Ты пахнешь вишней

      Гермиона выныривает из сна резко. Глаза открываются так, будто она лишь на секунду моргнула и провалилась в темноту. Голова отрывается от стола, щека почти отпружинивает от учебника. Она бездумно смотрит куда-то перед собой и не сразу замечает тепло на плечах.       Гермиона поднимает глаза и сразу сталкивается с насмешливым взглядом.       — Спорим, что в кровати удобнее? — Драко улыбается шире, но почти сразу убирает руки.       Усаживается на соседний стул, при этом не отрывая от неё взгляда. Тот мягкий, хоть и немного усталый.       Гермиона моргает и окончательно выпрямляет спину. Шея ноет от неудобного положения, и она ведёт плечом в попытке снять напряжение в мышцах. Растрёпанные волосы неприятно лезут в рот.       — Я... — начинает она хриплым ото сна голосом, а затем резко дёргается. — Чёрт, сколько времени?!       — Половина второго, — отзывается Драко спокойно и ставит локоть на стол, опуская голову на ладонь. Скользит взглядом по её раскрытым учебникам.       Гермиона, всё ещё немного заторможено кивает и моргает пару раз, будто наводит резкость. Зевает, пряча лицо в ладонях. Потом, наконец, спрашивает, уже осознанно:       — Ты только вернулся?       Драко кивает и переворачивает ближайшую страницу, пробегаясь глазами по тексту.       — Чёртов Пирс, — бросает так, словно этого достаточно. Впрочем, так и есть.       Гермиона хмыкает и трёт глаза — они всё ещё слипаются, — и задумчиво смотрит в сторону кухни, где осталась стоять её чашка с заваренным, но давно остывшим кофе.       — Опять напился? — уточняет она, наконец.       — Угу, — коротко. — Пришлось ждать, пока кто-нибудь другой доберётся до смены.       — Ты высказал им всё, что думаешь?       Драко усмехается, но качает головой:       — А смысл? Они-то ни в чём не виноваты.       Он звучит почти безэмоционально, но Гермиона чувствует — это не от равнодушия. Просто он слишком устал, чтобы злиться. Она тянется вперёд и обхватывает его руку, пальцы мягко переплетаются с её.       — Кто бы мог подумать, что ты станешь таким терпеливым, — Гермиона намеренно переходит на шёпот и скользит носом по его щеке. Но почти сразу жмурится и бросает уже серьёзно: — Вам бы побриться, молодой человек.       Драко негромко смеётся и проводит ладонью по свежей щетине, когда девушка отстраняется обратно.       — А тебе бы поспать, — вставляет вместо ответа.       Гермиона обречённо вздыхает и снова окидывает взглядом заваленный бумагами кухонный стол. Сверху — конспекты по анатомии заклинаний, где-то под ними — схемы волшебного кровообращения, а на краю — стопка исписанных страниц по сложным случаям диагностики с применением маггловских методов.       — Я не могу, — едва не стонет. — Мне надо дописать два свитка по последствиям наложения стабилизирующих чар на пациентов с травмой спинного мозга, а ещё сделать разбор одного полевого кейса. И это всё на завтра.       Она протягивает руку, выуживая из стопки нужный лист. Краем глаза замечает, как Драко приподнимает бровь.       — Какое счастье быть самоучкой, — выносит он свой вердикт. — Кто бы мог подумать, что у войны есть свои плюсы. Мне не пришлось спать на конспектах и на пролитых перцовых настойках.       — Это была настойка зверобоя, вообще-то, — бормочет Гермиона, и щёки её краснеют. — И она... липкая. Очень липкая.       — Я помню, — Драко ухмыляется, но мягко, не издеваясь. — Твоя рука была буквально приклеена к бумаге.       Гермиона не отвечает. Только закатывает глаза, утыкается в его плечо и выдыхает:       — Напомни, зачем я вообще решила стать колдомедиком.       Драко гладит её по голове, едва не зарываясь в растрёпанную причёску носом, прикрывает глаза, но отвечает всё так же смешливо:       — Не знаю, — говорит негромко. — Возможно, тут как-то замешан твой безумно талантливый парень, и твоё неприкрытое им восхищение. Весь этот образ мрачного героя...       Гермиона ухмыляется в его плечо:       — Мрачного героя? Ты буквально на днях ныл, когда я промывала твой порез.       — Я ныл эротично, — парирует он. Гермиона растягивает губы шире, но решает не развивать эту тему дальше. Хоть и позволяет себе закатить глаза.       — Как скажешь, — тихо соглашается она, а затем снова зевает, прикрывая рот рукой, и, не глядя, спрашивает: — Будешь кофе?       — Может, всё же спать? — откликается Драко, не отнимая взгляда от её руки. Ласково касается костяшек пальцев, будто на всякий случай, будто проверяя, не исчезла ли она. Эта его привычка её всегда немного забавляет.       Гермиона долго не отвечает. Просто сидит, чувствуя, как медленно, но неотвратимо уходят из-под ног остаточные силы нервной ночи. Всё становится тяжелее: воздух, веки, дыхание. Она смотрит в сторону кухни, но так и не встаёт.       — Знаю, что стоит, — тихо говорит она, почти беззвучно. — Но мне нужно закончить хотя бы часть.       Драко поворачивает голову, смотрит прямо на неё. Он вздыхает и проводит пальцами по её запястью, вверх, к локтю. Не столько чтобы остановить, сколько чтобы напомнить: он рядом. Не предлагать свою помощь Драко научился ещё на её первом курсе.       — А если я просто посижу здесь? — спрашивает он.       Гермиона кивает. Не благодарит, но мягко улыбается.       Она разворачивается к столу, находит нужный пергамент, чернила. Перо в руке дрожит едва уловимо. То ли от холода, то ли от усталости. Драко тянется к пледу, брошенному на спинку стула, и молча накидывает его ей на плечи. Гермиона чувствует, но не оборачивается. Только чуть тише дышит.       Они молчат. Несколько минут слышно только царапанье пера по бумаге и редкие звуки с улицы: ночной ветер, глухой стук чего-то деревянного, скрипящие внизу старые ступени.       Драко придвигается чуть ближе. От него пахнет ночной сменой: чем-то острым, стерильным, и чуть-чуть металлом. Гермиона слабо улыбается, не глядя.       — Ты даже не переоделся, — говорит она.       — Захотелось домой, — отзывается он. И тут же, не совсем уверенно: — К тебе.       Гермиона замирает на долю секунды. Перо зависает в воздухе, прежде чем продолжить движение. Когда она всё-таки отвечает, голос её почти спокоен:       — Я не против, — просто и тихо.       Затем Драко медленно встаёт, и Гермиона краем глаза замечает, как его рука мелькает над её головой, поправляя угол пледа на её открытом плече.       Драко идёт на кухню. Мягко ступает по старому полу, который чуть поскрипывает по привычке. Дополнительный свет он не включает, только на секунду заглядывает в верхний шкафчик и вытаскивает оттуда чашку. Гермиона улыбается про себя — это её любимая кружка, с облупившейся надписью World's Most Tired Witch. Подарок от Джинни.       — Так что, кофе? — уточняет он через плечо. Не слишком громко, но достаточно, чтобы выдернуть её из мыслей.       — Ммм, — подтверждает она, даже не поднимая головы. — Только не крепкий. Мой мозг ещё не восстановился после прошлой дозы.       — Понял, — бросает он и достаёт свою кружку. Та, что с заклинанием Calmate — чарами на лёгкий успокаивающий эффект. При соприкосновении с ней или во время чаепития у человека чуть выравнивается дыхание, снижается тревожность, или даже улучшается сон. Гермиона сама наложила эти чары в рамках учебного проекта на втором курсе — полушутя, полусерьёзно, — и, конечно же, получила высший балл. И прекрасный подарок для Драко.       Чайник шипит. Звук мягкий, почти интимный в ночной тишине. Она слышит, как Драко высыпает кофе в фильтр, ложку за ложкой, как ополаскивает свою кружку, как находит то самое молоко, которое Гермиона считает идеальным. Мелочи, которые она сама про себя забывает.       Он не спрашивает, сколько сахара. Он и так знает.       Кухня наполняется запахом. Сначала кофе. Затем и травами, когда он заваривает себе чай. Гермиона вдыхает глубже. Словно уже это может помочь ей сосредоточиться.       Драко возвращается так же бесшумно. Ставит перед ней кружку. В нужное место. Точно туда, где она её берёт всегда. Ближе к правой руке, с ручкой повёрнутой наружу.       — Спасибо, — только и говорит она.       Он кивает. Не садится сразу. Сначала заглядывает через плечо и скользит взглядом по исписанному листу.       — Подожди, — негромко говорит он, указывая пальцем. — Ты написала «нестабильность в шейном отделе проявляется только при сгибании», а это не совсем так. Компрессионный сдвиг чаще проявляется при разгибании. Особенно если речь о последствиях чар.       Гермиона замирает. Моргает, перечитывая строчку. Потом медленно втягивает воздух и без сопротивления тянется к перу.       — Ты прав, — признаёт она тихо и быстро вычеркиваёт часть строки, делая пометку сбоку. — Чёрт. Хорошо, что ты посмотрел.       — Ужасно быть правым? — тянет он с ленцой, но без издёвки.       — Ужасно, когда я не права, — бурчит она, но в голосе нет злости. Только лёгкое смущение, перемешанное с уважением. — Спасибо.       Драко только качает головой, наконец опускаясь на стул рядом.       — На твоем месте я бы проверил ещё и случай с переломом дуги С2. Ты слишком быстро его классифицировала, — бросает он небрежно и уже тянется к чашке.       Гермиона закатывает глаза, но бормочет, уже перебирая бумаги:       — Да-да, мистер Малфой. Не иначе как по любви к эпидемиологии и разбору краниоспинальных переходов.       Гермиона всё же находит в себе силы продолжить работу. Почерк в какой-то момент становится не таким ровным, но строчки складываются логично, и она дважды перечитывает каждый абзац, прежде чем позволить себе отложить перо. Чуть растирает запястье, выдыхает. Медленно, с усталостью, но уже без внутреннего беспокойства.       Рядом — почти полная тишина. Только ровное дыхание.       Драко заснул, уронив голову на скрещенные руки. Чай недопит, кружка сдвинута чуть вбок. Свет лампы падает ему на висок, выхватывая мягкие пряди — уже не аккуратные, спутанные. Он выглядит... по-домашнему. Уязвимо. По-мальчишески тихо. Очень красивый.       Гермиона улыбается краешками губ и медленно поднимается. Плед с её плеч сползает, и она мягко, почти беззвучно, кидает его на спинку стула. Смотрит чуть дольше, чем нужно, и только потом тянется, осторожно касаясь его плеча.       — Драко... — шепчет она, едва касаясь носом его виска. — Эй.       Он сначала не реагирует. Только шевелится едва заметно. Тогда она проводит ладонью по его руке — мягко, по внутренней стороне, там, где тонкая кожа над венами.       — Пойдём наверх, — говорит она чуть увереннее. — Надо лечь нормально.       Он моргает, почти испугано, но затем приподнимает голову, втягивая воздух. Пару секунд ему требуется, чтобы сфокусироваться. Затем он чуть хрипло спрашивает:       — Ты всё дописала?       — Почти, — улыбается Гермиона и помогает ему подняться. — Завтра с утра проверю на свежую голову.       Драко не спорит. Лишь прижимает её пальцы к своей ладони, будто ещё не проснулся окончательно. Потом встаёт, легко, по привычке, и не отпускает её руку.       — Пойдём, — говорит уже он, и они выходят из кухни. В доме темно, но это не мешает. Драко ведёт её наверх в полутьме, не торопясь.       Когда они поднимаются на второй этаж, Гермиона слышит, как он что-то бормочет почти сквозь сон. Она смеётся:       — Что?       — Просто думал... Хорошо, что я пошёл к тебе, а не сразу лег, — отвечает он.       — Конечно хорошо, — бормочет она, откидывая волосы. — Я бы тебя всё равно разбудила.       — Это факт, — Драко негромко хмыкает. — Ты почему-то вообще не умеешь быть тихой в постели.       Гермиона смущённо краснеет и несильно бьёт его по плечу. Драко приподнимает руки, сдаваясь, но широко улыбается:       — Не имел в виду ничего такого...       Они доходят до двери его спальни, и Гермиона решает никак это больше не комментировать, пропуская его вперед. Драко не зажигает свет. Двигается в полутьме, на ощупь, привычно, как по знакомому маршруту. Она слышит, как тихо шуршит ткань, когда он снимает рубашку, как отлетает пряжка ремня, и задерживается у двери. Лишь на секунду.       Потом подходит ближе, тоже игнорируя лампу. Только полоска лунного света прорезает комнату. Драко уже устроился на краю кровати, ссутулившись, и протягивает к ней руку.       — У тебя чернила на щеке, — говорит он, склонив голову, когда она приближается к нему. Пальцем касается её кожи. — И немного на носу.       — Прекрасно, — вздыхает она, опускаясь рядом. — Однажды я вся превращусь в чернильное пятно.       — Мне всегда нравился синий цвет, — отвечает он и, наконец, укладывается. Тянет Гермиону за собой и накрывает их одеялом. — Не переживай, тебе осталось совсем немного.       Гермиона разворачивается к нему. Он обнимает её не крепко, как будто просто фиксирует: вот ты. Здесь. У меня. Она чувствует его кожу, ещё немного прохладную от ночи, и его дыхание у себя над макушкой.       — Ага, как будто ты не прямое доказательство того, что всё самое страшное начинается после учебы, — шепчет она, едва касаясь губами его ключицы.        Драко хрипло смеётся.       — А ты умеешь делать комплименты, Гермиона.       — Знаю, — бормочет она и пристраивается ближе, утыкаясь носом ему в грудь. — Если не хочешь, чтобы я продолжила практиковаться и дальше, то давай спать.       — Вот это звучит как блестящий план, — лениво отвечает он, и она чувствует, как его губы едва касаются её лба.       Драко укладывается удобнее, зарываясь лицом в подушку. Дыхание становится всё ровнее, медленнее, и Гермиона понимает, что он засыпает почти сразу. Без борьбы, без разговоров, уставший за день.       Она лежит молча, не шевелится. Чувствует, как его рука всё ещё обнимает её — такое простое приятное ощущение, и всё в порядке. И больше не нужно ничего.       Гермиона смотрит на его лицо в полумраке. Волосы чуть растрёпаны, губы приоткрыты, брови расслаблены. Он выглядит очень настоящим. Таким, каким никто, кроме неё, его не видел.       Она закрывает глаза. На секунду. Потом открывает снова, будто передумала. Её пальцы находят его запястье, укладываются поверх. И, опуская веки, почти беззвучно, как будто сама для себя, она шепчет:       — Я люблю тебя.       И только после этого позволяет себе окончательно расслабиться. Дышать в унисон. Успокоиться.       Он этого не слышит.       Но наверняка знает.

***

      Аудитория была непривычно тихой. Ни шёпота, ни шелеста перьев. Только лёгкий гул от зачарованных ламп под потолком и едва уловимый скрип её собственных ботинок по паркету. Гермиона стоит у кафедры, её руки чуть напряжены, но взгляд твёрд. На плечах мантия, рукава аккуратно закатаны до локтей.       На столе перед ней — распечатанная копия работы и стеклянная сфера с выведенной на ней диаграммой: магический след восстановления, зафиксированный на фрагменте ткани, принадлежавшей пациенту. Условный «пациент» — вымышленный, конечно. Но те, кто читал её диплом, знали: восстановленная цепочка чар была реальна. Просто анонимизирована.       — …и хотя на момент событий не было зарегистрировано ни одного подобного применения этого метода в полевых условиях, — говорит Гермиона уверенно, но не громко, — изучение следов в тканевой памяти и в остаточных рунах показало, что вмешательство действительно произошло. Был применён редкий рунный ряд, предположительно гоблинского происхождения, с последующим введением состава, сходного по механике с эликсиром-стимулятором дыхания, но усиленного стабилизирующей связкой на основе крови грифона и лунного корня.       На втором ряду профессор Торн слегка приподнимает бровь, склоняя голову. Он слушает внимательно.       — Использование было не только эффективным, — продолжает Гермиона, — но и продемонстрировало возможность применимости подобных методов в критических ситуациях, при отсутствии стандартной помощи. Это — один из примеров магического реагирования, не предусмотренного протоколами, но спасшего жизнь.       Она делает короткую паузу. Кто-то кашляет. В углу пергамент медленно сползает со стола.       — Я не утверждаю, что метод может быть перенят в широкую практику. Напротив — он нуждается в доработке, проверках, осмыслении. Но именно такие прецеденты, неочевидные, интуитивные, рискованные, — зачастую становятся точками поворота. Именно они — причина, по которой мы изучаем не только лекции, но и полевые отчеты. И потому я выбрала эту тему.       Тишина. Несколько секунд никто не говорит.       Потом раздаётся голос с правого края:       — Почему именно эта история?       Гермиона поворачивает голову. Пожилой колдомедик с пронзительным взглядом, которого она раньше почти не слышала.       — Потому что её почти никто не изучал, — спокойно говорит Гермиона. — Потому что она осталась на уровне слуха. И потому что, на мой взгляд, она заслуживает того, чтобы быть понятой и проанализированной.       Она не добавляет: «Потому что она изменила меня». Пока нет.       Профессор Торн чуть наклоняется вперёд.       — Вернёмся к вашей главе о стабилизации дыхания. Вы пишете, что сумели воспроизвести рунную связку. Можете уточнить, как именно?       Гермиона слегка кивает — это ожидаемый вопрос.       — Реконструкция шла по двум направлениям: во-первых, через «остаточные следы» на ткани пациента и, во-вторых, через сопоставление с гоблинскими рунами класса Раф'шет. Используя эти параллели, мне удалось восстановить базовый вектор связки.       Она выдыхает и продолжает:       — Однако в её исходном виде связка нестабильна и потенциально опасна — как вы могли видеть на графиках в Приложении D. Я предложила модификацию: заменила глиф накопления на более устойчивый символ из группы Нейдра. В результате заклинание не требует столько энергии от заклинателя, а главное — снижает риск обратного удара. Я протестировала его на семи моделях в контролируемых условиях. В трёх из них удалось восстановить дыхательную функцию после имитации острой асфиксии.       На мгновение в зале становится совсем тихо.       — То есть, — подает голос тот же профессор, — вы утверждаете, что вам удалось не просто восстановить редкое и неформализованное заклинание, но и усовершенствовать его?       — Не заклинание, — мягко поправляет Гермиона. — Метод. Это был метод — гибрид магических техник, зелий и рунной архитектуры. Я всего лишь попыталась придать ему форму, в которой он сможет существовать и дальше. В легальной, безопасной, понятной системе координат.       — И хотите, чтобы он вошел в будущие протоколы?       — Я хочу, чтобы такие методы не терялись. Чтобы те, кто действует на интуиции, в экстренных ситуациях, не оставались за рамками «официальной медицины». Потому что иногда это единственное, что спасает.       На секунду наступает та самая редкая пауза, которую не называют тишиной, потому что в ней слишком много смысла. Профессора переглядываются. Один из них, седовласый, с чуть насмешливо прищуренными глазами, наконец выпрямляется в кресле и хмыкает.       — Разве можно было ожидать меньшего от умнейшей ведьмы столетия?       Гермиона поднимает взгляд. Не удивлённо, скорее с лёгким внутренним скепсисом. Но уголки губ непроизвольно подрагивают. Усмешка профессора не снисходительная, а тёплая, как будто он только что одобрил какую-то сложную, но важную шалость.       — Я предпочла бы, чтобы меня оценивали по работе, — спокойно отвечает она. — Не по прежней славе.       — Сегодня это и происходит, мисс Грейнджер, — негромко произносит Торн. — И, надо сказать, работа достойна высочайшей оценки.       Он наклоняется, отрывая лист из протокола, и ставит подпись. Остальные члены комиссии делают то же самое, один за другим. Кто-то кивает, кто-то даже улыбается. Одна из женщин, суровая профессор с кафедры рун, делает пометку в своем экземпляре — Гермиона замечает это краем глаза.       — Ваша работа будет передана в отдел по разработке и интеграции новых методов, — говорит Торн, поднимаясь. — Я бы также рекомендовал рассмотреть публикацию в Медицинском журнале прикладной магии. Мы давно не видели настолько стройного анализа гибридной техники.       — Спасибо, — Гермиона выпрямляется, сжимая папку с материалами чуть крепче. В голосе усталость, но и сдержанная гордость. Та, что не нуждается в бурных аплодисментах.       — Поздравляем, — кивает кто-то и добавляет уже иначе: — Коллега.

***

      Драко едва успевает поймать её, когда дверь резко распахивается, и Гермиона буквально влетает в него — с той самой скоростью, с какой человек, кажется, не должен двигаться после часовой защиты диплома. Он делает шаг назад, почти теряя равновесие, но успевает поймать её за талию, за плечи, за всё сразу.       — Мерлин, — только и выдыхает он, когда её пальцы вцепляются в его рубашку.       Она не говорит ни слова. Просто вжимается лицом в его шею, дыхание сбито, сердце бьётся быстро — он это чувствует. Не столько объятие, сколько почти крик: Живу. Получилось. Закончилось.       Драко обнимает её крепче, ладонями по спине, прижимает, не отпускает.       — Уже? — спрашивает он, мягко, почти в волосы. — Я рассчитывал просидеть здесь ещё пару часов, судя по рассказам остальных.       Гермиона только хрипло смеётся, не поднимая головы.       — Мне подписали всё за три минуты. Торн сказал, что надо публиковать. Кто-то ещё пошутил про ведьму столетия. — Она выдыхает. — Боже, я не помню, как вышла из комнаты.       Он чуть отстраняется, его ладони скользят вверх по её плечам, к щекам. Он смотрит на неё внимательно, в упор, как будто запоминает.       — Гермиона Джин Грейнджер, — произносит он медленно, как заговор, — ты официально самая блестящая, упрямая и гениальная ведьма из всех, кого я знаю. Я горжусь тобой. Очень.       Её губы чуть дрожат, будто от внутреннего смеха или от того, как он это сказал. Гермиона прикрывает глаза на долю секунды. Просто чтобы впитать. Потом мягко касается его запястий.       — Спасибо, — говорит она. Почти шёпотом. Но это одно слово звучит так, как будто вмещает в себя всё: бессонные ночи, лекции, чай в три утра, холодные пальцы и поддерживающую тишину. А ещё тот факт, что вся её работа была построена на нём — на том, как он на самом деле спас Фреда.       Драко улыбается, опуская руки, и чуть поворачивает голову, бросая беглый взгляд на часы у входа.       — Что? — спрашивает она.       Он на секунду замирает. Почти слишком спокойно. Почти театрально.       — Что, думаешь, ещё не готовы? — прищуривается она, сдвигая брови. В голосе капля игривого подозрения.       Драко не отвечает.       Он просто моргает.       И зависает.       И вот тогда Гермиона начинает смеяться — звонко, с настоящим облегчением, с лёгкой истерикой выпускника. Она откидывает голову назад и сжимает его рубашку крепче.       — Мерлин, вы правда что-то спланировали?! — Она качает головой. — Ты ужасный лжец. Даже не пытайся!       Драко только пожимает плечами с самым невинным видом:       — Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — но почти сразу сдаётся, потому что он изначально знал, что их попытка скрыть что-либо провалится. А поэтому, склонившись к её уху, шепчет:       — Только не говори Тео, что ты сразу всё поняла. Он репетировал речь. Четыре дня.       Гермиона смеётся снова. И в этот момент она чувствует себя так, как давно не позволяла — просто счастливой.       — А ты? — немного наклоняет голову.       Драко наклоняется ближе и отвечает в самые губы на грани слышимости:       — Я готов говорить о том, насколько ты великолепна, в любое время дня и ночи, — Гермиона приоткрывает губы в ответ. — И мне не нужно это репетировать.       И, наконец, целует её. Непроизнесённое вслух «Я люблю тебя» звучит буквально в унисон.

***

      Когда они, наконец, появляются в прихожей, Гермиона всё ещё хихикает, уткнувшись в его плечо, а Драко ведёт её вперед и придерживает за талию. Он даже не успевает дотронуться до дверной ручки, как та сама отворяется с внезапным хлопком, и в следующее мгновение в комнату врывается свет, запах карамели и чьё-то неуместно громкое:       — СЮРПРИЗ!!!       Гермиона вздрагивает, тут же отступает на шаг назад, но уже в следующую секунду смеётся. Перед ней знакомые лица: Гарри, Тео, Джинни, Луна, Ханна, у которой собственная защита через неделю, и уже освободившийся Торн (удивительно неформальный, с бокалом в руке), который был её любимым профессором. Только Рон где-то задерживается.       Комната — не их гостиная. Это одно из дополнительных пространств Площади Гриммо, давно зачарованное для домашних приёмов. Уютное, с лёгкими флажками в воздухе, с самоперемешивающимся пуншем, с разложенными закусками и чертовски трогательным баннером: «Умнейшей ведьме столетия!», неровно, криво, явно вручную.       — Мерлин... — шепчет она и сразу же ловит взгляд Тео.       Он стоит, явно собираясь начать речь, но Гермиона хватает ближайший шарик и кидает ему в грудь.       — Ни слова, Теодор Нотт, — прищуривается она, — я слишком тронута, чтобы слышать что-либо в рифму.       — Я репетировал! — восклицает Тео с неподдельным возмущением.       — Именно поэтому, — усмехается она. И всё-таки обнимает, когда он подходит ближе.       А потом — всё сразу: шампанское всплывает в воздухе, Луна вручает ей коробку с подписью «Для восстановления магического равновесия», Джинни перехватывает руку и тащит в центр, где уже кто-то включает музыку.       Гермиона оборачивается к Драко. Он стоит чуть в стороне, наблюдает за ней с тем тихим, глубоким выражением, которое бывает у него только в редкие моменты. Не когда он доволен. А когда горд.       — Итак, — решительно говорит Джинни, поднимая бокал, — по случаю великого достижения нашей любимой зануды, — Гермиона тут же фыркает, а Тео за её спиной театрально кивает, — я официально запрещаю тебе читать учебники ближайшие двадцать четыре часа.       — Это грубое вмешательство в свободу человека, — возражает Гермиона, едва не поперхнувшись от смеха, — и, на минуточку, в мои планы на утро.       — Пусть вмешательство, — Луна говорит неожиданно, почти с философской интонацией, — но полезное. Иногда даже травам нужен отдых. Особенно тем, что из болот.       — Это была метафора? — Ханна присоединяется, уже с полным бокалом и абсолютно серьёзным выражением лица.       — Или диагноз? — уточняет Тео и, не дожидаясь ответа, кидает Гермионе мандарин. Просто так. Без повода.       — В любом случае, — продолжает Джинни, — ты больше ничего не должна делать. Ни шпаргалок, ни примечаний, ни таблиц дифференциальных маггловских диагнозов.       — Только тост, — добавляет Гарри. — Мы решили, что первые слова захочется сказать тебе самой.       Все оборачиваются к Гермионе. Она делает полшага назад, как будто собирается сбежать, но вместо этого только глубоко выдыхает, улыбается и берёт у Джинни бокал.       — Я не буду говорить долго. Просто скажу спасибо. За то, что были рядом. За то, что верили. Даже тогда, когда я сама — нет.       Она делает паузу, смотрит на вино в бокале, потом снова на друзей:       — Я думала, что путь сюда — про учебу. Но оказалось, он про людей. И вы — лучшая его часть.       Она чокается с ближайшим бокалом и чуть тише добавляет:       — За вас.       Когда в комнате вспыхивает шум — кто-то вскрикивает «Ура!», шарики снова всплывают в воздух — Гермиона ненадолго отворачивается, взглядом находит Драко в стороне, там, где он всё это время стоял, наблюдая. Их глаза встречаются.       Она поднимает бокал чуть выше. И, не вслух, одними губами, с лёгкой, очень личной улыбкой произносит:       — Спасибо.       А потом снова смех, музыка, ещё шампанское, и Тео, наконец, всё-таки читает свою речь. Из одной ужасной рифмы в другую, слишком быстро и с неправильными ударениями. Зато с такой комичной серьёзностью, что Луна смеётся до икоты, а Торн уходит в дальний угол — уверенный, что ему по статусу положено скрывать улыбку.

***

      Вечер постепенно сбавляет обороты. Шум стихает до уютного фона: кто-то спорит о пользе спелой омелы, Джинни хохочет над Тео, который попытался подкинуть монетку и попал ею в торт, Луна играет с заклинанием, заставляющим пузырьки в бокале светиться. И в этой мягкой тишине, наполненной светом, теплым воздухом и едва заметной магией праздника, Гермиона выходит на балкон.       Там уже стоит Гарри.       Он опирается на перила, щурится в сторону города, будто разглядывает что-то вдали. На нём тёмная рубашка, слегка расстёгнутая, волосы ещё влажные после неудачной игры в заклинания. Выглядит...       Мирно.       — Нашла, — говорит она негромко.       — Не прятался, — парирует он с тенью улыбки в голосе, когда Гермиона становится рядом. Руки касаются дерева. Воздух прохладный и приятно отрезвляет после веселья.       — Поздравляю, — говорит Гарри после короткой паузы. — По-настоящему. Это была... потрясающая работа.       — Спасибо, — отзывается Гермиона чуть тише. — Хотя ты ведь не слышал. Ты пришёл уже после.       Гарри усмехается:       — Ты правда думаешь, что Драко не трепался нон-стопом о теме твоего диплома и какую работу ты проделала? Да он только об этом и проговорил все прошлые выходные. Мне кажется, он переживал даже больше, чем ты.       Гермиона улыбается и кивает, проваливаясь в мысли о предыдущем воскресенье. В мысли о сначала задумчивом, а потом резко расслабившемся Драко; смущенном, но довольном Гарри; подозрительном Тео, бросающим на неё взгляды.       — Ну что, — говорит она невозмутимо. — Ты дал своё благословение?       Гарри моргает. Один раз. Потом второй.       — Что? — спрашивает он, на секунду совсем теряя весь свой уверенный тон.       — Ну, — говорит Гермиона, приподнимая бровь и позволяя себе почти ленивую улыбку. — Вы с Драко вели себя очень... характерно. Особенно ты. Такой сосредоточенный, будто давал присягу, а потом — красный до ушей. Ты избегал меня взглядом весь остаток вечера.       Гарри замирает, так и не донеся руки, чтобы поправить волосы.       — Мерлин, — только и выдыхает он. — Ты всё заметила?       — Я была уставшей, а не слепой, — отвечает она мягко, без издевки. — А ты всегда слишком честный, чтобы скрывать что-то действительно важное.       Он отводит взгляд, но уголки губ дрожат. То ли от смущения, то ли от попытки подавить улыбку. Несколько секунд он делает вид, что внимательно изучает поверхность перил.       — Мы можем притвориться, что это всё ещё большая тайна для тебя?       Гермиона смеётся и кивает:       — Думаю, это будет самый правильный вариант.       Они стоят молча. Ветер касается их волос, доносит до балкона звуки смеха, музыку и запах сладкого вина.       — Он тебя любит, — вдруг говорит Гарри. Не торжественно. Просто. Как очевидный факт, как констатацию реальности, которую не нужно доказывать.       Гермиона поворачивает голову, смотрит на него. Её глаза чуть блестят, но она улыбается.       — Я знаю.       И после паузы — уже тише:       — Хотя на один вопрос я всё никак не могу найти ответ.       — Какой? — спрашивает он со спокойным интересом.       Гермиона поднимает голову и смотрит вдаль, когда говорит совершенно спокойно:       — Что должно случиться с человеком, — продолжает едва слышно, — чтобы его близкие решили, что будет лучше — забыть?       И тут Гарри застывает. Резко. Руки напрягаются, плечи чуть поднимаются, будто тело пытается удержать равновесие до того, как его снесёт волной. Лицо бледнеет. Он поворачивается к ней с трудом, будто в замедленном действии, как будто это даст ему лишние секунды.       Он хочет что-то сказать. Губы приоткрываются — но не издаётся ни звука.       Поздно.       Он видит это в её глазах.       Она знает.       — Ты... — начинает он, но голос предаёт его. Слишком высокий. Слишком испуганный. Он прочищает горло и пробует снова: — Что?..       Гермиона не реагирует. Просто смотрит на него. Её лицо ровное, спокойное, почти ласковое. Ни упрека, ни осуждения. Только странная, утомлённая ясность.       — Я не помню, — говорит она наконец. — Я прочитала.       Гарри перестает дышать. Совсем.       — Я готовила обзор для диплома. И решила копнуть глубже — поднять архив «Пророка» с упоминаниями Мунго. Искала сложные случаи. Публикации про пациентов. Мало ли.       — Гермиона, — выдыхает он. — Подожди...       Только глаза у Гарри большие, растерянные, мгновенно выдают всё. И этого достаточно. Она видит. Не отступает. Не давит, не повышает голос, но смотрит прямо.       — Статья в «Пророке». Архив за год после войны. Листала репортажи о посттравматических случаях. И вдруг... первая полоса. Фотография. Я. Под заголовком: «Героиня или жертва?» — она произносит это тихо, почти с иронией, но губы чуть дрожат. — Я сидела в саду. С повязкой на лице.       Гарри закрывает глаза. Слишком поздно.       — Там пишут, что я месяцами нахожусь в Мунго, что мне «не суждено вернуться к жизни», что я «кричала по ночам», что меня удерживали заклинаниями. Я ничего из этого не помню. — Она делает паузу. — Но фотография была настоящей. И дата была настоящей. А я уверена, что всё это время была в коме.       Её голос по-прежнему мягкий.        — И тогда я начала считать. Сколько времени прошло между тем, как я пришла в себя — и тем, как вы сказали мне, что я пришла в себя. Сколько дней пропало. Сколько голосов звучали вокруг, но никогда не отвечали по-настоящему.       Она смотрит ему в глаза.       Но всё, что Гарри спрашивает:       — Драко знает?..       — Нет, — она качает головой. — Он был в командировке, и у меня была возможность обдумать это всё, прежде чем реагировать.       А потом Гермиона долго молчит.       Смотрит куда-то в темноту за балконом, где мягко светятся огни улицы, где ветер шевелит деревья. Где нет ни войн, ни памяти, ни прошлого. Только сейчас.       Потом поворачивается к нему.       — Гарри, — говорит она спокойно. — Только один вопрос. И прошу — честно.       Он напрягается. Хотя казалось бы, куда больше.       — Скажи мне, — продолжает она, — действительно ли всё было настолько плохо? До такой степени, что это… — она сбивается, но берёт себя в руки: — Правда был единственный выход?       Гарри выдыхает. Коротко, с болью, как будто выныривает на поверхность после длительной задержки дыхания.       Он не отвечает сразу. Лишь медленно кивает.       — Да, — говорит он тихо. — Гермиона… Да. Я бы отдал что угодно, чтобы это не было так. Но в тот момент... Да.       Она долго смотрит на него. И в глазах у неё не обида. Не гнев. Только осадок чего-то очень взрослого, непоправимого. Как у человека, который уже пережил всё и теперь просто выбирает, что с этим делать.       Гермиона снова отворачивается к перилам. Кладёт ладонь на тёплое дерево.       — Я понимаю, — говорит она почти шёпотом, но ясно. — В конце концов, я стёрла память своим родителям, помнишь?       Гарри чуть дрожит. Он не перебивает.       — И я любила их, — продолжает она. — Так, как не смогу полюбить никого. Потому что такая любовь… она возможна только между ребёнком и родителем. Когда всё ещё безусловно.       Она делает паузу. Ветер треплет её волосы.       — Я сделала это не потому, что хотела, а потому, что не могла придумать ничего лучше. Это была последняя защита. Самая жестокая из всех. — Она поворачивается снова. — Я понимаю, Гарри. Правда.       Он смотрит на неё. И видит не Гермиону, которую пытались уберечь, не Гермиону, которую потеряли, а ту, которая выстояла. Ту, что стоит перед ним сейчас — сильную, уязвимую, взрослую.       — Прости, — только и говорит он.       Она кивает. Почти незаметно.       — Знаешь, — тихо говорит Гермиона, не поднимая глаз, — сначала я собиралась вытрясти у вас всё. До последней детали. Каждую минуту. Каждое заклинание. Кто был рядом. Кто сказал решающее слово. Но сейчас — нет.       Она делает паузу, и Гарри ждёт, не зная — дышать или нет.       — Не потому, что не важно, — уточняет она. — А потому, что я живу с этим с того самого утра, как очнулась. И всё, что я построила с тех пор, я построила не зная. Не опираясь на травму, не отталкиваясь от этого, не прокручивая боль снова и снова. Я не хочу подменить свою жизнь воспоминаниями, которые мне больше не принадлежат.       Её голос спокоен, почти мягок. И в этом спокойствии — зрелость. Как будто она разложила всё по полкам. Признала. И сделала выбор.       Гарри опускает глаза. Он хочет что-то сказать, но передумывает. Потому что Гермиона права. Потому что, может быть, она всегда была права.       — Есть всё же ещё один вопрос, — говорит она, почти шёпотом. — И мне правда важно знать ответ.       Гарри поднимает взгляд, настороженный, выжидающий.       Она смотрит прямо, без давления, но и без возможности отвести глаза:       — Это был Драко?       Слова повисают между ними, прозрачные, точные. Необратимые.       Гарри выдыхает медленно. И ничего не скрывает:       — Да.       И прежде чем он успевает добавить хоть слово, Гермиона неожиданно едва заметно улыбается.        — Хорошо, — говорит она очень спокойно.       Гарри моргает, не ожидая. Он кажется сбитым с толку — готовым к упрёку, к тени обиды, к чему угодно. Но не к облегчению.       — Правда? — совершенно глупо спрашивает он.        Гермиона кивает.       — Если это был он… — Она медленно выдыхает. — Тогда я могу это принять. Он бы не сделал этого, если бы не был уверен. Он не из тех, кто идёт на такие вещи, не с таким доверием. Он бы дрался до последнего, прежде чем решиться.       Гермиона делает паузу, а потом добавляет чуть мягче, с чуть слышным смешком:       — Кажется, он и правда очень сильно меня любит?       Гарри наконец-то неуверенно дёргает губами в попытке улыбнуться. Осторожно, но с облегчением. И даже едва слышно смеётся в ответ, хоть смех этот и нервный.       — Он не смог бы это скрыть, даже если бы очень старался.       Гермиона молча находит его руку и крепко сжимает.       — Спасибо, что не стал выкручиваться, — и делает шаг в сторону двери, почти покидая балкон, когда добавляет: — Не говори ему. Мы обсудим это в какой-то более подходящий момент.       А может, и нет, — остается невысказанным.

***

      Ванная комната наполнена паром, а воздух — густой и податливый. Драко стоит под душем, вода стекает по его плечам, по спине, по ключицам. Он закрывает глаза, и на какое-то время всё, что остаётся — это журчание воды и собственное дыхание.       А потом — еле слышный щелчок двери. Он не открывает глаза, но улыбается. Чувствует движение за спиной. Не звук, но ощущение. Как будто кто-то смотрит. Или хочет, чтобы он почувствовал.       Гермиона ничего не говорит. И даже подходит не сразу. Только спустя несколько долгих мгновений прохладные пальцы касаются его спины, контрастно обжигая распаренную кожу.       — Скучал? — спрашивает она с улыбкой, стоя уже в душе, не дожидаясь приглашения.       Драко усмехается и открывает глаза.       — Я знал, что ты придёшь.       — А я знала, что ты не закроешь дверь, — говорит она, прижимаясь к нему.       Её руки скользят к его животу — осторожно, но властно. Драко не оборачивается. Только выдыхает. Её ладони на его коже кажутся ровно тем, чего он ждал весь день. Драко чувствует, как она прижимается ближе, обнажённая грудь касается его спины, скользит по влажной коже.       Тело реагирует слишком охотно, и кровь тут же начинает приливать к паху. Мерлин, он реагирует на неё так, словно всё ещё подросток. И разворачивается резко. Без предупреждения. Его глаза потемневшие, распахнутые, без тени сдержанности. Драко хватает её за талию, резко притягивая к себе. Гермиона сталкивается с ним грудью, животом, тазом — и чувствует всё. Его желание. Его нетерпение.       — Тебе нравится мучить меня, да? — шепчет он ей в губы.       — Если бы ты видел себя в такие моменты, то понял бы меня, — отвечает она с улыбкой и прикусывает губу.       Драко хватает её за бедро, приподнимает, прижимая к стене душа, без капли нежности, но с абсолютным контролем. Его рот на её шее, его бёдра уже прижимаются впритык. Она обвивает его ногами. Жаждущая и довольная.       И почему-то именно в этот момент в голову бьёт мысль о том, насколько он...       — Я люблю тебя, ты же знаешь?       Гермиона удивлённо заглядывает ему в глаза, выискивая в них что-то известное только ей. Она улыбается и отвечает:       — С каждым днем у меня всё меньше поводов сомневаться в этом, — она тянется к нему, чтобы совершенно невинно потереться своим носом о его. Так, словно его возбужденный член не упирается ей в бедро. А затем она уточняет:       — А ты знаешь, что я люблю тебя?       Драко улыбается шире и мажет губами по её, когда говорит совершенно честно:       — Даже если нет, моей любви хватило бы на нас двоих.       Гермиона хмыкает на столь приторно сладкую фразу, но внутри ей чертовски приятно это слышать. Она быстро целует его в губы, прежде чем ответить почти заговорщически:       — Как славно, что ты можешь поберечь свои силы, а я могу любить тебя за себя сама.       Драко смеётся, снова находя её губы, и не отрывается от её рта до тех пор, пока Гермиона не сжимает его волосы в отчаянной попытке вернуть себе хоть немного кислорода. И только тогда он, наконец, выдыхает:       — Вот и славно.       А затем он резко двигает тазом вперед, и Гермиона громко стонет, откидывая голову и оголяя шею. И Драко готов поклясться, что не может воссоздать ни одну деталь прошедшего дня — всё растворяется. Остается только она. Её дыхание. Её кожа под его пальцами. Звук воды. Он движется в ней — медленно, уверенно, как будто возвращается домой.       В воздухе пахнет тёплым паром, мылом и вишнёвым пуншем. И Драко почти отчаянно надеется, что эти запахи останутся в нём навсегда.