Ты пахнешь вишней

      Несмотря на возвращение палочки, большую часть времени Гермиона работает непосредственно руками. Она чистит, драит, отдирает, снова чистит, и так по кругу, — в общем, пытается, как может, помочь Джинни наводить порядок.       Младшая Уизли, впрочем, делает то же самое, и её палочка также лежит неподалёку, потому что, как она выяснила опытным путем, лучшая стратегия в войне с магическим домом — банальные первобытные маггловские методы.       Поначалу Гермиона думает, что это просто забавная шутка, но чем дольше Джинни смотрит на неё, и чем выше приподнимается её вздернутая бровь, тем меньше и меньше это напоминает что-то хоть сколько-нибудь смешное.       Разве что выражение Драко, когда Джинни вручает ему валик.       Гермиона, из-за травм освобождённая от тяжёлой физической работы, которая подразумевала поднятые вверх руки, смотрит на него так, словно это лучшая сцена в её жизни. Гарри, не сдерживаясь, хохочет рядом, пока Малфой крутит инструмент в руках в попытке понять, чего от него ждут.       Неожиданно для всех, кроме Джинни, которая лишь громко хмыкает, глядя на него, Малфой настолько входит во вкус, что выглядит почти недовольным из-за необходимости прерваться на обед, когда откладывает полюбившийся ему инструмент.       Гермиона почти уверена, всё дело в том, что ему не приходится заниматься этим каждый день. В конце концов, он — единственный из них четверых, кто был вынужден ходить на конкретную, повторяющуюся, почти ежедневную работу и соблюдать чёткое расписание.       Гарри тоже пропадает время от времени, и Гермиона не расспрашивает, но знает, что тот постоянно видится с кем-то из Министерства или Ордена. И в одном простом факте она уверена ещё больше: Гарри Поттер откладывает все предложения, поступающие ему, чтобы провести чуть больше времени с подругой.       Джинни тоже периодически исчезает, навещая семью, но Гермиона никогда не остается дома без чьего-либо присмотра. Даже когда она сидит в библиотеке, с ногами залезая в кресло, и ей кажется, что вокруг ни души, кто-то всегда остаётся за стенкой. Готовит ужин, продолжает уборку, тоже читает, разбирает рабочие завалы — в общем, делает свои обычные дела, но держит ухо востро.       Гермиона не знает, как к этому относиться. Настолько же, насколько ей неловко из-за того, что остальные вынуждены нянчиться с ней, настолько же Гермиона рада не оставаться одной.       Поэтому такое молчаливое и ненавязчивое соседство ощущается почти идеально.       Библиотека, как все и предсказывали, снова становится её любимым местом. Большую часть времени она действительно читает что-то, что может пролить свет на её состояние. В первую очередь, Гермиона проглатывает ту книгу, что дал ей Малфой. Но, к своему стыду, сталкивается с таким количеством непонятных ей терминов и определений, что даже не может уловить основные посылы.       Признаваться в этом Драко кажется ей постыдным, поэтому Гермиона принимается читать всё, что может объяснить ей хоть некоторые детали. Из-за этого процесс изучения сильно замедляется.       К тому же читать подобные вещи постоянно — сложно. И принять это оказывается ещё труднее, чем тот факт, что Малфой мог быть в чём-то умнее её. В первую очередь, потому что каждый раз, когда Гермиона читает описание какого-то состояния, она примеряет его на себя, тут же проваливаясь в визуализации собственного воображения.       В один из таких дней она ловит себя на том, что уже пятнадцать минут пялится на движущуюся картинку, где показана бьющаяся в припадке ведьма. Её волосы, силуэт, рост, телосложение — всё в девушке напоминает Гермионе её саму, и она с грохотом захлопывает книгу.       У неё так и не появляется ни одной пометки для обсуждений с Малфоем, кроме того, что ей лучше дозировать подобные материалы.       Из-за этого она принимается изучать остальную литературу в библиотеке. Её глаза не перестают блестеть, пока она лазит вдоль книжных полок: исторические, политические, лингвистические издания разных эпох и совершенно разной глубины мелькают перед её взором, и она не знает, за что хвататься в первую очередь.       Поэтому, рассудив, что это может принести пользу, она хватает сборник заклинаний для поддержания порядка в старинных особняках. Садится за чтение и оказывается, наконец, в состоянии делать хоть какие-то пометки.       В голове появляется картина того, как она делится с Драко информацией о чарах «Стулотряса» (Sedo Recuso). Это заклинание убирает крошки со стула, но если его произнести неправильно, то все соседние стулья начинают трястись, пока не скинут сидящего на них человека. Или об Echus Dominum — «Эхо Великого дома», — которое повторяет последние слова хозяина с пафосом и эхом, словно в огромном замке, — и Гермиона хохочет так нелепо, что даже краснеет.       Сознание тут же подкидывает образ Гарри, который говорит Джинни, что «просто хочет чаю», а весь дом принимается гулко, но очень торжественно повторять «ЧАЮ... ЧАЮ... ЧАЮ...».       Гермиона снова смеется, пока её ребра не начинают протестующе ныть.       Однако кое-что действительно привлекает её внимание. Она выписывает заклинание на бумагу, помечая детали, и чувствует, как внутри разгорается предвкушение.       Потому что если это и правда сработает, то они узнают, как снять эти чертовы портреты. И больше никакого ора. Никаких оскорблений. Красота.

***

      Неудивительно, что и Гарри, и Джинни смотрят на неё огромными глазами, когда Гермиона сообщает им о своём открытии на следующий день. Драко, даже не позавтракав, убежал на работу с самого утра, как только осмотрел её раны, поэтому для него всё это могло стать приятным сюрпризом чуть позже.       — Где ты вообще нашла это? — спрашивает Гарри, рассматривая почерк Гермионы, каждую чёрточку которого он успел выучить досконально за шесть лет совместной учебы и постоянного изучения её конспектов.       — В сборнике для владельцев старинных поместий, — гордо отвечает Гермиона. Гарри смотрит на неё огромными глазами, словно ему даже в голову не приходило, что кто-то пишет об этом книги. — Если оно действительно работает, то мы сможем понять, что за магия удерживает портреты на месте, а значит, найти контрзаклинание.       Джинни же выглядит одновременно взволнованно и решительно, разве что не потирает руки от предвкушения.       — Уверена, что хочешь сама попробовать? — спрашивает она аккуратно, но не давит.       Гермиона спокойно кивает, потому что и сама обдумывала этот вопрос.       — Тут нет ничего сложного, поэтому я думаю, что даже если что-то пойдет не так, вы легко сможете исправить ситуацию, а мне... — она слегка смущается озвученных слов, — очень хочется попробовать хоть что-то.       Джинни лишь кивает и больше ничего не говорит на эту тему. Только позволяет себе быстро переглянуться с Гарри, который ловит её взгляд и уверенно кивает, оставаясь наготове.       Гермиона, тем временем, подходит к закрытому портрету и отодвигает штору. Тот сразу оживает, издавая мерзкий крик:       — Грязнокровки и предатели крови в моём доме! Благороднейший дом Блэков никогда не знал такого позора! Убирайтесь отс-...       — Силенцио! — уверенно произносит Гермиона, привычным движением руки взмахивая палочкой, и женщина замолкает, хотя её лицо всё ещё искажено в отвратительной злобной гримасе.       Гермиона смотрит на неё широко распахнутыми глазами, и тут же оборачивается к ребятам, которые выглядят едва ли не счастливее от того, что у неё получилось использовать простейшее заглушающее.       Тёплый порыв магии поднимается в ней, пока Гермиона смотрит на свою палочку. На губах появляется благодарная улыбка — первое заклинание за всё это время. Счастье бьёт в голову, и ей кажется, что слезы радости вот-вот хлынут из глаз, из-за чего улыбка становится только шире, и Гермиона снова смотрит на ребят.       — Ну что, пробуем?       Джинни улыбается ещё шире, чем она сама. Гарри сосредоточенно следит за ней и выглядит так, словно тратит последние крохи самообладания на то, чтобы сдерживать эмоции.       Гермиона снова смотрит на портрет, а затем бросает взгляд на выписанное заклинание. "Revelare Magica" — чары проявления магии, которые не только указывают на того, кто наложил заклятие, но и меняют цвет в зависимости от типа магии. Например, защитные чары могут светиться синим, а бытовая магия — золотистым. Так же существует ещё много вариаций заклинания, которые показывают исторические следы, магические печати и символы. Самое частое использование: проверить, не проклят ли чайник.       Гермиона улыбается и вспоминает примечание, советовавшее использовать палочку, как лупу, чтобы легкими вращающими движениями углубиться в анализ.       Она вытягивает руку, всё ещё улыбаясь, когда спокойно произносит:       — Revelare Magica, — и новый поток магии проходит сквозь её тело, отдаваясь приятной щекоткой. Гермиона внимательно следит за портретом, но... ничего не происходит.       Улыбка пропадает, и она хмурится, оборачиваясь к друзьям. Но прежде чем успевает что-то сказать, Джинни предлагает попробовать ещё раз. Гермиона поджимает губы и с большим усилием повторяет:       — Revelare Magica, проявись!       Но снова ничего не происходит. Гермиона с досадой сжимает челюсть, уставившись на изображённую на портрете женщину, которая, несмотря на заглушающее, продолжает покрывать их ругательствами.       Девушка смотрит на свою палочку, и странная горечь появляется в горле, когда неожиданное чувство предательства поселяется внутри. Она зло выдыхает и почти отворачивается, чтобы решительно уйти, но замирает.       Глаза поднимаются от палочки выше, к руке, и поначалу это выглядит как небольшое грязное пятно, но затем оно начинает расплываться, принимая странную форму: словно след от чьих-то зубов, кусающих её запястье.       Гермиона пялится на него, не моргая, и пытается понять, что происходит, когда новая грязная линия широкой неровной лентой поднимается вверх, оставляя шершавое ощущение.       Она заворожённо смотрит, не обращая внимание на окружающий мир, хотя почти уверена, что слышит голоса друзей на фоне. Над чёрным следом укуса появляются слова «...все грязнокровки такие сладкие на вкус...», и она внимательно вглядывается в витиеватые буквы, когда чужие прикосновения выводят её из транса.       Джинни хватает её за руку, не отводя взгляда, пока Гарри смотрит на появляющиеся у её шеи метки: укусы, следы от губ и от верёвки. Они накладываются друг на друга, сливаясь в единые пятна, пока не перекрываются новыми слоями чернильных разводов.       Гермиона поднимает вторую руку, на которой появляются следы порезов и треснувшей кожи, и касается букв пальцами. Она с усилием проводит по словам в попытке стереть их, и видит, как они поддаются и скатываются чернильной крошкой. Гермиона трёт сильнее, но вместо исчезающих слов появляются другие: «...они просят, чтобы я оставил им чуть-чуть тебя...». Она меняет положение руки, и уже не скользит по коже подушечками, а царапает её ногтями, в ужасе распахивая глаза и не видя ничего кроме.       — Гермиона! — Джинни пытается остановить её, почти что кричит, привлекая внимание, но девушка не слушает. Новые следы появляются по всему телу, и Джинни неожиданно начинает плакать, когда видит хватку чужих пальцев на щеках Гермионы. — Гарри, сделай что-нибудь! Надо найти Малфоя!       Гарри кажется, что слова Джинни бьют его по голове. Он в ужасе вздрагивает и хватается за собственную палочку, аппарируя вместе с появившимися чёрными, — он почти уверен, что на самом деле они были красными, — подтёками, показавшимися из-под её брюк и заходящими на лодыжки.       — Гермиона, перестань! — Джинни снова кричит и тянет её руки в сторону. Но та всё равно не слышит и сопротивляется, из-за чего они обе падают прямо в коридоре. Джинни ударяется головой о стену, на мгновение зажмурившись от боли, но сразу же распахивает глаза обратно. Потому что глаза Гермионы отчаянно большие, а чёрная пыль от стёртых следов смешивается с её кровью от израненной кожи.       Джинни осматривается в поисках палочки, но замирает, понимая, что она осталась у Гарри, и она кричит «чёрт побери!» прямо вслух, когда снова бросается к подруге.       — Гермиона, вставай! — она тянет её за собой, но девушка почти не реагирует, лишь ошарашенно смотрит на неё. И Джинни пытается игнорировать появившиеся «...повторяй за мной, дрянь: я не ведьма...» и «...твое место — на коленях...», когда со всей силы тянет её на себя, из-за чего они едва не падают снова, но в этот раз Джинни не позволяет этому случиться. Она рычит от злости и страха, когда забрасывает руку Гермионы на своё плечо и тащит её в сторону ванной под тихое бормотание подруги: нет-нет-нет-нет-нет...       Она почти что стонет, когда они обе заваливаются внутрь небольшой комнаты. Джинни тянется к душу, включая воду, — та ошпаривает её, и девушка шипит, выставляя нормальную температуру, когда вновь обращает внимание на подругу:       — Давай, Гермиона, ну же!       Она затаскивает её под воду и с ужасом наблюдает за тем, что ничего не меняется. Спустя пару мгновений чернила начинают расплываться чёрными каплями, и кожа Гермионы становится чище, но на их месте тут же появляются всё новые и новые пятна. Джинни плачет вместе с Гермионой, пока она едва ли не кричит, пытаясь снова стереть их. Уизли хватает её, наплевав на страх причинить боль, и держит в мёртвой хватке, а девушка всё бьётся в её руках и плачет: не-е-ет, не-е-ет, не-е-е-ет. Джинни зажмуривается, в голове набатом бьёт собственный ужас, и паника ждёт своей очереди, чтобы накрыть и её тоже. Но Уизли не собирается сдаваться: она трясёт головой, всё ещё удерживая подругу на месте, и кричит, чтобы перебить шум воды и рыдания Гермионы:       — Ты не там! — Джинни кажется, что даже почти случившаяся смерть брата не вводила её в такое состояние. — Ты в безопасности! Они мертвы! Гермиона! Ты не там! Гермиона! Ты не там!       Она кричит, не останавливаясь, пока Гермиона не переводит на неё взгляд, словно впервые замечает её присутствие.       Она мокрая насквозь, её белая кожа наполовину покрыта чернильными метками, и повсюду её кровь. Джинни трясёт, когда она понимает, что большинство ран Гермионы раскрылось, и ей страшно смотреть на огромный шрам, к которому она так безнадёжно старалась привыкнуть. Он блестит, словно напитываясь происходящим, и его края расползаются, из-за чего крови становится ещё больше. Но Гермиона смотрит на неё, и Джинни цепляется за этот взгляд, как за единственно важное в жизни:       — Гермиона, я здесь! Мы с тобой дома! Ты жива! Всё в порядке! Это неправда! Они мертвы! Они никогда не доберутся до тебя больше! Гарри убил их! Он убьёт любого, кто захочет причинить тебе боль! Я никогда не оставлю тебя! Ты будешь в порядке!       Гермиона смотрит на Джинни, пальцами цепляясь за её одежду, и закрывает глаза, прижимаясь к ней ближе. Девушка хватается за неё в ответ, сжимая в своих объятиях, и не прекращает шептать ей на ухо:       — Ты в безопасности, никто тебя не обидит, я не позволю никому причинить тебе вред, они мертвы. Ты в безопасности, никто тебя не обидит, я не позволю никому...       Вода падает из душа, и они обе почти захлёбываются в ней, но всё ещё рыдают, только всхлипы становятся совсем беззвучными. Пальцы практически сводит от того, как отчаянно они сжимают тела друг друга, пока их обеих будто бьёт судорогой.       — Obscuro Magica!       Уверенный голос раздается откуда-то сверху, и Джинни поднимает голову, сталкиваясь взглядом с Малфоем. Гарри появляется следом и тут же бросается к ним, но Драко останавливает его одним чётким движением и наклоняется сам. Он смотрит Джинни в глаза и безмолвно просит отступить.       Уизли подчиняется, слегка расслабляя пальцы, но Гермиона пугается и не отпускает её. Тогда Драко присаживается к ним, обнимает Гермиону за талию и перетягивает к себе на колени, из-за чего его одежда моментально промокает. Он перекатывает их в сторону и помогает девушке повернуться к нему лицом, прежде чем она обнимает теперь уже его. Джинни следит за ними, и ей кажется, что она закончилась. Все эмоции, выплеснувшись за этот короткий промежуток времени, покинули её, вместе с силами, и теперь даже дышать кажется слишком тяжело. Она смотрит на Драко, который достаёт свою палочку и медленно произносит знакомое заклинание, сосредоточенно прикрыв глаза, и вздрагивает, когда чувствует прикосновение.       Гарри аккуратно тянет её за руку, призывая обхватить его шею руками, но Джинни медлит, снова смотря на обессиленную Гермиону в руках Малфоя. Только затем она поворачивается обратно к Гарри и едва слышно шепчет:       — Ты забрал мою палочку, — и смотрит на него пустым взглядом. Не обвиняет, но пытается объяснить. Гарри ничего не говорит, лишь пробует снова: закидывает её руку к себе на шею и подхватывает под коленями и за спиной. В этот раз Джинни не сопротивляется, она прикрывает глаза и прижимается к нему, словно надеясь вернуть веру во что-то хорошее. И Гарри выносит её из ванны, оставляя Драко и Гермиону одних.

***

      Джинни слышит чьи-то шаги, поднимает голову и сразу же подрывается на ноги, когда видит Гермиону. Она выглядит такой маленькой, сжавшейся, словно произошедшее было худшим кошмаром в её жизни. Джинни смотрит на неё, не понимая, почему она не в постели. Драко, появившийся следом, спокойным голосом поясняет:       — Она сказала, что должна тебя увидеть.       Джинни переводит взгляд обратно на Гермиону, а та испуганно смотрит в ответ. Девушка делает несколько уверенных шагов вперед и обнимает её, сжимая, наверное, слишком сильно. Гермиона резко выдыхает и прикрывает глаза, обнимая в ответ.       Гарри следит за ними, стоя неподалеку, но на самом деле лишь ждёт своей очереди. Потому что когда Джинни делает шаг назад, Поттер не медлит ни секунды, занимая её место. И Гермиона звучит так, словно не понимает, что ей хочется больше — плакать или расслабленно смеяться.       — Не хотите выпить? — спрашивает Драко устало, и все переводят на него взгляд, чтобы единогласно кивнуть. — Отлично, а то я слышал, что пить в одиночестве — это признак зарождающегося алкоголизма.       Они рассаживаются за столом, и Джинни садится напротив Гермионы, потому что Драко не оставляет ей выбора, занимая свободное место возле. Она скользит по парню взглядом, словно замечая что-то, хотя и не понимает, что именно. Но затем переключает свое внимание на бокал, когда Гарри ставит по одному перед каждым. Он разливает креплёное вино, — которое ни он сам, ни Малфой явно не стали бы пить, если бы не компания девушек, — и Джинни смотрит на тёмную жидкость с надеждой.       — Ну, — говорит Гарри, словно не допуская мысли, что пить можно и без тоста, — за исправный душ?       Драко вскидывает бровь, пока обе девушки неожиданно громко фыркают с совершенно одинаковой интонацией. Гарри слегка тушуется, поясняя:       — Мы ни разу не пользовались этой ванной после ремонта, откуда было знать?       И они чокаются с громким звоном бокалов так ладно, как если бы это был самый достойный повод выпить.       Но тишина всё равно повисает вновь. И даже не столько из-за того, что им было неловко, сложно и непонятно, а скорее из-за всплеска эмоций, который каждый испытал накануне. Лишь спустя время Гермиона поднимает свой грустный взгляд:       — Я прошу прощения за то, что случилось.       Джинни хмурится, почти что злясь, но в этот раз Гарри успевает сказать первым:       — В этом не было твоей вины, — и никто не спорит с этим утверждением.       Гермиона бросает осторожный взгляд на Драко, будто ожидая, когда тот скажет, что был прав: он говорил, что использовать магию может быть опасно. Но Малфой молчит, и это удивляет её.       — Что? — спрашивает парень, заметив этот взгляд.       — Т-ты заберешь её обратно?       — Зачем? — спрашивает он спокойно, легко догадываясь, о чём идет речь, но не отводит пристального взгляда от её лица. Джинни наблюдает за ними, не вмешиваясь. Гарри сжимает свой бокал.       — Чтобы такого больше не повторилось? — то ли отвечает, то ли спрашивает Гермиона, но выражение лица Драко остаётся тем же.       — А ты решила, что больше никогда не будешь использовать магию? — очередной вопрос в ответ на вопрос ставит её в тупик, и Гермиона хмурится, не понимая. Драко, видимо слишком уставший, чтобы играть в игры, поясняет почти сразу:       — Потому что если нет, это в любом случае повторится, — Гермиона и Джинни судорожно сжимаются от этих слов, пока Гарри всё так же пялится на свой бокал. — И нам, а прежде всего тебе, нужно быть к этому готовыми.       Его слова пугают девушку, все это замечают, но никто не решается её в этом винить. Джинни трясёт головой, когда перед глазами всплывает чернильная надпись: «это не боль, это урок».       Она делает большой глоток, не дожидаясь очередного глупого тоста, и остальные следуют её примеру.

***

      Драко смотрит на пьяную Уизли и думает, что если бы они не оказались на враждующих факультетах, то наверняка стали бы друзьями. Особенно учитывая, что его лучший друг, Забини, был влюблён в рыжую с пятого курса. Сейчас, глядя на её широкую улыбку, горящие глаза и бесконечную заботу о Гермионе, он впервые понимает Блейза.       Джинни, тем временем, ставит новую магическую пластинку, и кухню заполняет какая-то маггловская музыка, незнакомая Драко, но довольно приятная. Он даже неосознанно начинает постукивать пальцами по столешнице, пока рыжая тянет Гермиону танцевать.       Эта сцена привлекает его внимание, потому что пьяная Гермиона кажется ему ещё более интересной. Драко радуется, что успел немного подлечить открывшиеся раны, и что бандаж на ребрах не пострадал. Джинни тянет подругу в каком-то подобии танго, словно всё это время только и делала, что готовилась к очередному Святочному балу. Малфой улыбается, замечая, что Поттер тоже следит за девушками, наверняка, получая даже большее удовольствие от возникшей перед глазами картины.       Гермиона звонко смеется, когда Джинни имитирует мужскую партию и осторожно наклоняет её. Это могло бы выглядеть интимно при других обстоятельствах, и Драко кажется, будто он подглядывает. Волосы Гермионы, что до этого были собраны слабой заколкой, распускаются в очередном резком «па». Обе девушки смеются, когда Джинни одобрительно, но безумно пьяно говорит: «Вот это я понимаю страсть!». Гарри, лишь немного более трезвый, громко фыркает, а затем присоединяется, и тогда происходящее становится совсем странной вакханалией. Драко почти радуется, когда музыка сменяется на более плавную, и Гермиона, всё ещё улыбаясь, возвращается к столу, пока Гарри обнимает Джинни в медленном покачивании.       Гермиона опускается рядом, и Драко смотрит на неё, подмечая слегка покрасневшие от активности щёки.       — Я рад, что отпустил тебя сюда, — внезапно говорит Малфой, неожиданно желая привлечь её внимание.       Гермиона переводит на него удивленный взгляд, когда Драко боковым зрением видит, что Джинни целует Поттера, но возвращает всё внимание девушке напротив.       — Я думаю, что эти двое действительно лучшее, что может тебе помочь, — признаётся он, когда Гермиона поправляет его:       — Трое.       Драко не отвечает, потому что не знает, что сказать, пока не формулирует очевидную мысль:       — Я был бы в любом случае. Что здесь, что там.       Гермиона кивает, и Драко не понимает, что за мыслительный процесс запускается у неё в голове, потому что она хмурится и... злится? Он рассматривает её, в попытке понять, что стало причиной для этого, но не может найти ответ. Гермиона даже не смотрит на него, чтобы он мог хотя бы заглянуть ей в глаза.       Но спросить он всё равно не успевает, потому что музыка затихает, и сладкая парочка подходит к ним ближе.       — Я думаю, что нам пора спать, — говорит Джинни, поглядывая то на часы, которые вот-вот пробьют полночь, то на Гарри, и Драко еле сдерживает порыв закатить глаза. Ну-ну, спать.       — Конечно, — бодро кивает Гермиона. Они с Джинни снова обнимаются, и Драко надеется, что обойдется без пьяных слёз. — Спасибо.       Джинни ничего не говорит, лишь улыбается и пытается поцеловать её в щеку. Но промахивается и случайно целует Гермиону в губы, из-за чего немного смущенно и слегка нелепо смеётся. Гарри пытается взять ситуацию под контроль и чуть отодвигает девушку в сторону, чтобы тоже поцеловать Гермиону в щеку, — и Драко следит, чтобы тот точно не промазал.       — Спокойной ночи, — мягко говорит Поттер, и кивает головой Драко, получая то же в ответ. Джинни машет ему до тех пор, пока Гарри не закидывает её на плечо под новый приступ смеха.       Драко и Гермиона провожают их взглядом, прежде чем обменяться смешками, но затем атмосфера снова меняется. Музыка больше не играет, а голоса Гарри и Джинни пропадают за закрытыми дверьми. Драко поднимается на ноги и отходит к креслу в углу, которое он недавно притащил из гостиной, и ставит бокал на полку рядом.       Гермиона следит за ним взглядом, снова хмурится, и Малфой напрягается.       — Что не так?       Его голос холодный и сухой.       — Тебе приходится нянчиться со мной всё время, — произносит она, не поднимая головы.       — Это моя работа, — напоминает ей Драко, взывая к логике, и пытаясь внутренне понять, как он сам относится к происходящему.       — Но ты явно не заслуживаешь того, чтобы возиться со всем этим. Ты хороший целитель, и другие хорошие люди нуждаются в твоей помощи, пока я только и делаю, что заставляю тебя страдать вместе со мной. Я почти уверена, что я твой самый проблемный пациент, — спорит она, но Малфой резко обрывает её.       — Прекрати нести чушь. И можно я не буду сейчас вспоминать всех своих ужасных пациентов, которые заставляли меня оказываться в гораздо более неприятных ситуациях? Я устал.       Драко знает, что отвечает жёстче, чем девушка того заслуживает, но её слова злят его, и он не так хорошо контролирует себя, чтобы сдержаться.       Но он всё равно жалеет, потому что комнату снова накрывает тишина, а ему очень хочется, чтобы девушка говорила хоть что-то. Поэтому он концентрируется на её голосе, когда слышит:       — Мне надоело, что я вечно слабая в твоих глазах, — шёпотом признаётся Гермиона. Подушечки её пальцев неосознанно трутся друг о друга, словно она пытается перетереть в пыль подавленные эмоции.       Драко чуть наклоняет голову, всматриваясь в неё, и ему кажется это несправедливым. Её щёки покрываются едва заметными красноватыми пятнами злого стыда, а взгляд понуро опущен в пол, словно там разбросаны оправдания для таких реакций.       Но ей не должно быть стыдно за это.       Драко смотрит на неё хмуро, и почти что злится на них обоих, когда внезапно озвучивает:       — Я не спас ее, — громкий голос рикошетит от голых стен и резко бьёт по ним.       Гермиона неуверенно смотрит на него в ответ, выныривая из собственных мыслей. Драко сталкивается с ней взглядом, и волна эмоций в его глазах слишком большая, чтобы осилить их все. Гермиона вычленяет вызов, агрессию, страх, раздражение...       — Нарцисса умерла у меня на руках, — говорит он, и Гермиона цепляется за это, неожиданно осознавая, что он всегда называет её только по имени, чтобы хоть немного отстраниться от пережитого. — Ты знаешь, почему?       Гермиона лишь качает головой, понимая, что на стойкость собственного голоса рассчитывать не стоит.       — После нашего пятого курса, — то ли подсказывает, то ли напоминает он ей, но Гермиона всё равно упрямо молчит. — Он пытал её. Наказывал за ошибки моего отца. Пытал у меня на глазах. Пытал, пока она не перестала дышать.       Его голос сухой, нейтральный, и Гермиона хватается за эту пустоту, будто окунаясь в тяжёлую вязкость.       — Я всё пытаюсь понять, была ли она слабым человеком, — продолжает размышлять он вслух. — Ведь она не выдержала, верно? Но потом я думаю, что это ведь неправда. Это был не единственный раз, когда ей пришлось пройти через что-то подобное — вся её жизнь была борьбой, поиском компромиссов. И даже так она находила возможность влиять на меня, чтобы я не вырос конченым придурком.       Драко переводит взгляд на Гермиону, и в его глазах мерцает разочарование. Но оно адресовано не ей. Он смотрит на неё, словно ждёт чего-то.       — Ничего не скажешь? — Всё же спрашивает он, и Гермиона растерянно приподнимает брови. Это почти что нелепо, как часто он ставит её в тупик. Драко хмурится, словно что-то упорно не хочет состыковываться в его голове:       — Я всегда был конченым придурком по отношению к тебе, — всё же говорит он и как будто злится.       Гермиона щурится и произносит одно единственное:       — И?       Малфой дёргается, словно его со всей силы толкнули в грудь. Он смотрит на неё и сводит брови ещё сильнее, из-за чего даже выглядит старше.       — Почему ты вообще разговариваешь со мной, Грейнджер? — вопрос звучит почти нелепо, но Драко озвучивает его всерьёз, и Гермиона останавливает себя от поспешного ответа.       Она рассматривает его лицо, и всё в нем кричит о потребности в понимании и... прощении.       — Потому что ты сделал свой выбор и поменял сторону, — начинает она и старается звучать спокойно. Словно это не сложный интимный разговор со своим бывшим обидчиком, а сухой анализ текста, разбираемого на уроке; словно она в состоянии трезво мыслить. — Потому что ты спас близких мне людей. Потому что ты спас меня.       — Это был не я, — прерывает он резко, шипя сквозь зубы.       Глаза Гермионы слегка сужаются, когда она обращает внимание за эту фразу. Она до сих пор ничего не знает о собственном спасении из плена. Все постоянно отказываются обсуждать с ней эту тему. В первую очередь, Гарри. Поэтому она наклоняется чуть ближе, почувствовав мимолетную слабость в броне Малфоя, и тихо, но настойчиво просит:       — Расскажи мне про это.       Драко сжимает губы, из-за чего те становятся уже. Обычно такое выражение придавало его лицу большей аристократичности, но сейчас он выглядит немного как ребёнок. Алкоголь и стресс явно влияют на его самоконтроль.       — Я не особо много знаю, — признается он сухо. — Никто не посчитал нужным посвятить меня в планы операции, хотя я и сам не особо стремился. Мы не знали, что там будешь ты.       Драко видит, как распахиваются её глаза и приоткрывается рот, и позволяет себе короткую паузу, прежде чем продолжить:       — С Орденом вышли на связь с предложением обменять несколько других похищенных пленников, — он видит, что Гермиона хочет что-то спросить, но лишь качает головой. — Я не знаю, кто это был. Потому что, насколько мне известно, когда отряд Ордена прибыл на место, все уже были мертвы.       Драко отводит взгляд, чтобы не смотреть в её глаза, но не может не услышать её прерывистый выдох и не представить всё то, что так живо рисуется в её голове. Они оба задумываются над простым фактом, что тем пленникам не хватило сил продержаться совсем чуть-чуть. И от этого осознания что-то сводит внутри.       — Я получил патронус от Поттера, когда они случайно обнаружили тебя, — продолжает он негромко, и взгляд Гермионы становится физически ощутим на его коже. — Он думал, что ты мертва.       Слова повисают между ними, словно впечатанные в воздух, и Гермиона замирает, обдумывая их. Пытаясь осознать. Драко поворачивает голову в её сторону и видит, как та неуверенно кивает, принимая услышанное, и просит продолжить.       — Я тоже думал, что ты мертва, — произносит Малфой, словно намеренно пытаясь сделать хуже.       Когда она ничего не отвечает, он добавляет:       — Я могу с точностью воссоздать в памяти твое лицо, — и действительно будто заглядывает куда-то внутрь себя. — Потому что оно выглядело точь-в-точь как у Нарциссы.       Драко выглядит так, словно очень хотел бы поверить, что в этот раз всё может закончиться иначе. Ведь он так старался научиться всему, до чего мог дотянуться, чтобы никогда не оказаться свидетелем подобного вновь.       Но он снова вздрагивает, когда видит по глазам Гермионы, что она его жалеет. Драко раздражённо хмурится из-за абсурдности происходящего, как будто это он почти умер в той клетке, и злится.       — Удалось спасти кого-то ещё? — спрашивает она тихо, и злость испаряется так же быстро, как и появилась.       Драко безмолвно качает головой. Гермиона отрешённо кивает, принимая и эту информацию, и задаёт последний волновавший её вопрос:       — Почему Пожирателей не оставили в живых, почему не отправили под суд?       Её слова опять выбивают его из колеи, но Драко задумывается, чтобы проанализировать вопрос, и с сомнением в голосе отвечает:       — Я думаю, что изначально план был именно такой, — по его голосу слишком легко можно было догадаться, что он на самом деле думает об этой идее. — И насколько я понимаю, даже когда обнаружили мертвых пленников. Вообще-то все считают это практически случайностью. Я не очень верю в то, что авроры действительно не могли захватить их живыми, но я рад, что так вышло.       Гермиона не успевает даже спросить, когда он снова отвечает сам:       — Потому что иначе бы тебя не нашли, — ещё одна случайная деталь, изменившая судьбу девушки, не ощущается хоть сколько-нибудь радостнее. — Долохов пытался сбежать, и пока его преследовали, обнаружили отдельное крыло.       — Как?       — Поттер рассказал мне, что Долохов прошиб стену своим телом, когда поймал оглушающее от него. Вообще-то именно так он и умер, — добавляет Малфой, как если бы считал, что Гермионе была нужна эта деталь.       — Получается, — тихо шепчет она, но в её словах нет понимания, — Гарри убил его.       — Верно, — Драко кивает и только в этот момент задумывается, не хотел ли Поттер навсегда оставить в секрете эту информацию. Но не чувствует из-за этого особых угрызений совести, потому что... — И тем самым обнаружил твою клетку.       Гермиона не смотрит на него, и Малфой может поклясться, что эта идиотка винит себя за то, что Поттеру пришлось кого-то убить. Даже если речь шла о Пожирателе смерти, который пытал её несколько месяцев, и который убил слишком много знакомых ей людей. Но хуже всего то, что она даже не реагирует на ту часть, где говорилось про её спасение.       — Я не понимаю, — тихо выдыхает Гермиона, и трясёт головой, прежде чем поднять на него отчаянный взгляд. — Я одновременно помню и не помню всё это.       — Ты была в отключке, почти мёртвой, в тот момент, так что не удивительно, — отвечает Драко, но девушка лишь качает головой, обрывая:       — Нет, я про эту клетку, — она выделяет последнее слово, и её глаза вновь начинают метаться, словно она роется в собственных воспоминаниях. — Мне кажется, что я знаю, о чём ты говоришь, но в следующий момент всё размывается, и я не успеваю остановить...       — Возможно, это не так уж и плохо, — пожимает плечами Драко, прекрасно осознавая, что подобное состояние не является нормальной работой психики, и об этом знают даже магглы, чьи книги он тоже читал. Но выбирая между истериками и блаженным незнанием, в её случае он выбирает второе. Гермиона, впрочем, не выглядит согласной с ним.       — Но я знаю, что там происходило что-то плохое, — она неожиданно злится. — И я вижу свидетельства этому у себя на теле. Я чувствую это, но не знаю, что именно.       Замолкает, а потом ошпаривает его своим взглядом:       — Ты знаешь. — Если бы Драко не знал её лучше, то счёл бы это претензией. — Ты видел случившееся в моей голове. Ты сам говорил об этом.       Малфой недовольно поджимает губы, но не спорит с ней. Лишь самую малость жалеет о том, что действительно признался в этом. Но она отказывалась от помощи, и у него не было выбора.       — И?       Отзеркаленный вопрос вызывает у него тихую усмешку, но Гермиона пропускает это мимо и бескомпромиссно озвучивает:       — В таком случае, ты можешь рассказать мне, — говорит она, не отводя взгляда, но Малфой почти сразу рычит в ответ:       — Я не буду этого делать, — он пытается встать, но его слегка ведёт в сторону, и Гермиона подрывается вслед за ним, толкая его обратно. Драко падает в кресло и ошарашенно смотрит на неё.       — Это очень мило, что ты истолковал это как просьбу, — её голос тихий, но она наклоняется к нему так близко, что Малфой прекрасно всё слышит.       — Я не понимаю, почему ты решила, что я буду тебя слушаться, — отвечает он негромко, и в этот самый момент понимает, что его собственные эмоции выставлены перед ней как на ладони.       Но Гермиона, словно сжалившись над ним, не бьёт в это место.       — Потому что ты — мой целитель, а я — твой пациент, и твоя задача — помочь мне, — говорит она так, словно они на время поменялись ролями. — Ты знаешь, что твоя методика не приносит желаемого результата, а я знаю, что ещё чуть-чуть, и моя голова взорвётся от недостающих деталей. И поэтому, — она почти сбивается на шёпот, и Драко следит за её губами, чтобы лучше разобрать сказанное, — ты будешь рассказывать мне об этом. Постепенно. И будешь рядом со мной, пока я буду сопоставлять реальность и вытаскивать наружу свою память.       Её шёпот, не громче их дыхания, завораживает его. Смысл слов доходит с трудом, и Драко, так и не отведя взгляда, спрашивает так же тихо:       — И ты правда думаешь, что я готов пойти на этот ужас, потому что я такой ответственный целитель?       Драко задумывается, а считал ли он когда-либо её только своим пациентом, но мягкое шуршание её голоса отрывает от мыслей:       — Нет, — Гермиона мягко качает головой и кладёт свою ладонь ему на подбородок, заставляя поднять взгляд, и Драко почти шокирован подобной смелостью. — Ты пойдёшь на этот ужас, со мной, — он очень надеется, что девушка не заметила, как он судорожно напрягся, — потому что только так ты наконец поверишь, что больше никогда не будешь бессильно стоять рядом, пока кто-то ломается; как тогда, когда сломалась твоя мать.       Драко замирает. Его глаза распахиваются от шока, и он теряется от наплыва собственных эмоций. Смысл слов бьёт по голове со всей силы. Его тело деревенеет, взгляд размывается, и Драко в ужасе понимает, что слёзы готовятся закрыть всё мутной пеленой. Сердце бьётся в груди, и единственное, что Малфой хочет — немедленно подняться с этого кресла, выбежать из комнаты, из этого дома, и больше никогда, ни за что, ни на каких условиях, сюда не возвращаться.       Но Гермиона слегка меняет положение своей ладони, поднимая её вверх, и тёплым прикосновением обнимает его щеку. Драко не смотрит на неё, потому что всё равно не в состоянии увидеть хоть что-то, но всё внутри концентрируется на этом движении, и момент растягивается, словно длится вечность.       Кожа её ладони гладкая, на ней нет мозолей, как на его собственных, и она аккуратно поглаживает его, уводя руку немного вбок и зарываясь пальцами в волосы. Драко настолько сосредотачивается на этом тепле, что ему кажется, будто они оба падают в пространстве. Комната вокруг них всё отдаляется, разрастаясь вверх и вширь, а они сами становятся всё меньше и меньше, вот-вот норовя и вовсе исчезнуть.       Это чувство поглощает его, и он закрывает глаза, когда слух едва улавливает глухой стук скинутой домашней обуви. Он ощущает несильное давление: девушка мягко опускается на его колени, прижимаясь к нему боком, и её голова ложится к нему плечо. Драко напрягается, но не хочет открывать глаза, потому что тепло руки не пропадает, и даже появляется новое — немного прерывистое дыхание щекочет его шею.       Перед глазами возникает образ матери, её последний взгляд, направленный в его сторону, и затем её спокойное, почти что умиротворённое выражение лица, когда палочка выпадает из её ослабевшей руки.       Драко жмурится, вдыхает сквозь стиснутые зубы и сильно сжимает тёплое тело девушки на своих коленях. Он улавливает её тихое сдавленное «ох», но всё равно впечатывает её в себя. Ему кажется, что никогда в своей жизни он не позволит ей выбраться из его хватки. Но Гермиона и не предпринимает подобных попыток. Она лишь слегка меняет положение, чтобы им обоим стало удобнее, и чуть заметно вздрагивает из-за потревоженных ран, но обнимает его шею обеими руками, снова запуская пальцы в его волосах.       Драко никогда не признается, что звуком, разбившим тишину комнаты, — был его собственный всхлип.