Ты пахнешь вишней

      Гермиона не удивляется, когда Джинни появляется в библиотеке. Та даже не пытается делать вид, что пришла за книгами, и просто опускается в кресло напротив с готовностью ждать. Гермиона медленно отрывается от страницы и смотрит на подругу. Их взгляды пересекаются, и Джинни, уловив настроение, не пытается улыбаться.       — Я не хочу это обсуждать, — тихо говорит Гермиона, прежде чем Джинни успевает спросить хоть что-то. Она медленно склоняет голову и покорно кивает.       — Хорошо.       Они продолжают смотреть друг на друга. В тишине комнаты напряжение растёт, словно воздух сгущается, тяжелеет, придавливает к креслу.       — Тогда я просто хотела бы извиниться, — нарушает молчание Джинни, и Гермиона удивлённо приподнимает брови. — Не думаю, что это было приятное зрелище, и это нормально, что другие не должны этого видеть.       — Это не было неприятно, — обрывает Гермиона искренне, но в её глазах мелькает тень усталости. Джинни цепляется за проявление хоть какой-то реакции, неосознанно подаваясь ближе. — Честно говоря, это было даже... красиво, — добавляет она, неуверенно сглатывая.       Джинни замирает, и её брови отражают растерянность, словно она слышит что-то неожиданное. Это выглядит даже забавно, думает Гермиона, и слегка дёргает уголком губ.       — Красиво? — уточняет Джинни, слегка заторможено, и Гермиона кивает:       — Да, — пытается придать голосу уверенности. — Вы с Гарри отлично смотритесь, и я не думаю, что вы... В общем, это логично, что вы живёте интимной жизнью. Всё нормально. В конце концов, это ваш дом, и я должна это учитывать.       Джинни хмурится, не зная, на что реагировать в первую очередь: на то, что Гермиона не считает этот дом своим, или же на глупую попытку взять вину за возникшую ситуацию на себя.       — Я не понимаю, — признаётся она в итоге, выдыхая, и проводит рукой по волосам в попытке собрать мысли в кучу.       — Тебе не нужно извиняться, — приходит на помощь Гермиона, повторяя. — Мне просто стало неловко.       И в этот момент они обе понимают, что это ложь.       И нет, Гермионе действительно было неловко за этим наблюдать, но проблема была не в этом. Джинни соскальзывает с кресла на пол, слегка пугая этим жестом, и подаётся вперёд к ногам Гермионы. Та в ответ на это лишь хмурится.       — Расскажи мне правду, — просит Джинни тихо, и её карие глаза отливают мёдом, когда она смотрит на неё с отчаянной надеждой.       Гермионе некомфортно. Неловкость усиливается под всем этим: извинения Джинни; она же, сидящая в ногах; отсутствие какого-либо желания обсуждать эту тему с кем бы то ни было. Она не прекращает хмуриться и пробует отвести взгляд, но Джинни берет её за руку.       — Что с тобой происходит, Гермиона?       Знакомый вопрос заставляет вздрогнуть и отдаёт чем-то горьким. Гермиона неожиданно злится из-за того, что её просто не могут оставить в покое наедине со своими мыслями. Она чувствует неожиданный порыв наказать Джинни за эту непомерную тягу к знаниям и выдаёт холодным голосом совершенно прямо:       — Долохов стоит за твоей спиной.       Оглушительный эффект.       Джинни дёргается, не успевая взять под контроль свои эмоции, и еле сдерживает порыв обернуться. Гермиона следит за ней пристально, не отводя глаз, и пытается прочитать на её лице сразу всё. Джинни смотрит на неё точно так же. Гермиона продолжает, и её голос становится ниже:       — Я вижу его каждый день. Он ходит за мной следом, где бы я ни оказалась, и даже сейчас он стоит в том углу, — быстрый кивок головой, — и смотрит на нас.       Джинни медленно бледнеет, переваривая информацию, и веснушки на её коже становятся ярче на контрасте. Её глаза огромные, широко распахнутые, и испуг настолько ярко читается на её лице, что Гермиона неожиданно смягчается:       — Я знаю, что он нереален, — говорит она в попытке успокоить.       И Джинни едва заметно выдыхает, всё ещё испуганная, но пытается взять себя в руки.       — Э-это.. — негромко отвечает. — Это хорошо.       Гермиона смотрит на неё пустым взглядом, пытаясь понять, что в этой ситуации хорошего, но кивает. Тишина в библиотеке вновь становится вязкой и неприятной, смешиваясь с летающей в воздухе пылью.       — Малфой знает про это? — спрашивает Джинни серьёзно.       — Знает, — голос Гермионы становится тише. — Он помог мне понять, что это всё неправда. Наверное поэтому Долохов теперь просто молчит и не подходит ближе.       Она поднимает голову в поисках упомянутого человека и с сосредоточенным любопытством рассматривает его. Глаза её сужаются, словно она пытается проверить свои слова. Джинни приоткрывает рот, боясь поверить в то, что видит, и пробует перевести тему. Её голос нервно дрожит, когда она озвучивает первый пришедший в голову вопрос.       — Как?       Гермиона выдыхает, медленно опускает голову обратно, и её взгляд теряет фокус, ныряя в собственные воспоминания. Она молчит какое-то время, и эмоции на лице сменяются едва различимо. Гермиона выглядит потерянной, и Джинни неосознанно сжимает её руку крепче.       — Мы поцеловались, — негромко признается Гермиона и всё ещё не смотрит на подругу. Она неосознанно проводит кончиком языка по линии зубов, и их немного острое давление успокаивает. Волна грусти накатывает сверху. Гермиона чувствует, как появляется болезненное ощущение в глазах, и как они немного слезятся — словно она просидела в темноте за книгами всю ночь.       Джинни застывает, будто её ударило током. Её глаза, обычно такие тёплые, теперь полны растерянности, смешанной с чем-то ещё — то ли удивлением, то ли недоверием. Она открывает рот, чтобы сказать что-то, но слова не находят выхода. Гермиона чувствует, как пальцы подруги на её руке дрожат, но не исчезают.       — Поцеловались? — наконец выдыхает Джинни. Её голос звучит так, будто она сама не верит, что задала этот вопрос. — С Малфоем?       Гермиона не отвечает, просто медленно кивает.       Повисает тишина. Джинни отпускает её руку и откидывается назад, скрестив ноги. Её лицо меняется — из растерянности в осмысленную серьезность. Она сжимает руками колени и смотрит на Гермиону так, будто видит её впервые.       — И… как ты себя чувствуешь? — осторожно спрашивает она. В её голосе уже нет прежней нервозности, лишь тихое, искреннее желание понять.       Гермиона поднимает на неё глаза, и Джинни видит в этом взгляде нечто, от чего у неё всё сжимается внутри. Там — усталость, боль и ещё что-то трудно определяемое.       — Это было самым реальным моментом с того дня, как я открыла глаза в палате, — признаётся она. — Но я почти уверена, что он считает это ошибкой.       Джинни хмурится, но пока не пытается спорить, не пытается найти ободряющие слова. Она просто слушает.       — Гермиона, — мягко говорит она спустя минуту. — Я не знаю, что ты пережила. Я даже не могу представить, но ты не обязана тащить это на себе в одиночку.       Гермиона горько усмехается.       — О, я не одна. У меня есть Долохов.       Эти слова звучат неприятно, словно бьют Джинни по лицу, но она не отступает.       — У тебя есть мы — я и Гарри. И я ни за что не поверю в то, что Малфою плевать.       Гермиона задумывается над её словами и внутренне соглашается. Драко, вероятнее всего, и правда не плевать, но это не значит ровным счётом ничего. Джинни словно догадывается о невысказанном вслух и осторожно спрашивает:       — А ты бы хотела, чтобы он снова поцеловал тебя, Гермиона?       Лицо Гермионы меняется медленно, словно кто-то выключает свет в комнате. Её взгляд тускнеет, теряет фокус, и на мгновение она выглядит так, словно её здесь вообще нет. Никаких эмоций, никакой защиты — пустота. Она сидит, сжав руки на коленях, и когда она начинает говорить, её голос звучит ровно, почти безжизненно.       — Это не имеет значения, потому что всё равно не повторится.       Джинни моргает, не понимая, и медленно, осторожно спрашивает:       — Почему?       — Потому что перед его глазами стоит картинка, как меня насиловали, — вырвавшийся глухой выдох Джинни не прерывает её. — Я сама даже толком ничего не помню об этом, только какие-то отрывочные ощущения, но он... Он знает, Джинни. И он не захочет касаться меня вновь.

***

      Драко вспоминает собственные тёплые мысли о младшей Уизли и берёт свои слова обратно, потому что она бесит. Злит, раздражает и практически вымораживает его одним своим взглядом.       В первый раз Драко натыкается на него случайно, и поначалу лишь растерянно хмурится: она смотрит на него со смесью грусти, жалости, сострадания и... злости?       Какого чёрта?       Драко прокручивает в голове все моменты, когда мог сказать что-то не так, но кроме брошенных слов Поттеру — и те были вполне заслужены — не находит ничего. В какой-то момент он предполагает, что Уизли злится на то, что Драко мог её видеть. И, в общем-то, он и правда видел. Видел её покрасневшие щёки и растрёпанные волосы, видел их вместе с Поттером на том чёртовом столе. Более того, он ещё и прекрасно всё слышал. Но в этой ситуации именно он, не Джинни, имел полное право злиться за эту сцену.       Драко знает, что злится не из-за себя.       Но гораздо более яркая волна ярости накатывает на него, когда Уизли сухо требует:       — Расскажи мне, что они сделали с Гермионой?       Драко роняет чёртов чайник из рук, и тот едва не падает ему на ногу, разбиваясь о плитку. Он переводит на неё неверящий взгляд, но почти сразу плюет:       — Катись к чёрту, Уизли, — и уходит из кухни, даже не задумываясь о том, чтобы собрать фарфоровую кучу обратно.       Когда он сталкивается с ней в следующий раз, то почти врезается в неё и больно бьётся о косяк двери, отшатываясь. Девушка стоит на выходе из ванной и пялится на него.       — Они все участвовали в этом? Или только он один?       Новый вопрос бьёт ему в лицо, и если бы кто-то попытался воплотить это ощущение в реальности, то нос Драко сломался бы с громким хрустом. Малфой сжимает полотенце в кулаках, едва не разрывая его на части, и не двигается с места, сводя брови и приоткрывая рот в омерзении.       — Зачем ты спрашиваешь об этом, ты что, больная?!       Девушка не реагирует, лишь складывает руки на груди и делает шаг назад, прислоняясь спиной к стене.       — Ты можешь воссоздать в голове каждый из эпизодов?       Малфой бросает полотенце в сторону корзины для белья одним злым, слишком резким движением, из-за чего мышцу в районе шеи слегка защемляет, и уходит вниз, не произнося ни слова более.       Но когда в следующий раз она заходит в его спальню без спроса и скидывает все бумаги с рабочего стола, Малфой почти орёт на неё, прежде чем она успевает задать очередной больной вопрос.       — Ты что, совсем свихнулась уже?!       Джинни садится на край стола и делает вид, что ледяной голос парня, вскочившего на ноги так, что стул упал на пол, и угрожающе возвышающегося над ней, совсем её не беспокоит.       — Определённо, — бросает она легко, и Драко чувствует, как ярость сменяется шоком. Он смотрит на неё и пытается понять хоть что-то. — Мы тут все немного чокнутые, тебе не кажется? На себя давно в зеркало смотрел? Вон как глаза сверкают, в Азкабане явно за своего сошёл бы.       Его рот распахивается, словно он пытается что-то сказать, но ни одной адекватной — да хоть какой-нибудь, что уж там — мысли не выходит. Тишина в комнате какая-то дикая, практически наэлектризованная, и Джинни не делает лучше, когда снова бросает:       — Так что, это был только Долохов, кто её так касался? Остальные небось брезговали.       Картина в метре от них с громким треском падает со стены. Джинни переводит на неё взгляд и рассматривает покрывшуюся трещинами раму.       — О, дорогой, ну вот видишь, — её тон отвратительно сладкий. — Ты уже даже свою магию не контролируешь, но называешь чокнутой меня?       — Какого чёрта ты... — Драко даже не может заставить себя наорать на неё, потому что голос пропадает, и даже не договаривает фразу до конца. Вместо этого Малфой отходит назад, поворачивается к двери, но успевает сделать всего два шага, когда заклинание ударяет ему в спину, и он падает на пол, парализованный.       Он даже не успевает вдохнуть, а его тело, словно тряпичную куклу, уже прокручивает в воздухе. Джинни вновь взмахивает своей палочкой, перемещая его к стене и оставляя в сидячем положении. Драко смотрит на неё так, словно видит впервые в жизни.       А девушка, тем временем, подходит к нему, присаживается рядом и продолжает:       — Поскольку ты отказываешься разговаривать с кем-то, но и не можешь справиться с этим сам, я вынуждена использовать не самые приятные методы, сам понимаешь.       Драко определенно не понимает, но единственное, что он может — молча пялиться на неё. Даже брови парня не слушаются его в достаточной степени, чтобы слиться в единую яростную линию.       — Я вынуждена признать, что мои действия не самые деликатные. И явно подходят не всем. Например, я бы никогда так не поступила с Гермионой, — она выделяет имя девушки голосом и зыркает на него, словно хочет влепить пощёчину. — Но ты — не она, и явно не собираешься сдаваться под натиском моих адекватных методов. Поэтому имеем то, что имеем.       Она вытягивает ноги и нелепо переползает немного в сторону, чтобы откинуться спиной к каркасу кровати.       — Если бы ты не был настолько талантливым, я бы с радостью залезла в твою башку и прибралась бы там, — продолжает она как ни в чем не бывало, но голос звучит слишком бодро. — Но, опять же, ты грёбаный кремень и поэтому что? Верно! Имеем то, что имеем. Опять.       Драко не испытывает никаких эмоций, кроме шока.       — Гермиону изнасиловали в плену, — говорит она четко, и впервые её лицо не выглядит беспечно. Драко цепляется взглядом за морщины на её лбу как за единственную нормальную вещь в происходящем. Но каждое новое слово бьёт его в грудь. — И не один раз. И это не всё. Её пытали, унижали, били, издевались...       В какой-то момент Драко думает о том, что окклюменция могла бы помочь ему защититься от происходящего. Но слова девушки острые, словно гвозди, и он не может отрешиться от них.       — ... ломали ей кости, заставляли говорить ужасные вещи, вроде тех, что она не ведьма и всю эту грязь. И даже теперь, когда она вроде как спаслась, её насильник всё ещё преследует её сознание.       Джинни ловит что-то вспыхнувшее в его глазах и цепляется за это:       — О, да-а, — протягивает громко. — Я в курсе про Долохова. И про то, что он сейчас заткнулся и только преследует издалека. И я даже знаю, как именно ты помог Гермионе вернуть хоть какой-то контроль над этой ситуацией.       Драко думает, что он вот-вот взорвётся. Эмоциональное напряжение сжимает его, выкручивая изнутри, но он не может заставить пошевелиться ни одну мышцу в грёбаном теле. Драко ненавидит младшую Уизли в этот момент.       — И я также знаю, что ты чёртов трус, Малфой, — припечатывает она. И это единственная фраза во всей её речи, с которой он бы мысленно согласился, не будь он в такой ярости. — Поэтому я могу, в целом, попробовать начать и за тебя.       Волосы на его затылке встают дыбом.       — Насколько я знаю мужчин, и насколько я знаю гребаных садистов-пожирателей, я точно могу сказать, он не был к ней нежен, — действительно произносит вслух Джинни, но не смотрит на Малфоя. Её взгляд направлен куда-то перед собой, словно она взаправду пытается воссоздать в голове эту сцену.       — Предположу, что если именно Долохов стал её персональным привидением, то это он мог быть тем самым. К тому же, у него давно была фиксация на Гермиону, знаешь? — всё же бросает очередной взгляд на Драко. — С пятого курса, когда не смог убить её своим проклятьем.       Драко знает. Не потому что видел это воспоминание в голове Гермионы — он ни разу не позволил себе копнуть глубже произошедшего в плену, — а потому что слышал, как Долохов говорил об этом сам. Тогда, на первых собраниях Пожирателей, где сам Драко присутствовал в качестве зрителя.       — Я уверена, что это не был просто секс, — она впервые называет вещи своими именами, и они оба внутренне вздрагивают. — Я видела на её коже эти чернильные следы. Этот психопат явно не из тех, кто хочет просто по-быстрому кончить. Он любит делать больно, да?       Вопрос снова обращён к Драко, и он чувствует, как начинает дрожать его рука.       — Ты пытался поставить себя на его место и предположить, каково бы это было? Так трогать её, не нуждаясь в разрешении? Слизывать её слезы, может? И упиваться криками? А может, он хотел, чтобы ей это нравилось?       Мизинец правой руки слегка дёргается.       — Что бы ты предпочёл, Малфой? Что бы ты сделал с ней, если бы мог? Просто я ничего не знаю о Лейстренджах, кроме того, что они не меньшие психопаты, но мне кажется, что они слишком зациклены на чистоте крови. Расскажешь мне потом, как сможешь говорить? Мне очень интересно. Но пока вернемся к Долохову, да? Я пыталась спросить у Гермионы...       Его сердце бьётся как бешеное.       — Но она ничего не помнит. Поэтому выходит, что ты единственный из живых, кто знает, что произошло. Разве что... — зло задумывается Джинни. — Как думаешь, этот её призрачный Долохов может ей рассказать? Или показать? Если он уже управлял её движениями, значит ли это, что он снова может...       Тело прошибает молнией, и едва Драко получает контроль над своими руками, он срывается вперед и валится на девушку — ноги всё ещё парализованы, — закрывая её чёртов рот руками.       Её зрачки расширяются, но она не сопротивляется. И всё, что может делать сам Драко — громко дышать и шипеть ей:       — Заткнись.       Он сжимает свои руки достаточно сильно, но Джинни не боится его. Они смотрят друг на друга, и она лишь сверкает своими карими глазами. В какой-то момент те напоминают о знакомом янтаре, из-за чего Малфой резко порывается назад, словно обжёгшись. Он ударяется плечом о прикроватную тумбочку, потому что тело всё ещё не слушается его полностью, а Джинни слегка поправляет сбившуюся кофту.       Драко рассматривает собственные дрожащие руки.       — Она думает, что ты считаешь её грязной, — говорит девушка негромко, и Малфой резко поворачивает голову в её сторону.       — Что?.. Это не так!..       — Я знаю, — говорит рыжая и смотрит так, что он верит: она правда знает это. — И в любой нормальной ситуации Гермиона бы тоже это поняла, но всё происходящее — явно не «нормально». Так что я даже не буду её винить, особенно когда ты ведёшь себя как осёл.       Драко сужает глаза и почти рычит:       — Я всё ещё могу задушить тебя голыми руками.       — Оставь эти игры для кого-нибудь другого, — фыркает Джинни в ответ, и выражение усталости появляется на её лице. — Меня не впечатляют твои сцены.       — Мои сцены?! — всё же злится Драко, и перед глазами даже мутнеет от злости. — Что за чёртов театр устроила тут ты?!       Джинни не реагирует на его эмоциональные всплески и смотрит так, словно каждая его реакция предсказуема.       — Если ты не поможешь ей узнать другую реальность, он снова заберет её, — говорит она намного тише, словно делится чем-то постыдным. — Я думаю, что всё дело в этом шраме. Да?       Драко поджимает губы, потому что он не знает, но эта мысль приходила и к нему.       — Именно он приходит к ней, потому что какой-то след проклятья остается с ней, верно? — снова спрашивает она, настойчиво требуя ответа, и тогда Малфой неуверенно кивает.       — Скорее всего, — ему не хочется с ней разговаривать, но он отвечает.       — Драко, — зовет его Джинни, и она звучит так мягко, словно у неё раздвоение личности.       Малфой смотрит на неё, пока Джинни придвигается чуть ближе и негромко произносит:       — Ты же понимаешь, что ты не такой, как они?       Его челюсть сжимается, а девушка внезапно хмурится.       — Ты спас её, и ты всё это время пытался помочь ей, Драко, — напоминает уверенный голос. — Не сдавайся сейчас.       А затем неожиданно признаётся:       — Я тоже не знаю, как правильно. Я просто знаю, что если мы её потеряем, то никогда себе этого не простим.       Драко опускает взгляд на свои ладони, и пытается понять: как он, как эти руки могут заставить её испытывать что-то... другое? Джинни кладет ладонь поверх и сжимает, а Малфой хочет, чтобы она снова прокляла его — тогда у него будет оправдание оставить всё, как есть.