагая ей свой локоть. Гермиона оборачивается к Мэри и негромко произносит:       — Я думаю, что Невилл сможет за мной приглядеть, — осторожно говорит она, а Мэри сталкивается с парнем взглядом, и они улыбаются друг другу. Эти двое выглядят так, словно давно друг друга знают. Что ж, это было бы логично. Мэри кивает ей и удаляется, ничего не говоря.       Гермиона берёт Невилла под руку, и когда они идут в сторону противоположного крыла, она напоминает себе поблагодарить Малфоя, что он не поместил её туда. Глупо отрицать, что люди с подобными ей травмами должны лежать здесь. Единственная разница, в которую, видимо, старался верить Драко, заключалась в том, что её повреждения были обратимы.       Это отделение изолированно от остальных и напоминает Гермионе скорее дом престарелых или центр реабилитации, который просто не особо помогает. Она знает, что здесь содержатся те, кто не может жить самостоятельно. Атмосфера здесь всегда одинаковая — тихая, немного мрачная; а пациенты — давно и прочно утратили связь с реальностью.       Гермиона гонит от себя любые мысли и сравнения. Ещё тогда, оказавшись здесь в первый раз, она задумалась, что это крыло — одно из немногих реальных напоминаний о цене войны. В отличие от быстрого исцеления сломанных костей или отравлений, здесь живут те, кого даже магия не может спасти. Тем удивительнее, что для Невилла это место стало символом потери, но также и источником мотивации, ведь он с детства знал, что бывает с проигравшими.       Гермиона делает глубокий вдох, когда они приближаются к двери палаты. Невилл замечает это и слабо улыбается, не разжимая своей ладони на её предплечье.       — Ты не обязана, — тихо говорит он. — Я просто... Мне показалось, что тебе может быть важно увидеть, что ты, — он выделяет слово и слегка хмурится, подбирая следующие: — Ты ещё не проиграла, Гермиона. Ты не здесь.       Невилл неуверенно усмехается, но в его голосе нет насмешки, только горьковатая ирония. Гермиона смотрит на него, чуть прищурившись, но ничего не отвечает. Она знает, он говорит это не чтобы уколоть её, а скорее потому что сам много раз задавался этим вопросом. В чем разница между тем, кто выжил, и тем, кто не смог победить? Что делает человека сильным?       Она кивает, и Невилл отступает, открывая дверь.       Палата напоминает ей любую другую в Святом Мунго — светлые стены, широкие окна, ровные ряды аккуратных коек. Но воздух здесь какой-то вязкий, словно пропитанный призрачным эхом несказанных слов. Гермиона замечает, что некоторые пациенты неподвижно смотрят в одну точку, другие раскачиваются из стороны в сторону, кто-то бездумно перебирает край одеяла, словно забыв, что когда-то умел делать что-то ещё.       Фрэнк и Алиса Лонгботтом сидят у окна. Он — немного ссутулившись, глядя куда-то вдаль. Она — методично разрывая салфетку на мелкие клочки, сосредоточенно, как если бы это было что-то важное. Невилл осторожно тянет подругу за собой, а Гермиона чувствует, что её ноги становятся тяжелее с каждым шагом.       — Мама, папа, — негромко произносит он. В его голосе нет ожидания. Только привычка.       Алиса поворачивает голову первой. В её глазах нет осмысленности, но что-то в её движении отдаленно напоминает узнавание. Она смотрит на Невилла, затем медленно переводит взгляд на Гермиону. И внезапно её пальцы сжимают клочки салфетки, и она нерешительно поднимает руку, протягивая один из них сыну.       Невилл принимает его так, как будто это золотой галеон, хотя Гермиона видит, как его лицо напряжено.       — Спасибо, мама, — говорит он тихо.       Она снова отворачивается, возвращаясь к своему занятию, словно ничего не произошло.       Гермиона чувствует, как что-то внутри неё болезненно сжимается. Это было так… незначительно. И в то же время так ценно.       — Она делает это каждый раз? — спрашивает она шёпотом, когда они отходят чуть в сторону.       Невилл слабо кивает, сжимая фантик в руке.       — Это всё, что у меня есть, — отвечает он, тоже тихо. — И всё же больше, чем у многих.       Гермиона смотрит на него, на этот уголёк надежды, который он умудряется нести сквозь годы, и внезапно чувствует себя ужасно… эгоистичной. Она не хочет думать об этом, но этот визит выбивает её из равновесия больше, чем она ожидала. Она не знает, что хуже — видеть их такими или осознавать, что они больше никогда не станут прежними.       Или думать о том, что сама могла оказаться здесь.       Вообще-то, всё ещё может.       Она ощущает, как тепло ладони Невилла на её локте слегка усиливается, как если бы он хотел убедиться, что она всё ещё рядом. Гермиона чувствует, как её потряхивает и думает, что впервые действительно понимает Невилла.       Но когда она поднимает голову, взгляд распахнутых глаз словно обжигает её, и Гермиона почти дёргается выпрямляясь. Алиса Лонгботтом смотрит на неё, но словно что-то меняется в воздухе. Потому что нет, не просто смотрит — она словно видит.       Губы женщины слегка приоткрываются, и лёгкое дыхание срывается с них, прежде чем перерастает во что-то странное.       — п-п-п-п... — Алиса издает дрожащий, захлёбывающийся звук, словно её голос соскальзывает с невидимого края.       — Мам? — Невилл оказывается рядом с матерью, забывая обо всём, и аккуратно присаживается рядом.       Но Алиса не смотрит на него.       Её зрачки дрожат, словно она пытается сфокусироваться на чём-то невидимом, что мелькает перед ней. Её пальцы с силой сжимают подлокотники кресла, суставы белеют.       — п-п-п-п… пыль… в глаза… падает… — шёпот срывается с губ, как эхо издалека, как будто оно доносится из чьей-то памяти.       Гермиона чувствует, как по спине пробегает холодок.       Алиса резко дергает рукой, как если бы хотела что-то отмахнуть.       — О-о-о… — низкое, дрожащее завывание вырывается из её горла.       Она дышит коротко, резко, будто пытается от чего-то убежать, но её тело остаётся неподвижным. Её зрачки расширены до предела, и вдруг её губы растягиваются в широкую, неестественную улыбку.       — шшш… — длинный, протяжный звук, почти змеиный, стекает с её губ.       Гермиона открывает рот, но не может выдавить ни слова.       Алиса внезапно вскидывает руку и цепляется за воздух, словно что-то хватает.       — Мне больно.       Слова звучат приглушённо, бессвязно, словно она повторяет их за кем-то.       А потом:       — Мне больно, мне больно, мне больно, мнебольномнебольномнебольно…       Она раскачивается, её голова дергается рывками. Глаза слишком широко открыты.       Гермиона чувствует, как её горло словно что-то перехватывает.       Внезапно Алиса замолкает.       Она застывает.       А потом медленно, очень медленно, её лицо поворачивается к Гермионе.       И тогда это начинается.       Сначала щелчок. Глухой, резкий, будто лопнула тонкая ветка.       Потом ещё один.       Гермиона не понимает, где это.       Щелчки. Капли. Далёкий, глухой стук.       Щелчки становятся голосами.       — кожакожакожакожа…       — рвикости… рвикости…       — не… не… не…       Звуки прорываются в сознание, бьются в черепе, шепчут слишком близко, почти касаясь кожи.       Она ничего не видит.       Нет.       Она не хочет видеть.       Но что-то шевелится в уголке зрения, на краю её восприятия — там, где взгляд ещё не успел сфокусироваться.       Свет в комнате мерцает. Или это её глаза?       — Гермиона…       Кто-то зовет её, но голос слишком далекий.       Её дыхание сбивается, превращаясь в поверхностные, рваные глотки воздуха. Края реальности расползаются, растворяются, а в их месте проступает другое.       Запах.       Жжёное мясо.       Ткань, пропитанная кровью.       Что-то мокрое под пальцами.       Осколки в коже.       Её желудок сжимается.       — не… не… не…       Звук хлещет её, словно плеть. Алиса? Или что-то другое?       Мир накреняется.       Её колени подкашиваются.       Воздух исчезает.       Гермиона падает.       Но не касается пола.       Руки — холодные, сильные — ловят её прежде, чем она успевает рухнуть.       Резкий запах зелий. Кожа — прохладная, как камень.       — Грейнджер!       Голос близко.       Слишком близко.       Она открывает глаза, но не видит ничего, кроме размытого пятна светлых волос, серых глаз, напряжённого, сосредоточенного лица.       Малфой.       Она судорожно вдыхает.       Грудь болит.       — Дыши, Грейнджер, — говорит он резко, но его пальцы сжимают её крепче.       — Что…       Она не знает, что хотела спросить.       Что случилось?       Что я видела?       Что здесь происходит?       Её дыхание дрожит.       Малфой рывком подхватывает её под колени, всё ещё держа руку на спине, и осторожно опускает на ближайший стул.       Гермиона пытается сфокусироваться.       Голоса ушли.       Нет щелчков.       Нет запаха.       Нет крови.       Но что-то осталось.       Он держит её за запястье, проверяя пульс, его рука прохладная на её коже.       Она сжимает веки.       Это просто больница.       Просто больница.       Просто…       Но Алиса всё ещё смотрит.       Её зрачки широкие, как бездна.       Её губы едва заметно движутся.       Но она молчит, а затем сдувается. Словно вдруг закончилась. Сразу вся.