Разбитое солнце

      

«…Я смотрю на птиц и любуюсь, ведь они с такой лёгкостью используют то, что я должен носить на своей спине грузом…»

darkwood — broken wings

      Он так часто тёр переносчицу, что два пунцовых пятна на ней рисковали оказаться синяками, выделяясь на молочной коже, и так долго держал глаза нахмурено закрытыми, что брови уже болели, а зрение отдавало наступающей голубизной, будто бы мозг готовится к дремоте.       Люди — его основная, постоянная проблема.       Она нашла своё рождение, как только он вылупился из материнского яйца, продолжалась с каждым днём его жизни и занимала соседний свободный трон, как тиран-император, кто не желал расставаться с местом правителя когда-либо. Отец предупреждал его, что правление гибридами не будет для него весёлым и интересным времяпровождением, что нужно иметь силы не только защитить свою страну и её население, но и выслушать каждого, если он хочет быть хорошим, плодотворным правителем. Мать, кажется, сначала видела его нутро, потому так упорно пыталась вдавить ему манеры и прямую спину, как инородный объект между его рёбер и внутренностей.       Ее нелюбовь и строгость результата не дали: Мира сидит развалисто, с выставленными разведёнными ногами вперёд, которые перекрыты алой тканью кимоно, и расставленными локтями, с таким страдальческим, усталым и мрачным выражением лица, словно он правда страдает за свой народ, сидя на раскалённом до пара медном троне.       И виной всему, как и всегда прежде, являются люди.       Даже когда его отец занимал трон, на коем он сейчас находится, люди были и проблемой предыдущего правителя, их было слишком мало, а гибридов, кто находился к ним близко по местам проживания, слишком много. Они злились, что, убивая одного человека всегда есть вероятность что те отчаянные, забитые страхом и суровостью люди сходят с ума и начинают атаковать поселения, поджигая себя, забегая с криками и кинжалом в дома, иногда впиваясь в глотки птенцам и натравливая на гибридов приручённых псов. Проблема была в их постоянном отчаянии и страхе от безысходности, и осознание того, что терять им нечего, они и действовали. Долгое время отец не знал, как справиться с этим, нападения ухудшили ситуацию, ведь люди стали ещё более напуганными, атакуя тогда не по одиночке, а, даже в состоянии, когда они держали собственное сознание и адекватность на толике осознанности, а большинство — на волоске или нитке, это не мешало им совершать вполне успешные атаки: поджигание деревень, сбрасывание гнёзд с яйцами, выманивание и расправа над теми, кто охотился впервые, их не пугал страх смерти, они знали, что умрут и без того, их пугало то, что они заберут только одного или двух гибридов с собой. Задобрить людей правитель тоже пытался, предложил идею, которую старший брат возненавидел, средний презирал, а младший не услышал — обеспечить им десять лет счастливой беззаботной жизни с двадцати до тридцати, в такой возраст они размножались и могли быть уверенными в своей безопасности и положении, и люди сперва согласились, но после разрушили замок Крыльев в северных землях и поубивали столько гибридов, сколько им удавалось только три раза с падения человеческого солнца. Каким-то чудом до отца дошла единственная праведная мысль, которая обеспечила и людям, и гибридам спокойное проживание при том, что охота на первых оставалась дозволенной и по сей день, и которую отец испоганил напоследок.       Он предложил людям три когда-то разрушенных и оставленных поселения, запретив своего народу приближаться к территориям людей, и, наступил наконец долгожданный мир, насколько он вообще был воплотим. Не то, чтобы людей было уж слишком много, чтобы теперь остерегаться или тем более потеснить доминирующий вид. Но вдруг, старому королю под конец его дней очередная замечательная идея по перемирию стукнула в его седые перья — одно поселения на одного сына, каждый потомок сам решит, что делать с теми местами и людьми, что пустили там корни, ибо последние наверняка успели отойти от борьбы и бойни и хоть немного, но восстановиться. Идиот. Видимо, смерть супруги отпечаталась на старом разуме, что тот преисполнился в своём назначении, хотя и Мира никогда не понимал, как можно было влюбиться, полюбить, уважать и слушать такого гибрида, как его мать.              — То есть, вас не устраивает то, что люди недостаточно сильны, дабы быть достойными противниками и интересной охотой, — наконец убрав острые пальцы от лица, разрезает ладонью воздух, — но и недостаточно слабы, дабы убить их без повреждений и ран?              Гибрид перед ним так сильно сжал губы, что те пожелтели от нехватки плазмы, и посмотрел под ноги правителю, словно нашкодивший щенок, который сейчас получает урок воспитания даже не за свою проделку (предложение).              — Я не понимаю, искренне, лорд Мьютио, как вы умудрились так чётко, — соединив кончики пяти пальцев и покачивая, — взять у своего отца все его самые отвратительные, — Кон цокнул, но Мира не отреагировал на звук, — черты.              — Прощу прощения, мой правитель.              Тот посмотрел на лорда в непонимании и отвращении, с таким выражением лица, которое в большинстве иных диалогов и ситуаций показалось бы довольно забавным, с приподнятой верхней губой, сведёнными бровями и острым взглядом:              — Что вас успокоит? Создание фермы тупоголовых особей, которых бы били при малейшем проявлении сознания, и которых вы отпускали бы бегать по лесу в возрасте двадцати, дав дубину? — низкий голос опускается на амплитуду, переходя из ледяной строгости в чистую злость. — Охота подобного рода пришлась бы вам по вкусу?              Кажется, вся та яркость эмоциональности, что выражает Мира в своих вопросах, даёт странную смелость и наглую настойчивость, ощущение успеха в своих жалких доводах, что мужчина, невзирая на тон правителя, тёмные взгляды его советчиков, и уже выдохи других гибридов за спиной как в невербальной попытке заткнуть, не смущают лорда от слова совсем и он достаточно храбро решает продолжить, вероятно, намеревается достоять до конца:              — Нет, мой правитель, но раньше каждый гибрид мог иметь столько человечины, сколько хотел. — его голос приторно вежлив и спокоен, — известный факт, что их мясо хоть и нечисто, но влияет исключительно позитивно на здоровье и силу гибрида, — некто за ним хмыкает в согласии, Кон обращается тугим взглядом к лордам.              — Да, и наши желудки расплачиваются, чтобы хоть как-то очистить их, этих… Гибридоподобных… Существ. — иной высказывается с паузами, дабы скорчить рожу.              Лорд Мьютио дожидается окончания речи другого, покачиваясь в поддержке, после поворачивается обратно к трону и сидящему на нём, Мира сморит на высказавшегося только горящими глазами, что вынуждает названного потерять былую храбрость и отступить, но абсолютно никак не влияет на первого, ибо тот продолжает вполне также однотонно и неторопливо.              — Понимаете, — нет, не понимает и не желает того, — человечины не хватает на каждый голодный рот, — он не закончил:              — Благодаря вам! — рёв настолько громок и грозен, что зал затихает немедленно, некоторые гнутся в испуге и отшатываются. Мира вскакивает с трона, ступая ближе на шаг на подиуме, красные глаза мерцают, как два солнца при июльском закате, — их истребляли с их разбитого солнца, целились на это, а теперь вы рыдаете о своём голоде?! — Рычит так, что клыки оголяются при каждом втором звуке, — они голодали веками! Какие ещё чистые желудки?! — Взмах рукой, — когда ваши языке грязнее чем стадо свиней!              — Мой правитель, я приношу свои глубочайшие извинения! — быстро начинает причитать тот гибрид, но Мира закрывает его рот, как ставни.              — Умолкни, — взгляд горит, правитель сходит со ступень и приближается к судорожно сглотнувшему Мьютио, — для подобных тебе, — прошипев, он сужает глаза, проверяя, осмелится ли возразить. Когда тот жмётся как сука, Мира поднимает подбородок и отходит обратно к трону, сложив руки за спиной, информируя холодно и твёрдо. — Гибрид, решивший напасть на территорию долин, лишится каждого своего пера, я обещаю. Мой дорогой брат дал то же заключение на его земле.              Мира вбирает воздух, словно тот выкачивают из комнаты, прежде чем отвернуться и надеть на себя столь печальное и слабое выражение лица, обращаясь к солнцу, как будто то укроет его лучами, как крыльями и защитит, забирая обязанности правителя на себя, и обеспечит каждого человека и гибрида наиболее благоприятным вариантом развития событий. Но, когда лёгкие оказываются наполненными, с выдохом мужчина отпускает горечь и снова возвращается к суровости, поворачиваясь, как орёл с красным оперением к тем, кто внимает ему, и, честно говоря, многие сейчас опасаются и сжимаются, может и не показывая это, сдерживая, но явно испытывая, когда правитель режет воздух приказом.              — Изыдите. Сегодня прибудет Чио, и если я выслушаю иное предложение, то испачкаю руки в крови, — никто с ним спорить, конечно же, не стал.              Мужчины торопливо откланялись, словно играя в перегонялки «кто уйдёт последним, тот…», оставляя в тронном зале только правителя и советчиков, и то, когда Мира падает на трон с вздохом, Кон смотрит на коллег, мимикой и мрачными глазами призывая тех последовать примеру лордов. Среди представителей совета нет желающих ощутить чужие когти в глотке, потому в помещении осталась лишь пара гибридов, исключив и охрану на входе.       Мира ведёт вперёд грудью, как удерживая воздух, после открывает веки, будто те имеют значимый вес, прежде чем дождаться звука единого шага к нему от советчика и ухмыльнутся в щеку, после перестав испытывать дыхание и приступить к диалогу.              — Пожалуйста, скажи, что хотя бы сегодня я справился.              Кон кланяется и слабо улыбается, сводя кисти ближе к тазу, словно собирается отчитывать ребёнка за неосторожность за то, что ударился во время игры, но не находя в себе силы говорить строго и настойчиво, дабы тот не повторил прежних ошибок на поле.              — Вам по-прежнему не хватает терпения, мой правитель, — низко и неспешно заключает старший, сжав губы на секунду, понимая, что наставление вряд ли понравится слушателю, как и то, что он когда-либо способен обозлиться на советчика.              Атмосфера разбавляется практически моментально, потому как сам Мира больше не горит яростью к глупым просьбам и беспочвенным жалобам, которые он выслушивал большую часть дня. Белое солнце по-прежнему стоит довольно высоко в небе, но гибрид уже измотан достаточно, чтобы завалиться в постель и просто мычать от чужой тупости. Его безупречно-белоснежные пряди раскатываются по плечам и груди, создавая роскошный контраст с красным кимоно. Мира прикусывает нижнюю стеклянным клыком, царапает её, но не обращает внимания, наблюдая за передвижением Кона.              — Умоляю тебя, меня теперь должны изобразить на потолке минимум трижды за всё то терпение, кое я посвятил этим идиотам, — старший предупреждающе цокает за острый язык правителя. — Ты его слышал? Охотиться он хочет, пингвин летающий. — Мира скрещивает руки, как обиженный мальчик, уводя глаза в сторону.              — Отец наставлял его с детства. Как и вас, ваши родители.              Тяжёлый взгляд Миры падает на потолок, на изображение орла, который строго смотрит на него в ответ, затем на Солнце и Луну, кто обращён исключительно к птице. Гибрид хмурится, рассматривая детали, что до этого видели сотни раз, если не тысячи.              — Да. Мать мечтала о том дне, когда увидит Чио на этом троне, — плавно распустив руки. — Каждый раз, когда он распускал крылья, она словно влюблялась.              — Мой правитель, — осуждающе прерывает Кон.              Младший цокает, опередив подчинённого в его привычном звуке, расслабляясь на троне окончательно, слабо скатившись по спинке, рассуждая:              — Ты знаешь, что я прав. — без особых эмоций, — её бы удар хватил, если бы увидела меня здесь, рычащим на лордов и ворчащим на брата, — советчик слабо улыбается. — Нужно поблагодарить отца, что распределил нас после её кончины. Хотя. Не то, чтобы он прямо опирался на свой седой мозг.              — Опирался, мой правитель, — привлекая слабо заинтересованный взгляд названного, — вы знаете, что это так.              Мира выдерживает несколько секунд с сонным лицом, прежде чем вскинуть бровями и опустить уголки губ, давая собеседнику понимание, что он не согласен с его выводом. Колко-холодный, критикующий голос отца и его взгляд тучи, в котором он таил молнии и пускал их когда и в кого ему было угодно, остался самым ярким воспоминанием об родителе, самым чётким его образом в недрах памяти. Хоть подобное воспоминание, само по себе, и является негативным, Мира предпочитает его таким — правдивым, чтобы всегда помнить каким злым был его предшественник. Отец бы расшиб его об стену, или яйцо с ним даже до того, как он вылупится, если бы он был меньше похожим на линию матери — единая причина, по которой родитель терпел его каждый день и, наверное, согласился воспитывать.       Внешность супруги во многом сыграла гибриду на крыло: не только толерантность со стороны отца, но и верность со стороны младшего брата, потому как тот боялся потерять общение с тем, кто так напоминает ему родную мать, со стороны Чио, который тормозил в тренировках перед ударом, потому как видел лицо женщины, воспитавшей его, и даже любовь семьи в далёком детстве, они-то думали, верили, что взяв от матери такую точную аристократскую внешность, возьмёт и её благородный, чистый характер и воспитание высокой крови.              — Ага, как же. Думаешь, у старика был выбор? — едко возражает младший, — он знал, что посади он сюда первого придурка, от людей останется только история. Посади мелкого, закончилось бы также — Чио придавил бы его как комара. — После Мира играет, также ядовито, словно не объясняет Кону, а передразнивает самого отца. — И вот он я, среднее звено. Ты знаешь, почему Долина Чистоты… Почему она обрела своё название, — с прорывающейся трагедией проговаривает, отвернувшись в сторону.              Гибрид даёт несколько секунд, зная Миру как облупленного, прежде чем сделать к нему шаг и говорить более тише и мягче, но на этот раз, не как с непослушным мальчишкой, а с мужчиной, который начинает метаться:              — Знаю. И я знаю, куда и как бежали те люди, — моментально привлекая взгляд обратно, и улыбаясь, — поднимайтесь, — улыбнувшись по-отцовски. — Скоро прибудет ваш брат. Вам нужно… Сохранять лицо.              — Ой, заткнись, говоришь как мать, — фыркая и подпрыгивая с трона, вернув привычное состояние дерзкой игривости и игривого недовольства.              

☼

             Они успевают выйти, прежде чем Кона подзывает старшая горничная, Мира кивает ему, отпуская, потому как при любом раскладе, в диалоге с Чио он будет бесполезен: вмешиваться ему нельзя по правилам приличия, поддержать, даже если говорит Мира, нельзя, слушать их диалог без других советников, нельзя, потому Мира отправляется один. Он успевает посвятить лишь пару часов чтению, прежде чем его оповестят о прибытии старшего брата, который с минуты на минуте появится в главном холле. Если его гибриды при виде своего правителя тактично опускали взгляд и кланялись, охрана старшего брата идёт по коридорам, словно каждый пристутсвующий на горе есть его должник до смерти, включая самого Миру (хотя, названная персона догадывается, что подобная самоуверенность вызвана исключительно доводами Чио, кто не стесняется оспаривать каждое высказывание младшего брата и, как и мать, критиковать каждый шаг).              — Дорогой брат, — соль слаще тона Миры, — надеюсь ты прибыл не только, чтобы полюбоваться розами матери, и задержишься на не так мало, как в прошлый свой визит. — Каждая отрицательная частица была подчёркнута паузой и сиропом вежливости, которую Чио, разумеется, улавливает, сужая глаза.              Одна слуга с правой стороны от правителя и его гостя периодически дрожит, как замерзая, что младший видит боковым зрением, но не показывает, ибо прибывший так «развоняется» касательно строгости в воспитании прислуги, что всё это затянется до вечера.              — Пойдём. Проверю состояние сада, — коротко и хладно, кивнув охране, чтобы шли дальше по замку.              Старший крайне придирчив в данном вопросе, пуская своих гибридов как пыль по горе, дабы каждый вошедший или передвигающийся был лично одобрен старшим; не сказать, что Чио остерегается нападения или угрозы того, всё — заслуга матери в усердном процессе воспитания идеального ребёнка, точнее, наследника трона.       Чем ближе они подходили к теплице с различными фруктами и цветами, а на этаж выше — розами, тем мрачнее становился настрой младшего, хотя прежняя полуулыбка с его лица не сползла. Чио по сравнению с здешним правителем выглядит как генерал, которому только предстоит рассказать о потерях на поле битвы королю-тирану, его брови сведены, хотя кисти расслаблены, в то время как младший держит руки в замке за спиной, что немного согнута, словно он вот-вот и рассмеётся.       Стеклянные двери закрываются за ними, на которые Чио смотрит с тем выражением грозной хмурости и непонимания, будто он палач, кто собирается отрубать вору руку, пока Мира проходит вглубь к розам, смотря на шипастые стебли, покусывая нижнюю. Запах этих цветов он не любит, потому как его родительница носила его, как излюбленное украшение.              — Снова ты упираешься, как потомок осла, а не орла-прародителя, — красные глаза сверкают, отражая закат, — не успеваю я подлететь к горе Короны, как вижу значимое количество недовольных лордов.              — Ты бы слышал, о чём они скулят, — заигрывая, подпевает блондин, касаясь длинными пальцами алого бутона.              Ему даже не нужно гадать или ждать, чем обернётся подобное высказывание при коммуникации с Чио, кто был натренирован родителями, как верная псина и готов защищать каждое их слово и правило и после их смерти, несмотря на то, какими бы неверными и нелепыми были их убеждения и законы жизни, и, более того, никогда не обдумывая их со стороны морали и адекватности.              — Мира! — прорычав, — твоё дело выслушать и найти благоприятный компромисс, в идеале, полное искоренение проблемы, а не её усугубление. — Ступив на несколько шагов ближе. — Когда же ты поймёшь, что твой долг — это забота и процветание гибридов.              Мира улыбается с выступающими клыками верхней челюсти, отталкивая растение, цветок которого качается от такой грубости, пока последний скалится в радости, как мальчишка, кому доставляет чистейшее удовольствие играть на чужих нервах.              — За этим ты приехал, любимый брат? — травит, — отчитывать меня? — Вскинув бровями, как флиртуя, — на моём месте ты бы казнил большую часть этих гибридов едва услышав первые слова их жалоб и предложений, — по-прежнему мягко заключает он, вытягиваясь, как кот.              Чио не реагирует на невербальный язык и мимику брата, медленно и бесшумно выдыхая, хотя, гнев его перестаёт бурлить столь горячо, но острый взгляд впивается в чужие красные, как густая венозная кровь, глаза: точно такие же, как у него самого.              — Когда же ты наконец уймёшься в своём образе отступника, когда начнёшь чтить те законы, что удерживают твою власть? — вопрошает в разы мягче, но лёд всяко пробивается, — когда их просьбой станет твоя голова?              Мира усмехается:              — Разве этот день не станет праздником для тебя? — он на секунду скривил брови.              — Да откуда в твоей белой голове только взялась эта нелепая вера, что я хочу вреда тебе или власти над твоим законным местом? — столь искренне интересуется, что даже руки поднимает в жесте полной озадаченности.              Мира рычит, отходя на несколько шагов от него и с отвращением отклоняясь от роз, в детстве он часто ходил с множеством синяков на бёдрах, потому как цветы были расставлены по всему замку, и мальчик уклонялся от них как мог, нередко врезаясь в колонны и камень, стены и вазы, уворачиваясь от них, как от грязи.              — Чио, твои манеры, как быть не старалась мать, не скроют твоего истинного лица. — останавливается и разворачивается с постепенно возвращающейся слабой улыбкой в виде растущей луны. — Уж точно не передо мной.              Названный рассматривает брата некоторое время, словно вдумываясь в каждое его слово, шипя в дыхании, пока, наконец, не расслабляет плечи и ступает ровно на шаг ближе, намеренно неторопливо и растянуто по секундам отводит руки назад в привычную и излюбленную позу гибридов.              — Я не требую от тебя подчинения себе или твоим лордам. Ты прав, — заключает старший, делая ещё шаг, — может им бы было не сносить головы, — вбирая воздух, но неясно для чего, продолжить или себя успокоить, — если бы я правил данной горой и территориями, предназначенные тебе. Я не хотел вступать в конфликт с тобой, и приношу извинения за свою несдержанность и эмоциональность, — которая, у него, в принципе, отсутствует, кроме злости внутри и хмурости снаружи.              Мира наблюдает за собеседником с довольной скрытой улыбкой сытого кота, и есть в данном поведении нечто жуткое — гибрид стоит и не двигается, словно замер и прикован к каждой поверхности незримым цепями, но вот эта его закрытая улыбка кончиками губ, как будто тот убеждён, что ему будет обеспеченно всё, чего только не пожелает его буйное сердце, и единственное движение в виде глаз, которые следят, есть в этом нечто… Пугающее.              — Какова цель твоего нынешнего визита? — подслащено и вежливо, а самое главное — спокойно, словно рычание вообще никогда не звучало в оранжерее, словно они два давних друга, разделяющих чайную трапезу.              Старший касается челюсти рукой, смотря вниз несколько секунд, словно его пристыдили, прежде чем поднять острые глаза с морщинкой меж бровей в редко покидающей мимику хмурости:              — Ты знаешь. Я проверяю каждую территорию гибридов. Я покину тебя через несколько дней, — как оправдываясь, — если всё хорошо.              Мира поднимает бровь и подбородок, без слов требуя объяснения подобного высказывания, потому как отчасти звучит как критика и открытое сомнение в том, что правление младшего брата является благоприятным как для гибридов, населяющих эту территорию, так и для психоэмоционального состояния самого Миры.              — Я не понимаю, почему ты так оскалился. Будучи детьми все «бодаются», но, Мира, детство давно закончилось, — проговаривая сухими губами, всматривается в красные круги названного в надежде, — игры завершены, и пора относиться к своему долгу серьёзно. — Вдыхает через нос, взяв небольшую паузу. — И никому из нас не есть или будет легко с теми задачами, которые наша кровь положила на наши плечи. Я не хочу бросать свою гору каждый месяц и проверять каждый километр наших границ. Подозревать тебя, как тебе кажется, — он снова вдыхает, — а что насчёт Кико? Корона оказалась на его голове, когда он тянулся к игрушкам.              — Не нужно подносить сюда этого болвана, как значимый аргумент, тебе не поможет, — младший сжал губы в едкой улыбке.              Кико действительно оказался правителем своего замка, когда сам строил замки из кубиков или подушек и одеял, но чего точно нельзя сказать, что ему якобы жутко не повезло в данном аспекте. Ибо, в том же возрасте, когда самый младший брат и сын сел на трон, Чио мог причинить неисправимый вред в борьбе со взрослой особью гибрида, если не убить, то точно искалечить благодаря ежедневным тренировкам отца, а Мира добился полноценной ненависти некоторых членов семьи за свою строптивость, острый язык и его улыбки, что сгибались в самый неподходящий момент.       Над душой младшего никто не стоит, над его воспитанием родители чахли, как над золотом, стараясь вдавить в него предназначения осеменителя, потому как Чио знал свой долг и точно заставил бы птенцов следовать его примеру, или заставит в необозримом будущем, а вот Кико, в идеале, мог бы наделать стаю, мозг которой старший удачно бы прогнул под себя. Родители и их фавориты шептались, что мечтают о том, чтобы средний брат к гнезду не тянулся, и птенцы для него оказались бы для него такими же желанными, как иметь свою голову на пике, потому что воспитывать отпрысков столь тяжёлого, по их мнению, вечно хихикающего упрямца, представлялось пыткой, а не благородным делом, даже для самых стойких гувернанток.              Чио выдохнул, закрыв глаза с мрачным выражением на секунды, будто сам воздух и гора придавливают его тяжёлым валуном на спину.              — Я и не подношу. Но кроме тебя и его у меня никого не осталось из родных, — да, если исключить большинство лордов всех земель, подвластных трём братьям, — как же ты не можешь понять? Какими бы громкими не были наши ссоры, я не хочу… Семью терять.              — Семью, — с ощутимым пренебрежением интересуется Мира. — О какой семье ты толкуешь, Чио? Тебя тренировали как пса, чтобы ты якобы был «идеальным солдатом», идиотом без головы для потакания прихотям отца и его жены, которым ты, к сожалению, и оказался.              Слушатель окликивает его грозным, но не обиженным рычанием, отступая на шаг, а затем всматриваясь так глубоко, словно верит, что если будет разглядывать гибрида напротив настолько внимательно и долго, насколько сможет, то вскоре на наблюдаемом выступят слова, что подробно раскроют причины его недоверия.              — Что? Неужели ты думаешь, что я не прав? О какой семье, брат? — лизнув губы, прежде чем вдруг расслабить брови и вернуться к улыбке, — тебе, пропадающем сутками на поле боя или охоты, мне, кого держали взаперти каждое наказание, или Кико, которого вообще прятали от обоих в окружении сотни гувернанток? Воспитание, — указав на Чио, — ненависть, — на себя, — и страх, — указав на бутон едва покачивающейся розы, — вот и всё наше семейство, брат.              — Достаточно! — рёвом режет старший, хватая бутон и заставив его замереть без движения. — Может наши родители и совершали ошибки, потому что, Мира, правда в том, что никто не идеален и никто не знает правильного способа и чистого пути к счастью ребёнка, выращивая того. — Он рассказывает довольно быстро, строго, твёрдо, как отец, но не как каратель, не ругая, а именно информируя. — Они жили не в десятый раз, не во второй, а в первый. Как и ты. Они воспитывали нас так, как воспитали их, и у них не было твоего, так называемого разделения, чтобы вся забота доставалась одному, а ненависть второму. К тому же, речь вовсе не о них.              Гибрид выдыхает, отходя на несколько шагов и придерживая переносчицу, словно старается удержать чёткое сознание при приступе острой головной боли, прежде чем развернуться и выбрать место в паре метров от среднего брата. Чио вернул себе прежнюю позу, когда его руки расслабленными находятся у его бёдер, но правая ныне на рукоятке сабли.              — Меня не волнуют их ошибки и твои обиды на них, может, они и не были лучшими родителями, — томно вздыхает старший, — но сколько бы зла ты не накопил за годы взросления, отплатить им больше не получится. Я знаю, — кивнув подбородком, — ты сильный и строгий правитель, жаждущий только блага для гибридов, — Чио сжал острые пальцы в жесте. — Коим я тебя вижу и горжусь. Таким ты мне и нужен, ведь когда я пролетаю недалеко от Белой горы или долинами, понимаю, что могу не переживать за свой народ, если получу стрелу с ядом в крыло, потому что ты способен о них позаботиться.              Старший делает ровно два шага ближе с поднятым лицом и слабо опущенными веками, как проверяя, выдержит ли его взгляд слушатель, который, наконец, впервые за долгое время перестаёт улыбаться и внимает речи, слушая и не перебивая его мнение.              — Мой страх не в том, что мы будем препираться до конца своих дней. — сжав на секунду губы, — а в том, что крылья, которыми мы закрываем благополучие и процветание нашего вида, станут однажды настолько тяжелы, что сломают меня, тебя или Кико. Что однажды, — взмахнув кисть и мотнув головой, — я приду в тронный зал и увижу тебя сломанным и разбитым на троне, не способным боле сопротивляться, отстаивать своё мнение и гореть тем огнём, который будит и поддерживает твою силу и уверенность с самого детства.              Мира плавно кивает подбородком, всматриваясь кровавым взглядом в собеседника, в то, как его брови сведены, не изменяя мимике, как его налитые цветом материнских роз, глаза не выражают боли или переживания, ведь он уверен, что средний никогда не сломается, как его губы и челюсть расслаблены, и как грудь едва вздымается от размеренного монотонного ритма дыхания. Мира не торопится в собственном обзоре, посмотрев на кисть на сабле, на идеально разглаженный чёрный кейкоки, который он надевает только для охоты, боя и путешествия, без единой помятости.       Кисть младшего плавно поднимается со сложенными в одно пальцами, прямыми и прижатыми друг к другу кроме большого, поскольку тот согнут, но ровно, прежде чем резко не махнуть в сторону, отрубив несколько бутонов, отчего около десятка лепестков с шлепком влетают в стекло оранжереи. Бутоны приземляются на каменный пол, прежде чем Мира придавливает один из них столь твёрдо, что тот рискует больше не принять никакой другой формы, кроме как расплющенной. Гибрид поднимает бровь, прежде чем свершить того, от чего глаза брата вспыхнут непониманием и просыпающейся яростью, — медленно растянет губы в привычной улыбке, с приподнятыми уголками и слабо сдавленной серединой.              — Не знаю, в какое дерево или камень ты влетел, что путаешь меня с Кико, — заманчиво спокойно, умиротворённо даже, — но я не наивный ребёнок, которого ты можешь потянуть в ту сторону, в какую захочешь. — Мира обходит собеседника, усмехнувшись, останавливаясь спиной к спине, прежде чем посмотреть на холодное лицо брата из-за плеча с жестокой улыбкой, — тебя этому мать с детства обучала, не так ли? — Зажав иной цветок между пальцев. — Если не получится взять кнутом, то мани пряником, не наоборот. Ты ведь в пятнадцать уже выглядел как грозный охотник, понятное дело, что сначала все тебя боялись, а те редкие, кто предпочитал уважение страху, были падки на лесть? — Вскинув брови в ухмылке.              Этим, в основном, Мира и раздражал мать: сколько бы она не кричала и не пыталась расправиться с непослушным сыном всеми видами наказаний, запирать в покоях, кричать, разговаривать, игнорировать, толкать, кричать громче, — мальчик просто улыбался в ответ, продолжая делать то, что считает нужным и верить в то, что считает правильным. Мнение родителей учитывалось чуть ли не в последнюю очередь, поскольку в ключевых и самых важных вопросах они являлись полюсами, абсолютно противоположными до самых скрытых мелочей, и не смогли бы быть вместе, как огонь и вода, и быть порознь, как свет и тень.              — Да, тебя она, старина, несомненно, обожала. — мурчит, — ты впитывал каждое её слово, как рис воду. Но, видимо, — используя притворно-сожалеющий тон, смотрит на затылок слушателя, — главный секрет она не поведала. — Усмехается, от которого раза у Чио трещат челюсти. — Что каждую свою лесть и злость, — Мира вдруг замолчал на слишком долго и перестал улыбаться, наблюдая за чем-то внизу, достаточно долго, дабы старший обернулся и посмотрел на него. Мира поправил горло и закрылся, но уже более лживой улыбкой. — Она уже испытала на мне.              Старший надевает на себя вид, словно у него полный желудок игл или стекла, боль от которого он так отчаянно сдерживает, и что ему, по идее, удаётся, вот только сведённая челюсть показывает весь тот спектр негативных эмоций, которые гибрид проглатывает, пищевод перерабатывает не перевариваемый материал, и спускает в невинно раскачивающиеся внутренности.              — Не удивительно, что тебя держали в покоях по несколько суток, — вместе с этими словами, наконец, картина становится ясной и гораздо более честной.              Чио расправляет и без того широкие плечи, обходит младшего, приближаясь ближе к выходу, дальше от окон. Его дремучий взгляд становится в разы колючим и каким-то слишком усталым, слишком тёмным и мрачным, будто он не спал несколько ночей. Его настоящее лицо. Спина гибрида становится идеально выпрямленной, осанка чистой голубой крови, которую мать обеспечила отпрыску буквально с первых его шагов. Его тёмные брови почти касаются друг друга на переносице, от той силы, с которой гибрид сводит их в хмурость. Тон низкого мужского голоса возвращается к звучанию от тянущих гласных и заботы, до долгих рычащих звуков и коротких слов, как будто пытается побыстрее закончить и без того неприятную коммуникацию (как и большинство из всех них, с кем бы то ни было).              — Ты настолько пустоголовый, что поражает, как ты до сих пор не разбил это пустое яйцо на своей шее, запнувшись об трон или собственную гордость, — сухо щебечет старший, смотря на брата без какой-либо любви или заботы к той «семье», о которой он распинался несколько минут назад.              — Могу спросить тебя о том же, хотя, судя по твоим поступкам, — с хитрой ядовитой усмешкой мурчит Мира, — у тебя никогда и не было разума, а только правила, которыми тебя наполнили, как грязный пустой мешок.              — Ты невыносим. Просто послушай себя, — тот наблюдает за ним с довольством. — При желании ты мог бы быть любимцем, забрав красоту матери и силу отца, но ты упрямишься мёду, всегда желая валяться в нечистотах вальяжности и этой нелепой дурости. К чему ты стремишься, Мира? Чтобы твои же слуги выдрали твои перья? — Названный вдыхает с наслаждением, — всегда смешно, конечно. Опомнись.              — А к чему стремишься ты? — подняв бровь, позже поднимая уголки губ, высказывает удовлетворённым тоном, — повторяю, для чего ты приехал?              Тот кратко качает головой, лишив собеседника зрительного контакта на несколько секунд, потому как младшему брату удалось исполнить задуманное, так сказать, вывести Чио из лести и лживой заботы, вывести его на нервы, ведь раздражение крайне быстро обличает пороки любого сознательного существа.              — К тому, чтобы подобные тебе, не сбивали гибридов и людей с истинного положения вещей. Как я и сказал, я здесь ибо это мой долг. Через несколько дней я покину твои владения, — угрозой вслед, — если, разумеется, под твоими крыльями не произойдут какие-либо неприятности.              Мира только стрельнул холодным взглядом без прежней радости на лице, прежде чем отвернуться к стеклу, возвращая более взбудораженный настрой. Он покидает сад роз спустя семнадцать минут, и бутон, который он прежде держал между пальцами, остался покачиваться на шипастом стебле, не потеряв не единого лепестка.              

☼

             Спустя несколько дней, правитель улыбался, выводя круги вокруг советчика, как орёл в небе над будущей жертвой, только быстрее, с улыбкой, и не став нападать. Кон наблюдает за Мирой с вежливым умиротворением, даже брови не подняв на беспричинную энергию и яркое любопытство младшего. Он наворачивает ещё один круг, перед тем как снять лицо абсолютной беззаботности и ударом топора по мимике отрезать малейший намёк на прежнюю игривость и обратиться к молодой девушке, которая сжимает в когтистых кистях пергамент, сглотнув, когда Мира обращается к ней.              — Пусть уходят на запад, ближе к морям, но дальше от лесов, — довольно мрачно приказывает гибрид, — и напомни им, хоть шаг в сторону долин, и путешествие к Белой Горе будет обеспечено каждому храбрецу, — здесь Кон улыбается, скрыв радость тем, что опускает голову, после вернуться к нейтральному выражению.              Девушка кивает, торопливо записывает каждое его слово, затем кивнёт в знак завершения письма, тогда Мира дёргает подбородком не в немом наказе оставить их, а в прямом невербальном рычании бежать, пока не выкинули. Та вздыхает в испуге, сжав бумагу до небольших вмятин, продолжает кивать и торопливо выходит из тронного зала мелкими шагами.       Мира поворачивается к советчику с руками за спиной и жестокой клыкастой улыбкой, будто садист, который выбрал самое мучительное орудие пыток для и без того бледной жертвой: но старший не реагирует, сохранив почтительную слабость в эмоциональности.              — Кон, Кон, Кон, Кон, — быстро возвратившись к наворачиванию кругов около гибрида.              — Да, мой правитель? — тот смотрит на место, где минуту назад стояла девушка, ожидая, когда Мира сам назовёт причины своего веселья.              Последний заходит за его спину, останавливаясь, втягивая через клыки воздух, после намеренно через нос, дабы учуять запах, глаза прикрыв и поднимая лицо, пока его острый оскал так и выглядывает из покрасневшей верхней губы.       Младший выдерживает паузы с прикрытыми глазами, после опуская голову с чистым удовольствием, слово съел излюбленную сладость, впиваясь алым слабо суженным взглядом в затылок гибрида, не спеша отвечать.              — Теперь я могу узнать, что, помимо моего запаха, конечно, — повернув подбородок к правому плечу, но смотрит вниз, — так благоприятствовало вашему настроению, мой правитель? — С ощутимым уколом интересуется советчик.              Мира прыскает, перестав показывать клыки, прежде чем обойти собеседника и встать с левой стороны, словно не специально избегая уровня его обзора и покидая ту часть зала, как стыдясь, хотя названный в жизни стыда не испытывал. Он наблюдает за старшим около десяти секунд, затем встаёт напротив него с тем же мурчащим лицом, вызывая буквально вопросительный знак на противоположном.              — Да так, ничего… — прикусив нижнюю. — Я вечером на охоту, не скучай, — подмигнув, прежде чем ретироваться.              Советчик улыбнулся, согнув спину и пнув ногой, качая головой в улыбке, потому как видит в поведении старшего по рангу того мальчишку, которого он встретил в первый же день своей службы и который хихикал с ним, как его родной брат.              Мира почти не мог дождаться наступления ночи, как ребёнок рождественского утра, оставляя любую другую одежду кроме штанов кейкоки, оттенка чернее, чем зимняя ночь, и ныряя в тёмные тени (которые являются смесью растёртого талька и пепла) с головой, покрывая большую часть своего тела, старинный способ охоты с второго столетия существования гибридов. Так называемые потомки Солнца с белым оперением не имели способности успешно охотиться в ночи, потому покрывали себя тем, что смогли найти, постепенно изобретая самый удачный способ.              — Мой дорогой брат намерен отправиться на охоту, — мрачно едко заключает Чио, слабо качнувшись, когда названный повернулся к нему, — мы, — ступая на шаг ближе, словно обязанный оповестить, — собираемся на поля, поднимать хайленд-ов¹ в высь, — встречая смущённый взгляд младшего, — проверить, кто поднимет выше и продержит дольше.              Мира закатывает глаза, закончив с окраской в тёмный оттенок, пару раз хлопает кистями, затем начнёт отращивать красно-белые крылья сквозь бледную кожу, поворачиваясь к старшему с приподнятой верхней губой:              — Ну конечно же ты, любимый брат, — поклон в издёвке, — все давно поняли, какой ты могучий, — подойдя к балкону, чтобы взлететь, — твой садизм больше, чем стадо хайлендов, идиот, — канув вниз.              Чио лишь покачал головой, сузив глаза.              Мира скользнул вниз, как и во все прошлые годы и выученные до идеала ошибки, без каких-либо проблем и малейших трудностей пробираясь на нижнее этажи. Он расцарапал себе правую руку от плеча до запястья и поставил два синяка на левом бедре с боковой стороны, но полученные травмы его мало волновали. Нижнее этажи, как правило, охраны не имеют, поскольку сама охрана живёт в данных комнатах, целое, если можно это назвать, крыло для прислуги. Если мать узнавала (сейчас её мнение сохраняет Чио, верная собака) куда пробирался средний сын, то запирала его минимум на четыре дня в комнате, запретив всем, кроме единой гувернантки приходить туда трижды для того, чтобы принести еду, и никакой коммуникации, — два поклона: первый, в знак уважения и приветствия, второй поклон чтобы оставить еду, и немедленный выход из комнаты.       Гибрид потянул воздух, сверкая алыми глазами — каждый этаж был уже пропитан запах лаванды, который претил Мире, который перекрывает собой более чудесный, настолько вкусный, что у правителя начали выступать когти. Верхний этаж им почти не обладал, потому он быстро спустился ниже, но мало что испытал кроме мыла и ароматов различных полевых растений, цокнув клыками, отправился на нижний, но и здесь его ожидает полное разочарование: мало того, что сладость нужного ингредиента не только не присутствовала в коридорах, так и едкий запах экстракта лаванды висит в воздухе слабой нитью, Мира почти рычит, скользнув тенью обратно наверх.              Кон никогда бы не рассказал правителю, какие дела он скрывает за своей спиной, такой он гибрид, преданный и честный для своего мастера, но чётко разделяющий границу между долгом и обязанностями и личной жизнью, и её участниками. Мира увидел его в саду, готовый узнать его юкату всегда и везде, даже если бы гибрида разбудили глубокой ночью от глубоко сна, он бы смог описать постоянный наряд своего советчика — но вот персону с ним… Которую тот обнял в конце их встречи, что Мира так отвлёкся от спора с братом, променяв любой гнев и раздражение, но в большинстве своём именно усталость от диалога с этим бараном, на чистое возбуждение от любопытства. Мира уважает советчика до глубины души, тот — второй гибрид, к которому он прислушивается кроме себя, уважает и его выбор и частную жизнь, но причина уже раскрыта как книга — откровенное любопытство.       Он учуял запах карамели, соленной карамели тогда в тронном зале, а после того, как заметил обнимающихся в саду и намеренно втянул воздух при диалоге с Коном, то снова испытал это — приятный, мягкий аромат сладости и соли в идеальном сочетании, с закрытыми глазами можно было видеть перед собой только одно: то, как открываешь веки и видишь большое количество пирогов и тортов, панкейков и леденцов, сладости, обычно, не являлись тем, чего жаждет Мира, но именно этот запах…              — Извините, — хихикнула девушка, обходя его и ныряя по коридором среднего этажа, явно не признавая правителя как такого, ибо тени справились с сокрытием личности.              Мира потянулся за ней, за её весельем, когда та прошла вглубь, обнимая кого-то ниже за плечи и спрашивая, долго ли та ждала, пока старший замирает там, где стоит, как прикованный, замечая волнистые волосы и то, как короткий, по сравнению с его кимоно, наряд плавно тянется за девушками — пока та, что прошла мимо него порхнула пару раз крыльями, убирая перья после, пока её спутница так и ушла, не обернувшись и единожды.       Он прижался затылком к холодным стенам, наблюдая за растягивающимися когтями, перьями и зубами, как человек в начинающемся обмороке: тяжело дыша, теряя звук извне, теряя обзор, перекрывающий всё, кроме разноцветных бликов, выдыхая, дабы как-нибудь снизить температуру собственного тела, с рыком выбираясь прочь из стен, с рёвом поднимаясь вверх.