Часть 18
16 марта 2025 г., 07:00
Гермиона пытается подобрать правильные слова, чтобы объяснить хотя бы самой себе. Что происходит с ней? Как это называется? Как это ощущается? Что видят остальные? Какая она в их глазах?
Гермиона рассматривает яркий солнечный день за окном и отчаянно... пытается.
Со дня той ночи и её впечатляющего падения проходит неделя. Плавная, густая, словно замедленная, но она всё же проходит, и Гермиона буквально оборачивается, чтобы взглянуть на неё ещё раз.
Она слышит свой собственный смех и видит яркую улыбку, когда Гарри неожиданно легко шутит за столом. Она слышит на фоне звуки фильма, который он притащил вместе с откопанным непонятно откуда старым телевизором. Гермиона видит озадаченные лица Джинни и Драко, а сразу следом — детский восторг. Она смеётся вместе с Гарри и устраивается на мягком диване, буквально утопая между подушек. Драко садится на кресло рядом, и они не касаются друг друга на протяжении всего вечера, но постоянно встречаются глазами. Гермиона мягко улыбается друзьям и участвует в разговорах.
А потом она плачет. Закрывает дверь ванной комнаты, и всё счастье испаряется из неё, и глухие слёзы снова захватывают власть. Гермиона прикрывает рот ладонью и молча переживает этот импульс. Она так много плачет в последнее время, что это состояние начинает казаться ей более нормальным, чем спокойная нейтральность.
Грусть наваливается, стискивает в своих мокрых объятиях, сдавливает грудную клетку. Гермиона смотрит на своё отражение и почти видит, как невидимые руки заставляют её плечи трястись, как сжимают её горло, из-за чего проглатывать рыдания становится почти больно. Она обнимает себя руками и чувствует себя абсолютно несчастной.
Гермиона зажмуривает глаза, растягивая губы в странном отчаянном оскале, и пытается убедить себя, что в этом мире есть хорошие вещи. Но каждую найденую радость засыпает песком реалистичной жестокости, и всё, что ей остается — ждать, пока приступ отступит.
И только Драко как будто останавливает время.
Он протягивает к ней ладонь, укладывая на кровать, и словно вытягивает её из окружающего мира. Никто из них не инициирует новую близость, и они просто лежат рядом, пока Гермиона не засыпает, пока не приходит новый кошмар, пока Драко не выныривает из собственного настороженного сна, готовый её успокоить.
Она не знает, должно ли ей быть стыдно, но когда она видит перед собой сцены прошлого, то хватается за Драко без лишних раздумий, как утопающий за соломинку. В какой-то момент Гермиона, наконец, до конца формулирует свою позицию в отношении Драко: она возьмёт от него настолько много, сколько он будет готов ей дать. И, может быть, всё же даже сможет дать что-то взамен. Это становится ей действительно важно.
Сцены закручиваются в холодный водоворот, и солнце за окном кажется Гермионе таким далеким, что она почти верит, что никогда не сможет почувствовать его тепла снова.
ней) себе и спокойно спрашивает вслух:
— Что ты предлагаешь?
Мужской голос врывается в эту сцену, заставляя картинку перед глазами развеяться.
— А?
Гермиона поворачивает голову в сторону Драко и сталкивается с его серыми глазами — их серость совсем не похожа на появившуюся её — и безмолвный вопрос застывает в её глазах. Малфой уточняет:
— Что я предлагаю?
До Гермионы доходит происходящее, и она нервно дёргает уголком губ, тут же тряся головой:
— Нет, ничего, — пытается улыбнуться естественнее, — просто задумалась.
Драко не улыбается в ответ и продолжает на неё смотреть, словно верит, что так сам найдет на её лице больше ответов. Но Гермиона не даёт ему такой возможности: опускает голову вниз и принимается сосредоточенно жевать свой обед.
Она чувствует, как её уставшая версия аккуратно встаёт рядом, а затем склоняется ниже, шепча на самое ухо:
— Ты можешь попросить его, — тёплое дыхание почти что щекочет, а голос звучит доверительно. — Он не откажет тебе ни в чём.
Гермиона запихивает в рот новую порцию мяса и не чувствует вкуса еды.
тебя — слишком много.
Драко пытается взять её в руки, но Гермиона передумывает и тянется к тумбочке сама, ставя колбу на её гладкую поверхность. Она поворачивается к Драко с неожиданно мягкой, хоть и слегка нервной улыбкой, и вновь тянется к его губам.
Он нервно задерживает дыхание, но ловит её губы в новом поцелуе. Странное ощущение заставляет его закрыть глаза и утонуть в этом моменте. Её бедра мягко трутся о него, в них нет грубой настойчивости — только терпение и тёплая, необъяснимая привязанность. Драко вновь неосознанно сжимает её, запуская пальцы в спутанные локоны, и притягивает ближе. Они оба дрожат.
Когда она кидает на него один быстрый неуверенный взгляд, он считывает его правильно:
— Я должен знать, что ты этого хочешь, — шепчет он не своим голосом. — Ты должна быть сверху, Гермиона. Ты должна взять на себя весь контроль.
На её лице отражается дикая смесь эмоций: хотя испуг, удивление, восторг, благодарность всё равно пытаются скрыться за откровенным смущением.
— Хорошо, — выдыхает она, и тянет вниз за ткань его белья. Драко опять помогает ей, но отвлекает её от своего вставшего члена, жутко боясь напугать, и мягко пытается снять последнюю одежду и с неё.
Гермиона дёргается всего на секунду, прикусывая губу, и пытается успокоить себя, но когда Драко снова пробует что-то сказать, она останавливает его тихим, но жёстким:
— Я не девственница.
Драко сжимает челюсть, пытаясь затмить картинки в своей голове, потому что любой из них достаточно, чтобы всё возбуждение испарилось в тот же миг. Он отчаянно не хочет об этом думать, а потому пытается больше концентрироваться на чужих переживаниях.
— Если ты хочешь, чтобы я стёр это всё, может, попробуешь сама отпустить хоть на мгновение?
Её зрачки увеличиваются, и Драко нежно касается её лица, проводя большим пальцем по губам.
— То, что это не первый раз для нас обоих, — он очень пытается размазать суть слов, приплетая и себя, — не делает его не первым нашим. Я знаю, что ты воспринимаешь это иначе, — Драко почти удивлён сам себе, что произносит это вслух, — но мне важно насладиться им от и до, потому что я делаю это по собственному желанию.
По собственному. По собственному. По собственному.. — бесконечная мантра запускается в его голове, но Гермиона, кажется, верит.
— Мне тоже, — кивает она нервно, но решительно. — Я бы не хотела, чтобы это был кто-либо другой...
...и поэтому я хочу, чтобы ты их стёр, — остается невысказанным.
Драко закрывает глаза и позволяет этой правде растечься по его венам вместе с оглушающим осознанием: Гермиона доверяет это именно ему. Она не говорит этого вслух, но он чувствует это в том, как её руки осторожно ложатся на его грудь, как она оседает на нём, как изучает его взглядом, как будто пытаясь запомнить каждую деталь.
И всё же это доверие отдаёт горечью.
Потому что она доверяет ему быть ластиком.
Тем, кто сотрёт её прошлое. Кто сотрёт всех, кто был до него. Кто сотрёт часть самой себя — ту, которой она была.
Драко не может позволить себе думать об этом сейчас. Он чувствует, как Гермиона перемещается чуть ниже, как скользит руками по его ребрам, по бёдрам, медленно осваиваясь с его телом, учась на ощупь.
Она наклоняется вперёд, касается губами — нежно, едва ощутимо, но в этом прикосновении больше желания, чем в любой их предыдущей близости. Драко не идиот — да, она должна быть сверху, он уверен в этом, но он должен помочь ей, потому что физически не переживёт, если ей будет больно.
Он пытается взять себя в руки, когда решительно кладет ладони на её бёдра и тянет вперёд, одновременно ныряя ниже. Вместе с испуганным вскриком Гермионы, он оказывается между её разведённых бедер и касается их губами. Она застывает, абсолютно ошарашенная происходящим и словно не подозревающая, что люди действительно такое делают. Драко обводит языком клитор и следом мягко обхватывает его губами, а Гермиона над ним стонет, вцепившись в основание кровати обеими руками и подаваясь вперёд.
— Драко! — то ли шипит сквозь стон, то ли вопит она, и пытается отстраниться, но он удерживает её бедра обеими руками. И всё, что ей остается — громко дышать и отчаянно краснеть.
Он больше не пытается что-либо говорить, спорить, он делает по-своему, но при этом даёт ей так много власти над ним, сколько способен дать, и всё равно почти уверен, что ей мало. Собственный член дёргается, когда Драко вновь проводит по ней языком, слизывая естественную смазку. Он позволяет одной руке отпустить её бедро — вторая всё ещё держит слишком уверенно, чтобы Гермиона могла пошевелиться, но девушка и так не двигается и даже дышит едва-едва, словно все мысли сконцентрированы в одной единственной точке. И Драко вновь посасывает её губами.
Он аккуратно просовывает ладонь ближе к себе, и разрешает Гермионе слегка приподняться на коленях, чтобы дать ему больше места, но затем резко тянет её обратно, одновременно с этим просовывая палец внутрь. Она задушено стонет, не знакомая с подобными ощущениями, но, похоже, выигрывает безмолвную битву со смущением, когда её бёдра едва заметно дёргаются навстречу.
Драко не прекращает движений губами, ритмично посасывая клитор и обводя его языком, пока пальцы внутри начинают двигаться в такт. Он знает, что сначала ей может казаться это странным, но подобная стимуляция всегда даёт свои плоды.
Гермиона дышит всё громче, словно боится издать хоть один лишний стон, её глаза закрыты, а рот — наоборот. Время от времени она громко сглатывает, чтобы в следующую секунду вновь распахнуть губы и пройтись по ним кончиком языка. Её бёдра движутся под выбранный Драко темп, и он сам периодически ведёт вверх своими, стремясь ощутить то, что доступно его пальцам. Она становится всё мокрее. Его слюна смешивается с её смазкой, и Драко думает, что происходящее, возможно, доставляет ему чуть ли не большее удовольствие, чем ей самой. Это совершенно эгоистично с его стороны, но он и сам едва не стонет, когда пальцы внутри ощущают, как гладкие стенки мышц впервые начинают постепенно напрягаться.
— Драко, — едва заметный шёпот сверху, и её ладонь несмело запутывается в его волосах. Но когда он добавляет ещё один палец, то хватка усиливается вместе с вырывающимся из её груди стоном. Мерлин, он готов кончить только от этих звуков.
Приятная, до одури восхитительная мысль, что никто и никогда не делал с ней хотя бы этого, бьёт в голову, почти опьяняя. И потому он удерживает ритм, даже когда рука начинает уставать, а губы немного неметь. Драко кажется, что он готов делать это целую вечность, если Гермиона будет так отчаянно и неосознанно подаваться бёдрами ему навстречу, если он будет слышать эти звуки.
Он настолько теряется в своих мыслях, что почти упускает момент, когда она стонет неожиданно громко, а её бёдра плотнее сжимаются на его плечах. Он сам тоже стонет, не останавливая движения, пока звук её голоса не пропадает, и всё, что остаётся — фантомные сокращения мышц и попытка отдышаться.
Драко медленно вытягивает свои мокрые пальцы и напоследок проводит языком, прежде чем расслабляет хватку второй руки и позволяет Гермионе соскользнуть вниз. Когда он находит её взгляд, она смотрит на него с выражением полнейшего шока. Её лицо всё красное от стыда, и Драко позволяет себе мягко улыбнуться её реакции — он чувствует себя до одури довольным. И потому демонстративно облизывает свой немного покрасневший рот, не сводя взгляда с её расширившихся глаз. Он видит, как она сглатывает, всё ещё пытаясь справиться с эмоциями, и Драко решает, что ей хватит думать.
Он снова заключает её в объятия и целует, заставляя Гермиону дрогнуть, когда на губах появляется её собственный вкус. Но Драко целует жёстко, настойчиво, отвлекая её от всего происходящего, пока его руки вновь ложатся на её бёдра и уверенно тянут их на себя. Он не понимает, осознаёт ли она происходящее в полной мере. Гермиона покорно перекидывает через него ногу, случайно задевая его стоящий член, и Драко дёргается, переживая вспышку перед глазами, прежде чем вновь заставить себя открыть их и посмотреть.
Гермиона, кажется, очень хочет увидеть эту сцену вновь, только в этот раз она проезжается по нему не ногой. Её опустившиеся бёдра скользят по нему, вдоль всей длины, и Драко стонет, словно уже вошёл в неё. Глаза Гермионы блестят, когда она повторяет движение, только чуть медленнее. Ему всё сложнее удерживать себя от того, чтобы оставить синяки на её бёдрах своими сжавшимися пальцами, и он приглушённо стонет, произнося:
— Если ты хочешь чего-то большего, то тебе лучше перестать, иначе я кончу прям так, — вся её бравада пропадает, и она вновь очаровательно краснеет. Драко не может удержаться от того, чтобы вновь не утянуть её в поцелуй, который она принимает с удивительной благодарностью. Отвечает без промедления, целует нежно. И только когда дыхание почти пропадает, она слегка сжимает бёдра и неловко просит:
— Помоги мне, — прерывисто выдыхает, — я-я.. не знаю, что делать.
Драко кивает, облизывая губы, и одной рукой помогает ей приподняться над ними. Вторая ложится на член, слегка выпрямляя его, и он шепчет в её губы, не отводя взгляда:
— Садись, — и Гермиона послушно опускается ниже, распахивая рот, когда головка его члена проскальзывает внутрь. Её мышцы сжимаются вокруг него сразу же, сильно, и Драко не может сдержать стона, чудом удерживая себя на месте.
Гермиона дышит прерывисто, и её глаза огромные, когда она сталкивается с ощущениями, о которых она на самом деле не помнила. Да и вероятнее всего, конкретно их и не испытывала — потому что в них не было боли. Была лишь странная, непонятная, непривычная наполненность — и она задерживает дыхание, пока медленно скользит вниз. До того самого момента, пока не опускается до конца. Они оба стонут, и Гермиона вновь пытается поймать взгляд Драко, желая передать им всё то, что у неё внутри.
Он видит это. Видит её распахнутый рот, её огромные глаза, её выражение глубочайшего удивления, и он даёт ей время, чтобы осознать это. Хотя эта передышка явно была нужна и ему, потому что от происходящего всё внутри горит огнём, ноги сводит от напряжения, а мозг просто орёт что-то невнятное на одной ноте. Драко грубо затыкает его, концентрируясь только на тугом давлении гладких мышц на его члене. Твою мать, как же узко.
Гермиона пытается поцеловать его снова, наклоняясь, и зажмуривает глаза, когда он подаётся ближе, потому что это незатейливое движение отдаёт искрами перед глазами. Его пальцы сжимают её бёдра сильнее, и она пытается на пробу приподняться выше. Драко стонет сквозь сжатые зубы, а Гермиона не может отвести взгляда от его лица. Она не осознаёт собственных ощущений, потому что совершенно не понимает, что должна испытывать, не осознаёт происходящего, но его удовольствие настолько очевидно, что она почти уверена — его хватит на них обоих.
Гермиона нерешительно поднимается, и на пятый раз этот новый крошечный подъём вызывает в ней бурю новых ощущений. Её мышцы протестуют, удерживая его внутри, но как только она опускается обратно, всё тело окутывает тихая дрожь, почти сладкая, почти пугающая. Драко тяжело дышит под ней, его грудь хаотично вздымается.
— Так… — она запинается, и Драко с трудом удерживает себя на месте. Гермиона пробует снова, чуть смелее.
Поначалу медленно. Неуверенно. Будто изучая его. Её ладони на его груди, ногти слегка впиваются в кожу, но Драко лишь дышит в ответ. Он даёт ей полностью контролировать ритм, позволяет двигаться в своём темпе, а сам наблюдает, как она привыкает к этим ощущениям, как на её лице отражается каждый новый толчок, каждая искра удовольствия, каждый новый шаг в неизведанное.
Он настолько глубоко внутри неё, что это сводит его с ума.
Гермиона снова подаётся вперед, ловя его губы в жадном, отчаянном поцелуе. Их тела всё же начинают двигаться навстречу друг другу, находя тот самый ритм, который заставляет их обоих терять себя. Драко задыхается от тепла, от тесноты, от влажности их переплетённых тел. Ему хочется больше. Ему хочется всего.
— Драко, — её голос ломается, когда он двигает бёдрами вверх, входя в неё глубже. Её дыхание срывается на хриплый стон, и его руки крепче сжимают её бёдра, помогая ей двигаться в такт.
Она смотрит на него почти отчаянно, когда спрашивает:
— Тебе нравится?
Драко кивает быстро, резко, но понимает, что ей этого мало, и выдыхает вслух:
— Больше, чем ты можешь себе представить, — и Гермиона благодарно стонет, прикрывая глаза.
Он кладёт ладонь на низ её живота, и ощутимо давит с каждым новым толчком, заставляя Гермиону распахнуть свои губы, когда новая волна приятных ощущений накрывает её.
Драко подхватывает её второй рукой под бедро, вынуждая опереться ладонями на его грудь, и фиксирует её в таком положении, разрешая перестать двигаться. Гермиона стонет, когда толчки становятся глубже, и почти ложится на него грудью, смещая руки в стороны, но едва ли удерживая на них хоть часть своего веса. Она стонет с каждым новым хлопком кожи о кожу и слышит, как Драко дышит ей на ухо, постепенно сбиваясь на более хаотичный ритм. Она кладет ладонь на его плечо, сжимая, и принимается целовать его кожу, вызывая новый стон удовольствия.
— Мне хорошо, — шепчет Гермиона ему на ухо, потому что чувствует, что ему это важно, и Драко снова срывается, входя глубже, когда слышит эти слова. — Мне... мне хорошо с тобой, Драко.
Он чувствует, как что-то мокрое капает ему в районе ключиц, и сжимает зубы от вспышки эмоций. Чёрт, нет...
Он замедляется и отстраняет её от себя, пытаясь заглянуть в глаза. Гермиона действительно плачет, и Драко чувствует, как внутри всё обрывается, заставляя окончательно замереть. Но Гермиона улыбается и подаётся обратно, шепча в самые губы:
— Не останавливайся.
Слезы всё ещё текут по её щекам, и Драко чувствует себя конченым извращенцем, когда действительно толкается в неё вновь. Их губы соприкасаются в новом быстром поцелуе, но Гермиона просит:
— Сильнее, — и Драко покорно слушается, подстраиваясь под задаваемый ею самой ритм — её бёдра движутся ему навстречу, и он знает, что скоро она устанет, но ловит каждое её движение с внутренним восторгом. Драко видит, как дрожат её мокрые ресницы, когда его рука вновь пытается дать дополнительную стимуляцию, и она благодарно стонет, подаваясь навстречу ощущениям.
Толчки становятся жёстче, резче, теперь она стонет на каждом из них, и Драко почти боится стонать сам — он не хочет заглушить хоть один её. Но сдерживаться всё равно не выходит. Их дыхание смешивается, её пальцы сжимаются на его плечах, и их нарастающий темп подсказывает совершенно очевидно: они оба на грани.
В этот момент её глаза распахиваются, выглядя почти что осознанными, и её рука тянется куда-то в сторону его откинутых брюк. Драко непонимающе хмурится, пытаясь вернуть её обратно, но Гермиона сама подаётся назад, заставляя разжать пальцы на своём бедре и вкладывая что-то в его руку.
Палочка.
Драко ломается снова, но Гермиона улыбается и смотрит ему в глаза, заглядывая в душу, и у него не получается скрыться от этого взгляда. Она двигается на нём, но теперь не вверх, а ближе к нему, и обратно от него, меняя угол, и Драко чувствует, как возбуждение подкрадывается всё ближе, но ему почти страшно от этого.
Гермиона обнимает его ладонь с зажатой палочкой своими пальцами, и подносит их к своему виску, не отводя взгляда, хотя её дыхание срывается с каждым новым толчком, и она не прекращает стонать.
— Я.. — пытается говорить она и улыбается снова, несмотря на стоящие в глазах слёзы. — Я думаю, что люблю тебя, Драко.
Слова бьют его по голове, помещая в вакуум, оставляя лишь удары сердца, но Гермиона сжимает его ладонь жёстче и с трудом удерживает глаза открытыми, когда просит:
— Пожалуйста, — бум-бум-бум-бум-бум-бум, — сотри их.
Он двигает бёдрами вновь, её глаза закатываются, и Драко не знает, как заставляет свои губы шевелиться, когда её мышцы судорожно сжимаются вокруг него. Он чувствует, как комок эмоций почти готов разорваться и у него внутри, и хочет убить самого себя, когда произносит:
— Обливиэйт...
***
Нестабильность смазывает всё своими отпечатками. Проведённое в Норе Рождество, смех, Новый год, вкусные ароматы и несколько столь аккуратных поцелуев от Драко, словно он думает, что крадет их у неё — всё смазывается в одну кучу. Гермиона пытается оглянуться назад снова, но такое ощущение, что все эти радостные моменты закрашиваются чем-то так же бескомпромиссно, как её собственные ладони навсегда испортили портрет на Площади Гриммо. Наступает весна, и за всё время не было ни одного дня, когда Гермиона не плакала. Но однажды слёзы должны иссякнуть, верно? Жёсткая хватка на собственных плечах вот-вот оставит синяки вместо ответа.***
Мысль приходит к ней внезапно. Проскальзывает на фоне и поначалу звучит почти ненавязчиво: а что если? Внутренний голос Гермионы из прошлого затыкает его почти сразу. Упирает руки в боки и смотрит сверху вниз, высокомерно и почти так же строго, как профессор Макгонагалл. Мысль отступает на мгновение, пристыженная подобным отпором, но не исчезает. Их следующее столкновение происходит в ванной, и Гермиона всерьёз задумывается, не считывает ли её психика это место как самое защищённое. Она проскальзывает в комнату, закрывая дверь перед самым носом Долохова, и спокойно чистит зубы. А что если?.. — возникает вновь, и Гермиона дёргает головой в сторону, словно ожидает увидеть там очередную материализацию её страхов. Но ванная комната пуста, и плечи спокойно опускаются, разрешая ей выдохнуть. Гермиона плавно чистит зубы, и в следующий раз мысль звучит её собственным голосом: — А что если стереть это всё? Взгляд зависает на какой-то одной точке, пока рука монотонно продолжает двигать щётку во рту, и огонь интереса загорается, как лампочка. Гермиона останавливает собственное запястье и опускает руку, так и не закрыв рот до конца. Она смотрит на саму себя в отражении и пытается осознать.***
Гермиона выпадает из разговора на кухне, снова засматриваясь в окно — весна приносит с собой солнце. Теперь это становится её любимым занятием. Она видит, как на голубом небе проскальзывает тёмная тень, и провожает птицу взглядом. Та скрывается за краем оконной рамы, и Гермиона снова смотрит на чистое небо. Внутренний спор разгорается вновь. — Ты не можешь так просто сдаться, — говорит Гермиона. На ней гриффиндорский галстук и привычная школьная форма, волосы больше похожи на избитый кем-то кустарник, а глаза горят насыщенным карим, когда она сводит брови и смотрит на неё сердито. — Не тебе решать, что она может, — спорит голос, который Гермиона не узнала бы, если бы не видела перед собой. Собственное лицо выглядит почти что незнакомым, и это даже немного забавно, что она узнает себя исключительно по шраму на челюсти. Так вот, как он выглядит со стороны, — кивает она самой себе и заглядывает в посеревшие глаза, готовая слушать. — Ещё как мне, — снова спорит школьница, — потому что я не для того так много старалась и закаляла свой характер, чтобы сдаться сейчас. — Ты не сделала ровным счетом ничего, — вновь парирует негромкий голос, но тень агрессии скользит по лицу. — Ты выбрала не тех людей, доверилась и понадеялась на сказки со счастливым концом, ты никогда не сталкивалась с реальностью. Грифиндорка пытается возмущённо прервать её речь, но хлёсткий взгляд не позволяет: — Ты не знаешь, о чём говоришь, девчонка. Пренебрежение к самой себе от самой себя — какая-то дикость, — думает Гермиона, всё ещё не вмешиваясь в конфликт. Её молодая версия прикусывает губу, не переставая хмуриться и глядеть исподлобья, но всё же говорит. — Это так, — против воли соглашается, — но это не значит, что я не верю, что ты можешь справиться с этим. — У меня не осталось столько веры, — пожимает сероглазая своими худыми плечами, и выглядит очень уставшей. — Зачем пытаться это перебороть и страдать, если можно не бороться и не страдать? Гермиона переводит взгляд на молодую себя и смотрит внимательно, предвкушая услышать нужные слова, но девушка мнётся, опуская взгляд в пол. Вывод напрашивается сам собой и почти что удивляет: ей нечего сказать. Тихий смешок истощённой девушки напротив звучит почти как издёвка, и Гермиона поворачивается к (***
Стереть всё, — она катает слова на языке, задумчиво перебирая буквы, и пытается понять, какое из них тяжеловеснее: «стереть»? или «всё»? Хотя это «всё» — разве «всё»? Неужели не осталось больше ничего кроме? И снова мысль отдаёт тяжестью, и Гермиона устало проводит по лицу: ей так чертовски надоело это ощущение, но выбраться не получается. Она вспоминает свои собственные слова в голове и думает, что бороться — это действительно всегда было про неё. Гермиона — гордая гриффиндорка, и её смелость больше, чем её непомерный интеллект. Именно поэтому шляпа не распределила её в Когтевран. Она видела в ней это, она разглядела, и Гермиона сама отчаянно верила в свои морально-волевые качества всё это время. Но собственный разбитый вид шепчет на грани слышимости, нежели действительно говорит прямо: — А за что ты борешься? И Гермиона не может найти ответ. Она перебирает всё: Гарри, Джинни, Рона, свои грандиозные планы и цели, карьерные ориентиры, веру в добро и справедливость, во все события, которые были раньше и из которых они всегда выходили победителями. Даже когда Волдеморт воскрес, даже тогда они не проиграли, потому что Гарри вернулся живым. Это всё, что имело значение, ведь они победили, а значит, их дело было правым. Это то, ради чего стоило бороться. Верно? — И часто ты думаешь именно об этом? — новый тихий вопрос, и Гермиона зло сжимает челюсть, глаза снова болят. Этот мир отвратителен, — не говорит она вслух. В нем всё — вопреки. Они боролись, потому что им сказали бороться. Они делали то, что было правильно, потому что кто-то обозначил правильным именно это. Они теряли людей, наблюдали смерть, подвергались испытаниям, чтобы не дать миру стать совсем плохим. Но Гермиона знает и, наверное, знала всегда, что в этом было слишком много самообмана. Верить в то, что всё зло этого мира сосредоточено в одном человеке, было намного проще. Ведь тогда идея уничтожить его становится самоцелью. И тогда понятно, зачем вставать по утрам. И зачем хоронить близких. И зачем стирать память собственным родителям... Сотри, — снова бьёт в голове громче остальных слов, и Гермиона прикрывает глаза. — Разреши себе сдаться, — говорит девушка рядом, и она поворачивается к ней, возвращая взгляд. Сегодня она выглядит хуже. Подживший и зарубцевавшийся шрам на челюсти выглядит снова красным и воспалённым, в разы больше, чем он сейчас. Кровоподтёки на её лице почти перекрывают светлую кожу, и волосы местами слиплись от собственной крови. Она выглядит так, словно стоит на ногах еле-еле — словно истощена до предела. И тем удивительнее горит её серый взгляд, когда она подаётся ближе и почти что умоляет: — Дай мне исчезнуть, — слезы текут по её щекам, а Гермиона чувствует горячие солёные дорожки и на своих собственных. Но те становятся такой неотъемлемой частью каждого её дня, что она уже не обращает на них внимание. Гермиона смотрит на себя с искренним состраданием, с сожалением, и с трудом останавливает собственную руку, чтобы не коснуться щеки. В этом мире так много плохого, — напоминает она себе. — Можно ведь разрешить себе забыть хотя бы о чём-то? Девушка напротив улыбается, и в приоткрытых губах заметны её зубы — даже те окровавлены. Гермиона снова плачет, теряя счет времени.***
Она целует его ещё до того, как он успевает закрыть за собой дверь. Драко ловит её прильнувшее к нему тело почти на автомате, чудом удерживаясь на ногах. Гермиона не дает ему что-либо сказать: её губы настойчивые, бескомпромиссные, почти всемогущие. Она целует его так, словно говорит: я не позволю тебе отстраниться; и Драко привычно подчиняется. Его ладони сжимаются на её пояснице, и он слегка приподнимает её тело, почти впечатывая в себя, в отместку заставляя приподняться на носочки. Её зубы неожиданно слегка оттягивают и кусают его нижнюю губу, и он поражённо выдыхает ей в рот. Гермиона запутывается пальцами в его волосах, сжимая пряди у самых корней, и тянет, стремясь услышать новый звук. Драко болезненно шипит, но не позволяет себе грубости. Она определённо чувствует это и благодарно проводит языком по укусу, словно извиняясь за собственные желания. Гермиона отстраняется всего на секунду, разрешая им сделать один быстрый глоток воздуха. Лёгкие почти горят, а сердце бьётся в голове, но они вновь яростно сталкиваются губами. Она приглушённо стонет, и тёплая волна проходится по его позвоночнику. Но затем Гермиона отстраняется, и её голос обрушивается на него, как ведро ледяной воды. — Сотри мне память, — говорит она быстро, и не позволяет ему отшатнуться, сжимая руки: одна опускается на плечо и держит неожиданно крепко. — Что? — повторяет он исчезнувшим голосом. Он смотрит на неё огромными глазами, пытаясь понять, что только что услышал. — Помоги мне забыть о том, что произошло, — просит она, и всё приобретает новые краски. Блеск в глазах, красные пятна на худых щеках, быстрое движение языка, облизывающего губы — то, что он так легко был готов спутать с возбуждением, на поверку оказывается отчаянием. — П-почему? — спрашивает он глупо, потому что всё это не стыкуется. Он смотрит на Гермиону, словно видит её впервые. Всё, что он знал о ней, осыпается перед глазами. Отпадает её смелость, трескается боевая готовность и решительность. И карий окрас в глазах исчезает окончательно — серое пустое «ничто» затмевает всё. — Потому что я не справлюсь, — говорит она прямо. Слова бьют его достаточно сильно, но Драко понимает совершенно точно: Гермиона пришла к этому осознанию не только что. Хуже всего — он был с ней согласен. И, видимо, прочитать это по его лицу оказывается слишком легко. — Ты тоже так считаешь, — говорит она удивлённо, а затем неожиданно улыбается, словно обретая поддержку. Но улыбка слишком болезненная и сумасшедшая, чтобы Драко получил хоть какое-то удовлетворение от растянутых губ. — Он не оставит меня, Драко. Никто из них не пропадёт, да? Я буду помнить о произошедшем, даже когда перестану просыпаться от кошмаров, даже когда забуду их лица. Я буду знать об этом всегда, даже когда... Она дёргается, и с трудом смотрит ему в глаза: — Даже когда мне будет приятно, даже когда я буду с тобой?.. Драко физически больно, когда он слышит её слова, потому что это то, о чём они не говорили. Оба. Избегали, обходили, не упоминали, делали вид, что это не так. И его собственные мысли никак не смягчают удар от осознания. — Помоги мне стереть их, Драко, — просит она снова, и отчаяние проявляется сильнее, всё больше похожее на мольбу. Гермиона вновь касается его губ, прося ответить, но Драко кажется, что те заледенели и не поддаются контролю. Но она всё равно напирает — жмурит свои наполненные слезами глаза, и напористо пытается заставить его ответить. Драко с трудом выдыхает, и Гермиона пользуется этим, со всхлипом пробираясь языком внутрь. Его ладони сжимаются на её спине, и тепло худого тела возвращается, концентрируя на себе все его чувства. Мазохистское удовольствие накрывает их обоих. Драко не готов к такой боли — он даже не замечает, что молчаливые слёзы стекают и по его щекам, но на это обращает внимание Гермиона. Она отстраняется от его губ, чтобы провести ими по скулам, сцеловывая его солёное проявление слабости, и Драко прикрывает глаза, пытаясь запретить себе испытывать эмоции дальше. Всё внутри отторгает услышанное — призывает не верить. Гермиона пытается не дать ему думать об этом, она тянет его к себе. Драко чувствует, как пальцы судорожно вжимаются в его шею, как ногти цепляются за кожу, оставляя тонкие красные линии. Она не даёт ему думать, не даёт отстраниться — её губы снова на его: жадные, требовательные, почти лихорадочные. Она целует его, как если бы этот поцелуй мог стереть её прошлое, заполнив его собой. Драко хочет сказать что-то, хоть что-то — но слова не рождаются. Он лишь крепче прижимает её к себе за талию, когда Гермиона начинает отступать назад, ведя его за собой. Он понимает куда они идут ещё до того, как её ноги касаются края кровати, но ничего не делает, чтобы остановить это. Он не знает, хочет ли. — Пожалуйста, Драко, — просит она вновь на грани слышимости, но не даёт ему остановиться, чтобы подумать. Словно пытается затмить этой гипнотизирующей мантрой его собственные мысли в голове. Она не просит ласки. Не просит утешения. Не просит любви. Она просит забвения. Гермиона делает шаг назад и падает на постель, увлекая его за собой. Драко ловит её, приземляется рядом, разрешая ногам подкоситься, но не ослабляет хватку, как если бы мог удержать её на этом самом краю, не дать ей исчезнуть в собственной бездне. Её пальцы вновь находят его лицо, ласково проводят по скулам, по губам, скользят вниз, на шею. — Пожалуйста... Её ноги обвивают его бёдра, и Драко судорожно втягивает воздух, когда Гермиона возвышается над ним, прижимается ближе. Её горячее тело почти давит на него, требовательно, умоляюще. Он не может сказать «нет». Не может сказать «да». Он теряется с тихим выдохом: — Гермиона... — но она не даёт ему закончить. Губы снова находят его, в этот раз мягче, в очередной просьбе. И Драко, словно отвечая на этот безмолвный зов, наконец целует её так, как хочет сам. Его пальцы проходят по её ключицам, скользят ниже, ощущая каждую выпирающую косточку, запоминая её на ощупь. Гермиона вздрагивает над ним, но не отстраняется. Когда он отрывается, их дыхание смешивается, они смотрят друг на друга, и Драко вдруг понимает, что впервые за все эти месяцы он настолько не знает, куда их приведёт этот момент. Но прямо сейчас он не может разорвать их. Он не может сделать то, о чём она просит. Но и оставить её так тоже не может. Её ладони находят его руки и сжимают. — Оставь только себя, — выдыхает она. Сердце в его груди бьётся как сумасшедшее, из-за чего на секунду перед глазами начинает плыть. Она выпутывается из его пальцев, и теперь её ладони — на его груди. Она слегка отстраняется, всё ещё сидя на нём, а Драко не может ни отвести взгляда, ни остановить её. Гермиона выдыхает, а затем аккуратно касается краёв собственной кофты и решительно тянет вверх. Драко тут же хватается за её обнаженную талию, не давая упасть. Она благодарно улыбается ему и настойчиво тянет вверх и его футболку. Драко подчиняется, помогая, и дыхание вновь сбивается, когда он чувствует её кожу своей. Гермиона не теряет ни секунды. Её теплые ладони скользят по его обнаженной груди, задерживаясь на ключицах, затем чуть ниже, будто изучая его заново. Драко чувствует, как её пальцы дрожат, как её дыхание замирает, но в её взгляде нет колебаний — одна молчаливая решимость. Его руки судорожно сжимаются на её талии, и он вновь думает о том, насколько она хрупкая. Пальцы медленно скользят по её бокам, вверх, обходя заживающий шрам, пока не достигают тонких бретелек её белья. Он останавливается, но Гермиона сама тянется к застёжке, расстегивая её без паузы, словно ей нужна эта близость больше, чем воздух. — Гермиона, — шёпотом, предостерегающе, но она качает головой, не позволяя ему остановить себя. Ткань белья падает, когда Гермиона ведёт плечами, позволяя бретелькам мягко соскользнуть с них, и Драко подаётся ближе, прижимаясь мышцами к её обнажённой груди. Он целует её, прикрывая глаза, давая секунду защищённости и отгоняя возможную стеснительность. Драко очень надеется, что Гермиона не думает о возможных несовершенствах своего тела, потому что всё, что он видит — выточенные словно из камня тонкие ключицы, длинную шею, тонкую талию, небольшую, но просто невероятно мягкую грудь. Он касается её, не разрывая поцелуя, и Гермиона сама вжимается в его ладонь сильнее, поощряя усилить хватку. А затем она неожиданно толкает его в грудь, заставляя упасть спиной на кровать, сама тоже опускается следом и ловит его губы новыми поцелуями — медленными, но требовательными, словно хочет раствориться в них. Её пальцы проходят по линии пресса, оставляя горячий след, а затем перемещаются к поясу его брюк. Драко пытается заглянуть ей в глаза и найти там что-то, что заставит его остановить происходящее, вскочить с постели, уйти из этой комнаты, из этого дома, и больше никогда не возвращаться. Но в её глазах нет страха, нет сомнений. Только жгучая решимость и мольба. Она наклоняется ближе, их губы снова сталкиваются, и, когда её пальцы начинают расстегивать его ремень, он понимает, что сопротивляться бесполезно. Гермиона в очередной раз сделала выбор за них обоих. Драко не двигается. Его дыхание сбивается, когда ремень расстёгивается, и кончики пальцев Гермионы касаются его кожи. Этот момент кажется почти нереальным. Он знает, что должен что-то сказать, сделать, но вместо этого просто позволяет ей продолжать. Гермиона действует без суеты, её движения плавные, бережные, но всё равно ощущаются так, словно она торопится. Будто боится, что он передумает. Будто боится, что сама передумает. Хотя происходящее ей уже немного знакомо, и это помогает успокоиться. Драко хватает её за запястье, пальцы сжимаются крепче, чем нужно, и Гермиона застывает, впервые с начала этого безумия поднимая на него настороженный взгляд. Он хочет сказать: «Ты не хочешь этого, Гермиона». Но не говорит. Потому что она смотрит на него так, будто это — единственное, чего она действительно хочет. — Помоги, — аккуратно просит она, мягко пытаясь стянуть пояс его брюк вниз. Драко ловко избавляется от них, пока сама Гермиона тоже сползает с него в сторону, чтобы снять свои джинсы. Из кармана внезапно выпадает какая-то маленькая колба, и он непонимающе и хмуро смотрит на неё. Гермиона замирает, громко выдыхает, и всё же стягивает с себя штаны до конца, оставаясь в одних трусах, прежде чем берет склянку в руки и поднимает на него серьезный взгляд. — На всякий случай, — говорит она и протягивает ему склянку. В ней — серебристая сущность её воспоминаний медленно движется вне времени. Драко смотрит молча. — Если вдруг я забуду… —***
— Ты же сможешь убрать их выборочно? — спрашивает она мягко, слегка испуганно, и Драко дергает уголками губ. — Что ты хочешь, чтобы я оставил? — спрашивает он, наклоняя голову. Утренний свет так красиво падает на её волосы, расплёскивая своё золото по всей длине. Так красиво. — Себя, — отвечает Гермиона без промедления и встречается с ним взглядом. Драко смотрит в её глаза: в них плещется так много, что он не в силах вычленить что-то одно. В них страх цепляется за надежду, утягиваемую злой хваткой усталости, заключённой в объятия доверия. Малфой ныряет в её эмоции с головой, купается в них, прикрывая глаза, а затем трясёт головой, словно пёс, вновь оказавшийся на поверхности, чтобы вдохнуть. Её надежда стекает по его лицу прохладными каплями, ласково проводя по щеке и, вопреки всем законам гравитации, слегка меняет свой путь, касаясь губ. — Ты можешь? — спрашивает она вновь, и Драко вынужденно возвращается в реальность. Он кивает ей молча, и Гермиона слишком громко, слишком заметно выдыхает, резко расслабляя покатые плечи. Она прикрывает глаза, успокаиваясь, и комната погружается в приятную тишину. Когда её ресницы приподнимаются спустя несколько долгих минут, Драко перестаёт дышать. Она улыбается ему. Широко, искренне, благодарно. Её ровные зубы показываются между растянутых губ, напоследок облизанных кончиком языка. Гермиона улыбается такой улыбкой, которую он никогда раньше не видел. И Драко настолько нравится этот вид, что он совсем не винит себя за то, что только что осознанно ей соврал. Совсем не винит. Не винит. Совсем.
