Ты пахнешь вишней

      Это утро становится одним из тех, ради которых стоит жить.       Солнце ярко светит в небе, птицы поют за открытым окном, трое друзей на кухне смеются без остановки. Пригоревший завтрак и разлитый чай кажутся им самой забавной вещью на свете.       — Я отказываюсь верить, что это действительно происходило, — хохочет Джинни, ни капли не смущаясь своей широкой улыбки.       — Только, пожалуйста, не говори Рону, что мы рассказали тебе об этом, — смешливо умоляет Гермиона, пока Гарри отчаянно кивает на фоне. — Он умрёт со стыда, если ты начнёшь его дразнить.       — И не дай Мерлин об этом услышат близнецы, — добавляет парень, лишь самую малость стыдясь, насколько двойственные мысли борются в голове: с одной стороны, заставлять Рона лишний раз смущаться казалось всё же неправильным, но вот с другой...       — Я приберегу это на крайний случай, — сдаётся Джинни, и подобная снисходительность почти похожа на неё.       Но смех на этом не прекращается. Они продолжают перебрасываться смешками и во время еды. Подкалывают друг друга и вспоминают события прошлого, купаясь в тепле детских воспоминаний. Смех Гермионы такой неожиданно звонкий, что почти перебивает Джинни, и та смотрит на неё с восторгом в глазах.       Счастливые улыбки не сходят с лиц и когда с едой покончено. Они вместе убирают со стола, пока Гарри привычно моет посуду, а Гермиона и Джинни вытирают её, едва не роняя выскальзывающие тарелки, и смеются снова. Гарри кажется, что его щёки скоро треснут: это утро внезапно кажется ему самым счастливым в его жизни.       Когда Драко негромко ступает на кухню, со всеми домашними делами уже покончено, и Джинни поворачивается к нему, приветствуя, но почему-то улыбка медленно сползает с её лица. Хотя Малфой ничего не говорит. И его лицо абсолютно нейтральное.       Что-то не так, — думает Джинни, но не успевает спросить, когда Драко поднимает голову и смотрит за её спину.       Непонятная волна ощутимой неловкости затапливает, взявшись не пойми откуда, и Джинни переводит удивлённый взгляд на Гермиону. Та как-то непереводимо хмурится, бегая глазами, и прикусывает губу, словно не знает, как себя вести.       Она бросает немного нервную остаточную улыбку в сторону друзей и говорит настолько быстро, что даже невнятно:       — Ладно, я пойду наверх, немного почитаю, — и проходит мимо напряжённой Джинни, неловко замирая всего на секунду, чтобы столкнуться с Драко быстрым неуверенным взглядом.       — Малфой, — кивает она ему в качестве приветствия, словно не знает, как было бы уместно обратиться, и внутренний крик что-то не так становится громче.       Гермиона покидает кухню, а Драко так и стоит на своём месте, смотря куда-то перед собой абсолютно бесцветным взглядом. Джинни замечает, как Гарри рядом непонятливо хмурится.       — У вас что-то случилось? — спрашивает он неожиданно аккуратно.       Драко молчит, словно не замечая озвученного вопроса, и Джинни скользит по нему взглядом.       Что-то не так.       Его привычная осанка кажется почти что тяжелой. Волосы на голове вроде всё ещё выглядят нормально, но явно переходят границу какого-то допустимого по малфоевским меркам стандарта. Плечи немного опущены вниз. И взгляд...       Что-то не так, — грохочет в голове ещё раз, когда Драко наконец разрывает тишину комнаты, уткнувшись взглядом куда-то в район её коленей.       — Я стёр ей память.

***

      Он бросает слова сухо, почти нейтрально, и поначалу даже не смотрит на своих собеседников.       Зря.       Потому что стоит ему поднять голову, жёсткий кулак врезается ему в челюсть, и это... охренеть, как больно.       Импульс бьёт в мозг, и равновесие пропадает, когда ноги сами по себе делают несколько неровных шагов, пытаясь согнуться, чтобы устоять, но не подкоситься.       Драко ошарашенно смотрит на Поттера, гневно раздувающего ноздри, и в глазах того пылает такая ненависть, что он почти впечатлён. Где-то на подкорке скользит мысль, что ему следует подготовиться к следующему удару и желательно всё же его избежать, но вмешивается Джинни.       С громким «Нет!» она подлетает к Поттеру, плотно обхватывая его руками, и не даёт ему двигаться. Джинни буквально ловит его в ловушку — если парень хочет напасть на Драко снова, ему придется сделать больно и ей.       Поттер смотрит на девушку дикими ярко-зелёными глазами, словно старается пережить этот краткий миг предательства с её стороны, даже не пытаясь что-либо осознать. Но Джинни не обращает внимания. Она поворачивается к Драко, и её глаза полны ужаса, когда она спрашивает, пытаясь сдержать крик:       — Она попросила тебя, да?!       Малфой кивает. Молча.       Голова покорно склоняется под внимательным взглядом и лишь чудом возвращается в исходное положение вопреки ослабевшей шее. Он видит, что Поттер дёргается снова, пропуская через себя волну шока, и всё, на что тот оказывается способен — это единственное:       — Что?..       Драко медленно поднимает руку к горящей пульсирующей коже щеки и на пробу ведёт челюстью. Она отдаёт болью, но подчиняется вполне сносно. Не сломал. Просто больно. Чертовски больно.       Джинни отпускает Гарри и зажимает рот руками, пытаясь сдержать прорывающийся наружу всхлип, и Драко почти удивлен тому, насколько быстро влажнеют её глаза. Он смотрит на девичье лицо и не понимает, откуда в ней столько жалости и сострадания. Драко хмурится и уводит взгляд в сторону.       Но Джинни не позволяет ему отрешиться. Она подходит к нему в два быстрых шага, слёзы уже во всю текут из её глаз, и она всхлипывает, когда её ладони оказываются на его щеках. Скула в месте удара снова вспыхивает, но Драко не пытается сбежать от прикосновений. Он смотрит на неё широко раскрытыми глазами, совершенно этого не ожидая.       Джинни... жалеет его?       — Драко... — и новая обречённая, почти что сломанная интонация появляется в голосе, когда она смотрит на него с отчаянной надеждой. — Пожалуйста, скажи, что ты не стёр себя...       Сердце бьётся о рёбра, отсчитывая каждую секунду молчания, и всё, что ему остаётся — слушать эти громкие бум-бум-бум, потому что он не может озвучить ложь.       Джинни плачет, прикрывая глаза, и подаётся ближе, когда её лоб внезапно касается его груди, упираясь в застывшие мышцы, а руки в обессиленном жесте сползают куда-то вниз к плечам. Она словно пытается зацепиться за что-то, но пальцы не слушаются, даже когда находят ткань его рубашки.       Драко не двигается и позволяет себе раствориться в едва-слышных рыданиях. В какой-то момент ему даже начинает казаться, что звук доносится откуда-то изнутри. Вот, как он себя чувствует. Именно так. Верно. Всё верно.       И потому почти пропускает момент, когда Поттер отмирает и спрашивает, сжимая руки так, что проступают вены.       — Почему?..       Драко переводит на него растерянный взгляд, но ответ приходит легко, словно всё это время лежал на поверхности:       — Она бы убила себя однажды, — говорит и точно знает, что прав.       Отчаянное «н-н-не-е-ет» от Джинни тонет в ткани его рубашки.       — Но ты... — невнятно бормочет Поттер и выглядит внезапно потерянным. — Я думал, что ты... что вы.. что ты сможешь...       — Я тоже, — кивает Драко, и мир вокруг становится для него немного тише. — Я тоже так думал.       Джинни плачет почти беззвучно. И только её плечи содрогаются, а руки, наконец, сжимаются на его воротнике, пуская дрожь по всему телу. Поттер скользит по девушке взглядом, и его глаза тускнеют тоже.       — Почему ты не оставил себя?       — Потому что вся наша история купается в её боли, — голос подводит, сбиваясь, и Драко почти неловко из-за этой слабости. — Потому что я не смог разделить. Потому что наше сближение произошло по ошибке. Потому что его не должно было случиться. Но ей было так плохо, так страшно, что я... оказался не худшим вариантом.       Джинни пытается с ним спорить, но у неё не особо получается говорить внятно.       — Э-это не так! — её грудь судорожно приподнимается, а воздух проходит внутрь рваными глотками. — Она л-любит тебя!..       Драко мягко отстраняется, убирая ладони Джинни со своей груди, и некрепко сжимает их напоследок. Он кивает ей, пытаясь выразить что-то, что сам не понимает, и очень пытается дёрнуть уголком губ. Но выходит скверно.       — Больше нет.       Он отпускает её руки и делает шаг назад, едва слышно покидая кухню.       Джинни провожает его взглядом сквозь пелену слёз и не сразу слышит шаги за спиной. Гарри обнимает её за плечи, и она тут же разворачивается, не разрывая кольца рук. Она утыкается лицом в его шею и просто плачет. Теперь уже громко, больше не пытаясь сдерживаться. Гарри обнимает её, потому что это действие — единственное понятное и осознанное, которое остается в его абсолютно опустевшей голове.

***

      Драко хотел бы никогда не поднимать эту тему снова. Закрыть глаза. Залезть под кровать. Выпнуть всех чудовищ оттуда нахрен и замереть в блаженной тишине.       Но обсуждать приходится.       — Что она знает? — спрашивает Поттер, избегая смотреть ему в глаза. — Как ты объяснил ей происходящее?       — Она думает, что получила свои шрамы в Битве за Хогвартс, — говорит Драко ровно, уткнувшись взглядом в потолок и подоткнув руки под затылок. Речь льётся на удивление плавно, словно он зачитывает текст по бумажке.       — Думает, что пролежала в отключке, поймав несколько серьезных проклятий, — продолжает. — Без имен, без лиц, без памяти.       — Что она знает про вас?       Драко поворачивает голову, слегка наклоняя его к плечу, и смотрит на Гарри ничего не выражающим взглядом:       — Что нет никаких нас.       Поттер пытается скрыть, но сглатывает слишком громко. Драко зачем-то даёт ему ещё несколько подробностей:       — Я оставил в её голове тот факт, что я живу в этом доме. И... — взгляд скользит влево, прокручивая деталь того утра. —... Ты сам видел. Ей непривычно и неловко в моём присутствии. Она также знает, что я колдомедик, просто потому что знала это и раньше. Все события до её плена — в полной сохранности, не переживай.       Поттер, судя по его виду, цепляется за брошенные под конец слова и хмурится сильнее. А затем признаётся совершенно неожиданно:       — Я не понимаю, как мне вести себя.       — Делай вид, что ничего не было, — предлагает Драко, потому что сам очень старается выбрать для себя именно этот вариант. В голове проносится (едва ли) забавная мысль, которую он всё же озвучивает: — Или, если хочешь, могу стереть память и тебе, чтобы было проще.       Поттер вздрагивает и смотрит на него не просто хмуро, но почти с угрозой. Драко хмыкает и прикрывает глаза, откидываясь обратно на сложенные руки.       — Я не представляю, как ты решился на это, — негромкий голос не выбивает его из темноты, потому что Драко не хочет выныривать оттуда. Веки не поднимаются, хотя он всё же отвечает:       — Ты можешь мне не верить, Поттер, — интересно, в какой момент между ними появилось это странное доверие. — Можешь цепляться за вашу гриффиндорскую сущность и пытаться убедить всех, что ты самый храбрый, самый смелый, что никогда не сдаешься... И, возможно, во многом ты будешь прав. Но если Джинни будет смотреть на тебя так, словно только ты способен дать ей решение всей жизни, ты поймешь, какие мы все трусы на самом деле.       Облизывает губы, прежде чем продолжить:       — Разница между тобой и мной лишь в том, что тебе просто не пришлось с этим столкнуться.       Поттер молчит, и тишина растворяет пространство вокруг них.

***

      — Почему ты не сделал этого раньше? — спрашивает Джинни, когда они встречаются на кухне утром. Слишком рано, чтобы быть нормой.       Драко заваривает чай, не поднимая глаз.       — Не сделал что?       Джинни говорит не сразу. Драко не видит, чем она занимается, хотя прекрасно чувствует её взгляд спиной. Он не острый, но внимательный. И при этом безжизненный. Странная смесь.       — Если ты мог стереть ей память, — уточняет она задумчиво: каждая буква растягивается чуть сильнее обычного. — Почему нельзя было сделать это сразу? Зачем нужны были эти... страдания? Мы наблюдали за ней всё это время, вынуждая переживать всю эту непроглядную жесть, чтобы просто...       Она замолкает, так и не закончив предложение.       Драко остаётся стоять с опущенной головой. Рассматривает гладкую поверхность чая в кружке.       — Ты всегда помнишь, что тебе снилось? — спрашивает он.       — Что?       — Сны, — повторяет всё так же спокойно. — Ты всегда запоминаешь свои сны?       Джинни мнётся. Но всё же отвечает:       — Нет?.. Что-то лучше, что-то хуже, но... — что-то совсем неуверенное проскальзывает в её голосе. — К чему ты ведёшь, Драко?       К чему я веду? К чему я веду? К чему я веду?       ...куда я привёл?       — Ты можешь не помнить свой сон, — что-то першит в горле, — но когда ты откроешь глаза, твои эмоции останутся с тобой. Если это был кошмар, твоё сердце будет биться, как от кошмара. Если ты плакала, твои слёзы останутся на твоих щеках. Если ты любила во сне... улыбка тоже замрёт на твоих губах.       Скрип фарфора прерывает тишину кухни, но Драко всё равно не поворачивается к ней. Он не хочет смотреть Джинни в глаза. Знает: это потребует от него слишком много сил. У него их нет.       — Но...       Драко скользит взглядом вбок, рассматривая столешницу. Замечает царапину. Интересно, почему он никогда не замечал её раньше?       — Произошедшее значит только одно, — продолжает он без эмоций в голосе. — Я... я провалился. Окончательно. Не так, как до этого. Не просто наплевал на все правила и сделал выбор в пользу самого себя, а не её... Нет. В этот раз окончательно.       Втягивает воздухом носом. Продолжает:       — Никто не стирает память людям, потому что это не лечение, Джинни. Я не вылечил Гермиону. Я заставил её забыть о том, что она могла бы себя убить.       — Драко...       — Я не знаю, — продолжает он, не обращая внимание на дрожащий женский голос, — может ли нам повезти так сильно хоть в чём-то... Но я отдал бы очень многое, чтобы это действительно сработало.       Только тогда Драко поворачивается к ней. И едва не отшатывается в сторону. Как и предполагал: эмоции почти сносят его своим напором. Не надо. Пожалуйста.       — Я почти уверен, что просто отсрочил то, что происходит сейчас, и дал ей немного времени. И себе. Нам?..       Джинни прерывисто выдыхает.       — Что я могу сделать, Драко?       Он замирает. Концентрируется на потухших карих глазах:       — Молись всем тем, кому ты готова молиться, — предлагает он прямо, — чтобы это сработало. И будь с ней рядом, если не выйдет.

***

      Маленькая склянка светится в темноте. Драко держит стекло в своих руках, перекатывая между пальцами, и ему кажется, что оно тёплое. Белёсые линии воспоминаний едва заметно освещают его лицо, размазывая тени, и Драко не может отвести от них взгляда.       Чем дольше смотрит, тем больше ему кажется, что он проваливается в них. С головой. Словно в море. Купается в пене разбитых волн, вдыхает солёный запах, но выходит обратно на берег, так и не заплывая в глубину.       И тело мёрзнет.       Драко закапывает пальцы ног в холодный песок, поджимая их и наслаждаясь странной щекоткой. Берёт горсть в пальцы одной руки и высыпает её обратно медленной струйкой. А другой проводит по волосам — убирает мокрые пряди, прилипшие ко лбу. И жмурится. Небо такое яркое.       Не от солнца.       Светлые плавучие линии заслоняют собой всё пространство и блестят, и сверкают.       Драко кажется, что проходит целая вечность с того момента, как он снова остался один. Словно всё было в другой жизни. Словно не с ним. И он…       Скучает.       Драко не был готов к этой эмоции. И он не знает, что ему делать.       Он знал, что будет больно: что внутри всё сдавит, а глотку сожмёт; что глаза будут болеть, а ресницы глупо дрожать; что губы не будут слушаться, а мозг забудет, как вызывать улыбку.       Но что на первый план, отодвинув всех, всплывёт тоска… Нет, Драко определённо не был к этому готов.       Он выныривает из транса, сжимая склянку в руках чуть крепче, и бросает быстрый взгляд на часы. Драко почти уверен, что те неисправны: с момента последнего раза его бессмысленной сверки проходит всего минута.       Время не может идти так медленно.

***

      Она заговаривает с ним впервые спустя семь дней. Первое осмысленное предложение, адресованное конкретно ему, не считая скомканных приветствий, прощаний и вежливых «приятного аппетита».       Драко видит, как шевелятся её губы, но смысл доходит не сразу.       — Что? — переспрашивает тупо, и Гермиона вздёргивает бровь, совершенно чётко выражая, что она обо всём этом думает.       — С каких пор вы с Гарри стали друзьями? — повторяет она спокойно, но сужает глаза, словно готовится поймать его на лжи в любой момент.       — Мы не друзья, — отвечает Драко всё ещё заторможено, и Гермиона хмыкает, качая головой.       — Ага-а, — тянет она, кивая, но затем наклоняет голову к плечу и говорит серьёзно: — Вы общаетесь так, словно не ненавидели друг друга весь Хогвартс.       Драко растерянно моргает, потому что вопрос застигает его врасплох, как и вся ситуация в целом. Он теряется, но всё же пытается ответить снова.       — Я бы не сказал, что ненавидели... — начинает, но новый острый взгляд заставляет его остановиться, и Драко поджимает губы. — Ладно, я согласен, что это странно, если судить так. Но мы прошли войну и прожили под одной крышей целый год, я думаю...       Он резко обрывает себя, когда видит, как Гермиона хмурится, и её взгляд опускается в пол. Драко бегает глазами по её лицу и пытается понять, что он сказал не так. Ответ, впрочем, лежит на поверхности.       — Это так странно... — говорит она, но выглядит так, словно её мысли случайно сорвались с губ.       — Что именно? — спрашивает он аккуратно, но не отводит от неё взгляда. Странное волнение заставляет сердце сбиться с ритма.       Она всё ещё молчит какое-то время, и Драко почти принимает, что останется без ответа, но именно в этот момент Гермиона поднимает голову и сталкивается с ним взглядом. Что-то незнакомое ему скользит в ней, и Малфой не сразу понимает, что это злость.       — Я потеряла год жизни, — говорит она жёстко и хмуро, и Драко громко сглатывает.       Молчит. Потому что нет ни единого правильного слова, которое он мог бы озвучить в данной ситуации. Молчит и смотрит на неё, надеясь, что собственные эмоции надёжно спрятаны за нейтральным серым взглядом.       Но они всё равно грозятся прорваться наружу, когда Гермиона неожиданно громко усмехается и прикрывает глаза, покачивая головой.       — Подумать только, — посмеивается она. — Жалуюсь на жизнь Драко Малфою...       Драко напрягает челюсть сильнее, и та почти щёлкает от усилия. Оставаться нейтральным — ему нужно просто оставаться нейтральным. Но слова вырываются сами:       — Драко Малфой — не самый плохой слушатель, — говорит он, и тонкие брови на девичьем лице приподнимаются вверх. — Если тебе нужно выговориться, я могу просто молчать.       Гермиона застывает с выражением растерянности на лице. Она выглядит почти комично: рот немного приоткрыт, одна бровь приподнята, а глаза прищурены.       — Ты правда думаешь, что после всего, что между нами было, я захочу выговариваться тебе?       «Всего, что между нами было» для неё не было, — напоминает себе Драко и пытается пропустить слова мимо себя. Выходит со скрипом. И ржавой крошкой.       — Я не заставляю, — отвечает он хрипло и вынужденно прочищает горло.       Гермиона хмурится, рассматривая его. А затем спокойно спрашивает:       — Это то, что сблизило вас с Гарри? Он нашёл в тебе слушателя?       — Почему тебе это так важно? — спрашивает Драко, чтобы сменить тему, но план проваливается снова: Гермиона не сбивается.       — Потому что он мой лучший друг и самый близкий человек, — отвечает прямо и немного жёстко. — Я не хочу, чтобы ты причинил ему какой-либо дискомфорт.       Взгляд опускается вниз сам по себе, и Драко утыкается им в стол. Он дышит громче, чем хочет, и сбивчиво. Почти собирается встать и сбежать, когда её голос звучит снова.       — Но Гарри не так легко прощает людей. Если он общается с тобой, значит, что-то действительно изменилось между вами... — она выпрямляется на стуле, откидываясь на спинку, чтобы увеличить дистанцию между ними. — И я пытаюсь понять что.       «Ты» — снова остается невысказанным, но у Драко нет для неё других ответов.       На кухне повисает тишина, и ни один из них не собирается её нарушать. Они смотрят друг на друга, но совершенно разными взглядами. Гермиона ищет ответы на свои вопросы, а Драко... Драко просто рассматривает её лицо, разрешив себе это впервые за всё это время.       «Ты такая красивая» — хочется ему сказать. Слова скапливаются на кончике языка, умоляя быть озвученными, и Малфой снова сглатывает густую слюну, отвечая категоричное «нет».       — Почему мои глаза серые?       Новый вопрос словно бьёт его в грудь. Драко громко втягивает воздух, и ему требуется ещё хотя бы секунда, чтобы взять себя в руки.       — Почему ты спрашиваешь меня?       — Потому что я знаю, что ты был моим лечащим врачом, — она пожимает плечами. — Так почему?       — Последствие проклятья, — отвечает он правдиво, не пытаясь что-то придумать, и уточняет: — Того, что на твоем боку.       И в ту же секунду Гермиона краснеет. Настолько резко и неожиданно, что Драко сам в удивлении вскидывает брови и абсолютно теряется.       — Что? — спрашивает он прямо, внезапно испугавшись, пока красноватые пятна стыда уползают куда-то вниз.       Гермиона отворачивается от него, уводит взгляд и отказывается смотреть на него какое-то время.       Драко почти в ужасе. Хаотичные мысли бьют в голову, перебивают, спорят. Он пытается найти причины и прокручивает в памяти всё, что мог забыть стереть. Сердце бьётся так, что слышно даже в ушах.       И только её голос заставляет всё замереть.       — Выходит, ты видел меня без одежды?.. — спрашивает она и всё равно на него не смотрит. Драко выглядит так, словно его закоротило. Что?       Мозг обрабатывает услышанное ещё какое-то время, прежде чем нервная улыбка появляется у него на губах вместе с осознанием. Мерлин...       — Я не рассматривал, — пытается аккуратно сказать Драко, но сам не сводит взгляда с румянца. Почти ласкает её щёки глазами. Гермиона, должно быть, чувствует это — потому что смущается ещё сильнее.       — Чёрт, — выдыхает она сквозь зубы, а затем быстро встаёт со стула. Тот скребёт по полу неприятным звуком, но Драко даже не замечает.       Гермиона обходит стул и быстрым шагом покидает комнату, ничего не говоря. Малфой следит за ней до самого конца — пока дверь не хлопает немного громче, чем стоило. Абсолютно противоречивые мысли забиваются в его голову. Но Драко настолько рад этому короткому разговору, что даже не мешает им захватить над собой контроль.       Реакция Гермионы — потрясающе живая.

***

      Она возвращается к своей изначальной стратегии и выбирает снова игнорировать существование Драко. Малфою почти стыдно признавать, но он даже не против — чем усерднее она выбирает не смотреть на него, тем спокойнее он сам может не отводить своего взгляда.       Хотя иногда у неё не выходит. Её взгляд в такие моменты почти что подозрительный, и она поджимает свои губы, явно останавливая себя от того, чтобы сказать вслух нечто неприятное.       В такие моменты Драко почти удивляется. Он и не подозревал, насколько успел от этого отвыкнуть. Оказалось, что война, последствия плена, его странные попытки помочь — стёрли между ними весь тот сгусток гнева и раздражения, тянувшийся со школы. И сейчас он возвращается к этому вновь.       Драко не признаётся даже себе, но ему физически неприятно замечать в её глазах презрение — его немного, но достаточно даже самой малости. Гермиона, должно быть, прокручивает в голове всю их школьную историю снова и снова, пытаясь ответить на какие-то неозвученные вслух вопросы, и неизбежно возвращается к одним и тем же моментам.       И всё же она заговаривает с ним снова. Заглядывает к нему в спальню, но остаётся стоять в распахнутом дверном проходе. Не решается пройти вглубь. Напряжённо хмурится. Её взгляд бегает, словно она не уверена, стоит ли спрашивать.       — Его получится спрятать?       Драко отрывается от заполнения бумаг по выписанным пациентам — несколько спасённых во время того безоблачного рейда, — и смотрит на неё удивлено.       Гермиона встречается с ним взглядом и уточняет сама, прежде чем он успевает спросить:       — Шрам, — и даже указывает пальцами на уголок челюсти. А затем хмурится сильнее и исправляется: — Шрамы.       Драко следит взглядом за её рукой и разглядывает светлые следы на её лице:       — Он выглядит уже намного лучше, чем в самом начале, — говорит честно, не задумываясь, что это не станет для Гермионы утешением — не для этой Гермионы, нет.       — Это не то, о чём я спросила, — напоминает она сухо, но Драко не идиот: нервная интонация слишком знакома, чтобы не заметить.       — Я не отвечаю за вопросы эстетики, — пожимает он плечами. — Я могу дать оценку как медик: в сравнении с тем, что было раньше, твоё лицо выглядит просто потрясающе.       Наверное, стоило выбрать другое слово.       Гермиона приподнимает брови в удивлении, и её лицо выглядит почти растерянным, прежде чем она снова хмурится, не понимая, как ей реагировать на услышанное.       — И всё же, — возвращает она тему с усилием. — Я не знаю, у кого ещё спросить, поэтому и пришла...       Драко глотает слюну слишком натужно.       — ... Может, ты всё же знаешь о каких-нибудь методах?       Драко разглядывает её лицо, и ему почти физически больно от волны тщательно скрываемой надежды в голосе. Потому что внутри всё буквально вопит: дай ей всё, что ей требуется; найди любые средства; создай их сам.       Но Малфой лишь тяжело выдыхает, поджимает губы, и качает головой.       — Прости, — говорит он негромко, и плечи Гермионы опускаются у него на глазах.       — Что ж. Тогда остаются только чары...       — Шрамы не делают тебя хоть сколько-нибудь менее красивой, — обрывает её Драко, совершенно чётко осознавая, что не должен говорить ей об этом. Но уже всё равно поздно, поэтому он продолжает: — Тебе может казаться, что все смотрят на них, но это не так. Ты прошла войну, и это лишь свидетельство того, что, несмотря ни на что, ты выжила.       И снова этот растерянный взгляд на её лице. Она выглядит так, словно всё происходящее не стыкуется у неё в голове — в общем, это правда, — и Гермиона морщится, но смотрит на него своими большими посеревшими глазами.       Молчит.       — Иногда мне кажется, что мир сошёл с ума, пока я лежала в коме, — наконец, выдыхает спустя долгие мгновения гнетущей тишины.       Драко хмурится и приоткрывает рот, чтобы спросить. Гермиона странно хмыкает, всё ещё не сводя с него вдумчивого взгляда, и продолжает:       — Ты не должен говорить этих слов, — она несколько раз нервно моргает. — Я бы даже сказала, что ты должен быть тем, кто говорил бы обратное. Кто придумал бы тысячу оскорблений по поводу того, что я не только грязнокровка, но теперь ещё и страшная...       — Я бы никогда такого не сказал, — Драко прерывает её, не давая шанса продолжить. Звучит почти жёстко. Почти бескомпромиссно. Потому что ему неприятно. Категорически неприятно это слышать.       Гермиона поджимает губы, но не развивает тему. Вместо этого уточняет:       — Ты только что практически сказал, что я красивая, Малфой.       Драко склоняет голову. И он определённо недоволен тем, насколько грустным и побеждённым звучит его голос после:       — Я знаю, что я сказал, — кивает. — Я могу даже повторить, если сомневаешься.       Гермиона резко дёргает подбородком, словно застигнутая врасплох, но всё равно сверлит его ещё более внимательным взглядом.       — Ты думаешь, что мы друзья?       — Нет, — Драко плевать, как именно она будет трактовать эту его усмешку. — Я так не думаю.       — Что случилось за этот чёртов год... — то ли спрашивает, то ли нет. Её голос гаснет под конец, и фраза обрывается, так и не дойдя до финала. — Почему ты перестал быть мудаком?       — Я могу постараться стать им снова, если ты настолько скучаешь, — говорит он негромко и оказывается совершенно не готов к тому, что Гермиона усмехнётся. Едва слышно. Поведёт уголком рта в сторону, а затем покачает головой, словно всё происходящее кажется ей очень нелепым.       — Не надо, — смешок всё ещё слышится в её голосе. — Не горю желанием слушать унижения.       — Хорошо, — соглашается Драко. — Не горю желанием тебя унижать.       И он чудом выдерживает её взгляд.       Стоит напротив, слишком спокоен для самого себя, и слишком внимателен для того, каким ему следовало бы быть.       — Это то, как вы стали друзьями с Гарри? Ты поставил его в ступор и расположил к себе странными речами?       — Я похож на того, кто будет изливать душу перед Поттером? Или слушать, как он изливает свою?       Драко не признаётся даже самому себе, что они с Избранным действительно бывали в подобных ситуациях. И даже не один раз.       — Я не знаю, на кого ты похож, — упрямо вставляет Гермиона. — В этом-то и проблема, что ты совершенно не похож на того Малфоя, которым должен быть.       — Мне казалось, это должно стать для тебя скорее хорошей новостью, — Драко пожимает плечами, но напряжённая челюсть выдаёт его состояние.       — Не спорю. Но это не делает ситуацию хоть сколько-нибудь проще...       — Тогда не пытайся её усложнять, — просит он.       Гермиона вздёргивает бровь.       — Это так не работает, Малфой. Люди не меняются так просто, — говорит она тихо, почти шёпотом.       Драко молчит.       Потому что он знает.       Знает, что если скажет хоть слово, ей придётся услышать то, что она не способна понять.       Гермиона моргает несколько раз подряд — чуть быстрее, чем нужно.       — Ты не собираешься объясняться, да?       — Нет, — отвечает он ровно, даже не делая вид, что раздумывает.       Она поджимает губы, и он видит, как крепче сжимаются её пальцы на груди.       — Отлично, — сухо бросает она.       Она поворачивается на пятках — резче, чем того требует ситуация.       Но перед тем, как сделать шаг, застывает.       Драко замечает это.       Замечает и то, как её плечи будто на долю секунды подрагивают, как она втягивает воздух носом, словно решаясь. А потом, не поворачиваясь к нему, говорит:       — Но мы ведь с тобой правда когда-то ненавидели друг друга?       И Драко чувствует, как что-то внутри него складывается не тем узором, каким должно.       Как странно.       Он никогда не думал, что Гермиона Грейнджер может задать именно этот вопрос.       Сердце в груди делает чуть неправильный удар.       — Да, — отвечает он негромко.       И в этот раз он не уверен, что говорит правду.       Гермиона ждёт, будто надеется, что он добавит что-то ещё.       Но Драко молчит.       Она кивает — сама себе, но он всё равно это замечает.       А потом действительно уходит. Пузырёк чужих воспоминаний в его кармане кажется почти тёплым.

***

      — Гермиона спрашивает у меня про тебя всё время, — спокойный голос раздаётся откуда-то сверху, и Драко отрывается от книги — в последнее время, он только и делает, что читает.       Джинни опускается на подлокотник кресла, вынуждая Малфоя слегка подвинуться в сторону, чтобы не соприкасаться вплотную. Но девушка не выглядит хоть сколько-нибудь обеспокоенной — заглядывает в книгу, пробегаясь взглядом по тексту, и фыркает:       — Как ты умудряешься читать это и не засыпать?       Драко смотрит на неё уставшими глазами и еле сдерживает желание их потереть. Джинни же, наконец, смотрит на него и явно ждёт реакции.       — И что я должен тебе на это сказать? — спрашивает он устало, не находя в себе сил на что-то большее, чем секундную вспышку тепла.       — Можешь начать со «спасибо за информацию», — небрежно пожимает плечами Джинни. Она перехватывает книгу и переворачивает её вверх, словно пытаясь понять, что за мрак он сейчас в себя вдалбливает.       — Это не информация, — Драко тихо закрывает книгу, медленно проводя ладонью по обложке. — Это… Я не знаю, что это, — он делает паузу и затем смотрит на Джинни чуть внимательнее. — Что именно она спрашивает?       Джинни выдыхает, чуть опуская голову.       — Всякое, — пожимает плечами, но голос небрежностью не наполнен. — Кто ты, каким, по моему мнению, ты был в школе, как ты ладишь с Гарри. Почему он тебя терпит.       Драко хмыкает.       — Отличный вопрос. Я и сам не знаю.       — А я знаю, — Джинни наклоняет голову вбок, разглядывая его с чем-то вроде интереса.  — Ты хороший друг. Он любит это в людях.       — О, да, — протягивает Драко, — ещё бы добавить, что я нежный и ранимый, и мы получим полный разбор моего персонажа.       — Не смейся, — она закатывает глаза, но в голосе нет злости. — Ты в самом деле изменился, Драко. Если бы она знала, что ты сделал для неё...       Малфой делает глубокий вдох, словно подбираясь.       — Это не меняет ничего.       — Может и так, — Джинни сдвигает взгляд в сторону. — Но Гермиона всё равно тянется к тебе. Она этого даже не осознаёт, но я вижу.       Драко не отвечает.       — Это как… — Джинни поджимает губы, думая. — То, что ты сказал про сны тогда, знаешь? Только немного иначе. Как иногда слышишь песню и понимаешь, что уже когда-то её слышал, но не можешь вспомнить, где? Она не понимает, почему ей хочется быть рядом с тобой. Почему она думает о тебе. Почему смотрит. Но делает это.       Драко молчит. Думает, что нет, это совсем не то же самое, что он говорил про сны. Её привязанность к нему — она намного более искусственная, чем её эмоции о...       — И ещё, — Джинни внимательно рассматривает его лицо. — Она согласилась со мной, что ты не был чудовищем.       Драко моргает. Слишком резко и неожиданно.       — Что?       — Она сказала мне это на днях. Как тебе такое?       — Это не мнение. Это его отсутствие, — глухо говорит он.       Джинни не спорит.       Они сидят в тишине: он сжимает книгу в руках, она слегка покачивает ногой, разглядывая его из-под ресниц.       — Что ты собираешься с этим делать? — спрашивает Джинни наконец.       Драко поднимает на неё взгляд.       — Ничего, — отвечает спокойно и ровно, без единого колебания.       Джинни долго смотрит на него, а потом вздыхает.       — Я считаю, что вы оба совершили большую ошибку. Если бы Гермиона всё вспомнила сейчас, она бы оторвала тебе твою светлую башку. И была бы права.       Драко не спорит.       — Как жаль, что этого не изменить, — выдыхает он негромко.       Тёплая склянка почти выжигает на его бедре: «враньё». Драко игнорирует. Пальцы сами находят её и сжимают совершенно автоматически.

***

      Малфой боится. Искренне боится, что может сорваться и захотеть вернуть всё, как было. Он смотрит на склянку в своей ладони слишком много. Постоянно. А когда не держит её в руках — думает о ней.       Вернее думает он вовсе не о склянке. Он думает о Гермионе.       И в его мыслях она всегда несчастна.       Её образы из совершенно разных периодов приходят к нему во снах: атакуют, бьют, а затем обнимают и скулят.       Он тоскует по ней.       Он так тоскует по ней. Когда видит её эфемерное худое лицо и проводит по нему пальцами — Гермиона улыбается ему и прикрывает глаза. Всегда негромко выдыхает, словно вся тяжесть дня спадает с её плеч. Она худая, бледная, и её глаза почти всегда немного покрасневшие. Драко гладит её нежную кожу, а затем зарывается пальцами в волосы.       Он очень любит эти сны. Но извращённо рад, что бывают и другие.       В них Гермиона всегда в больничной рубашке — её лицо в крови, её шея в крови, её тело в крови. И крови этой так много, что всё вокруг буквально пропитывается ею. Эта Гермиона кричит, плачет, просит о помощи, хватается за него худыми пальцами и смотрит огромными глазами. Эта Гермиона повторяет имена своих палачей и кричит, что они рядом. Эта Гермиона — его главный кошмар, и единственная причина, почему Драко до сих пор не отдаёт ей пузырек обратно.       В конце концов, он не считает себя сильным человеком. Драко никогда не был таким. Он умеет приспосабливаться, вливаться, подстраиваться, делать вид, играть на публику. Но ему сложно. Каждый раз, когда он сталкивается с её внимательным, но осторожным взглядом; каждый раз, когда она хмурится, наблюдая за ним; каждый раз, когда Драко сжимает пальцы, чтобы не коснуться её руки, когда Гермиона проходит мимо... Каждый раз Драко хочет схватить её и окунуть в белёсые воспоминания, утянуть на глубину и не давать всплыть, пока все они к ней не вернутся.       И в такие моменты он действительно боится сам себя. Драко хочет верить, что он лучший человек, чем... это. Что он никогда с ней так не поступит. Но у него нет больше ничего. Ничего кроме. Драко знает, что сделал всё правильно. Но от этого не легче. Ни черта не легче.       И потому он думает об этом снова. И снова. И снова. Мысли не отпускают и не оставляют. По этой причине в один из дней он рывком встаёт с кровати, берёт склянку со стола и подхватывает свою палочку.       Один быстрый щелчок. Драко аппарирует, прежде чем успевает задуматься об этом снова.

***

      Когда тело выбрасывает в задуманном месте, внутри всё сводит неприятным спазмом. Он прикрывает глаза, позволяя себе лишнюю секунду неподвижности. В лицо бьёт неожиданно сильный и холодный ветер, а Драко думает: совсем не похоже на весну.       И с этой мыслью он делает первый шаг.       Земля под его ботинками мягкая, податливая. Драко идёт, словно ступает по мягкому ковру. Ощущение приятное, если не думать о том, какой грязной становится его обувь с каждым новым шагом. Запах сырой травы забивается в нос, споря с землей, и Драко не может решить: он обожает этот запах или всё же ненавидит его?       Новый порыв ветра проносится мимо — обтекает его тело, пролетает между деревьев и высоких кустов, свистит и, кажется, даже ломает пару веток. Драко не оборачивается, потому что уже видит свою цель впереди. В этот же миг все звуки пропадают.       Исчезает прохлада и сырость, шелест и свист, испаряются все его тактильные ощущения, и даже земля перестаёт хлюпать под ботинками с каждым новым шагом. Драко даже не обращает внимание на то, что всё ещё идёт вперёд — ноги переставляют друг друга сами, без необходимости отдавать им команды.       А затем так же, сами, замирают, когда он оказывается достаточно близко, чтобы не желать сделать ещё хоть один шаг вперёд. Драко молчит. Смотрит перед собой. И среди пустоты в голове не находит ничего лучше, чем сказать:       — Привет, мам.       Мраморный камень ему не отвечает.       Драко опускается на корточки, неожиданно легко удерживая опору, и тянется вперёд, чтобы убрать несколько веток с могилы. Они хрупкие, ломаются в пальцах, оставляя тонкие следы древесной пыли на его коже.       Он откидывает их куда-то в сторону и просто смотрит перед собой, так и не выпрямляясь обратно. Ветер тихо шелестит по гладкой поверхности мрамора, и Драко скользит пальцами по выгравированным на нём буквам. Они холодные и безжизненные.       — Я долго не приходил, — произносит он, не поднимая головы. Голос звучит странно — он будто рассыпается в воздухе, словно не должен был быть слышен.       Веки дрожат, и Драко почти моргает, но прикусывает внутреннюю сторону щеки, заставляя себя сосредоточиться на реальности.       — Впрочем… ты и так знаешь. И, наверное, уже не против.       Он скользит взглядом по мрамору. Пальцы задерживаются на маленьком влажном пятне, которое не должно было быть здесь. Дождя не было.       — Если честно… — выдыхает он. Челюсть ноет от того, как сильно он стискивает зубы. — Я даже не знаю, зачем пришёл.       Драко снова замолкает. Могила остаётся молчаливым свидетелем его тщетных попыток сказать хоть что-то осмысленное.       Ветер вдруг утихает, и ему становится хуже.       Малфой выпрямляется, но не отходит. В кармане теплится что-то маленькое, давит, словно живое.       Он медленно вытаскивает склянку, перекатывает её между пальцами.       — Я принес тебе кое-что, — говорит он негромко, и воздух вокруг кажется слишком неподвижным.       Стекло блестит в его ладони, отражая слабый свет, а белёсые воспоминания внутри лениво переливаются, как пойманный в ловушку туман.       Драко смотрит на него так долго, что его дыхание становится медленнее.       — Гермиона больше ничего не помнит. Всего этого больше нет, так что...       Слова почти не слышны, и он не знает, говорит ли это матери или самому себе.       Драко опускает взгляд.        — Я задумывался раньше, пришла бы ты в ужас, если бы узнала о нас, — делится он вслух. — Мне хочется верить, что ты бы поняла меня, хотя я и не уверен в этом. Не знаю, что я бы делал, окажись ты против.       Он действительно часто об этом думал. Тогда. Раньше.       — А сейчас ты бы снова поправила мои волосы, да? — его голос звучит слишком тихо. — Сказала бы, что я выгляжу усталым. Сказала бы… что я должен держать себя в руках. Впрочем, и в этом уже смысла больше нет, — едва сдерживается, чтобы не пожать плечами, и только тогда замечает, насколько те напряжены.       Он снова смотрит на камень перед собой, а затем прикрывает глаза в попытке спрятаться от эмоций. Горло сдавливает тугой ком, но он не сглатывает — боится, что это сделает ощущения только хуже.       Он чувствует, как ноет переносица, как закладывает пазухи, как будто он простужен. Веки напряжённо дрожат, а за ними — горячая, мучительная тяжесть, давящая изнутри.       Пульс замедляется, но дышать становится сложнее.       Он сознательно держит челюсть сжатой, словно это поможет подавить дрожь, угнездившуюся где-то внизу живота и ползущую вверх.       Слёзы не катятся по щекам, но он их уже чувствует — за веками, в висках, в глубине головы, где они пульсируют вместе с каждым ударом сердца.       Отпустить их — значит, признать, что они есть. А он не может себе этого позволить.       Он вжимает ногти в ладони, цепляется за любое ощущение, способное вернуть контроль. Дышит медленно, глубже, чем нужно. Пока что ему удаётся удержаться. Но он знает, что это ненадолго. Поэтому говорит:       — Я знал, что поступаю правильно. Я знал, что должен это сделать.       И Драко подчиняется тому порыву, что привёл его сюда. Подносит склянку ближе к лицу, почти рассматривая её, потом резко сглатывает и делает шаг вперед. Он чувствует тепло стекла в пальцах, как будто оно живое. Как будто ещё можно передумать.       Он выливает её содержимое на землю.       Всплеск молочной субстанции разливается по траве, и всего на секунду вырисовывается в овал её лица.       Драко смотрит, как воспоминания впитываются в землю, как исчезают.       И не отводит взгляд даже тогда. И потом тоже не отводит.       Он не может заставить себя уйти.       Просто стоит, глядя вниз. И снова задается вопросом: было бы правильно засмеяться или заплакать?       И только тогда из его груди вырывается странный, глухой звук — будто воздух застрял в горле, не зная, во что оформиться. Драко поднимает руки к лицу, с силой прижимая пальцы к глазам, как будто пытается вдавить слёзы обратно, не дать им прорваться наружу. Веки болят под нажимом, подушечки пальцев скользят по коже, оставляя жгучее ощущение.       Его губы тоже дрожат, не находя формы — будто между смехом и беззвучным криком. Лицо искажается, как будто мышцы вдруг забыли, как должны двигаться, и теперь он застрял где-то между истерическим смехом и беззвучным рыданием.       В груди что-то трескается. Совсем тихо и незаметно.       И Драко сдаётся. В конце концов, где ещё плакать сыну, как не на глазах у матери, верно?       Он пытается убедить себя, что не чувствует, словно Гермиона из прошлого умерла, но не может. Потому что это так. Это то, с чем он живёт последние дни. Это неправильно. Потому что она жива. Жива намного больше, чем раньше. Но... он оплакивает её. И оплакивает себя.       У него больше никого нет. Ничего не осталось.       Драко устал.