Трофей (Восток)

Сознание Лиры медленно возвращалось из вязкого тумана сна. Её разбудил тихий шорох и приглушённые голоса. Открыв глаза, она увидела склонившихся над чем-то служанок. Они суетились возле небольшой медной ванны, наполняя её тёплой водой, из которой поднимался лёгкий парок, смешанный с ароматами трав. Лира попыталась приподняться, но тело отозвалось ноющей болью в животе, удар о седло дал о себе знать. В памяти тут же всплыли обрывки вчерашнего кошмара: крики, пламя, насилие… Пробуждение Лиры заметила одна из служанок и жестом подозвала её к ванне. Лира, с трудом переставляя ноющие ноги, подчинилась. Каждое движение отзывалось острой болью в измученном теле. Ее бережно опустили в тёплую воду, и лишь прикосновения губок, скользивших по коже, смывая пыль и пепел, принесли первое за долгое время облегчение. Вдруг одна из девушек заметила на животе Лиры тёмный, кровоподтёк. Она что-то шепнула другой служанке и поспешно вышла из шатра. Вскоре она вернулась, ведя за собой женщину средних лет в строгом сером платье. Лире помогли вытереться закутали в мягкое полотенце, а затем усадили на край кровати, и девушка замерла, скованная страхом и неуютным ощущением собственной уязвимости, не зная, чего ожидать дальше. Женщина в сером, разложив что-то на небольшом столике, повернулась к Лире. — Приляг, дитя, — её голос был не грубым, скорее усталым и вместе с тем мягким, полным сочувствия. Лира послушно легла, но резкая боль пронзила живот. Служанки осторожно сняли с неё полотенце, и Лира инстинктивно попыталась прикрыться руками. Она была совершенно обнажена перед тремя парами глаз, и это ощущение унизительной открытости пронзило её острее любой физической боли. На коже, очищенной от основной грязи, все ещё оставались едва заметные следы пережитого вчера, а так же были видны старые шрамы. Она невольно сжалась, закрыв глаза, от стыда и страха чувствуя себя абсолютно беззащитной. Но вместо ожидаемого ужаса она почувствовала лишь осторожные, лёгкие прикосновения к своему животу и несмело открыла глаза. Женщина в сером… — Лира поняла, что это лекарь, — внимательно и спокойно осматривала ее. — Это от удара? — спросила лекарь, склоняясь ближе. Служанка снова что-то шепнула ей на ухо. — От седла? — тихо переспросила лекарь, не отрывая взгляда от синяка. Ее взгляд скользнул ниже, к рукам Лиры, отмеченным глубокими, багровыми следами от верёвок, она заметила как и старые так и новые следы, а так же следы от побоев. Женщина поняла что девушку связывали и избивали раньше. Лекарь едва заметно покачала головой, в ее глазах мелькнуло сострадание. Она отошла к столику и принялась перебирать флаконы и баночки, ее движения стали быстрыми и точными. Лире отчаянно хотелось спрятаться, исчезнуть, но она была будто прикована к этому месту. Лекарь вернулась и осторожными, почти нежными движениями начала наносить прохладную мазь на живот Лиры. От этого прикосновения по телу девушки пробежала мелкая дрожь — не только от холода мази, но и от осознания своей полной уязвимости. Затем, попросив Лиру сесть, лекарь аккуратно забинтовала её живот тонкой белой тканью. То же самое она проделала и с руками, стараясь не причинить лишней боли и обработала наиболее заметные старые раны. Наконец, Лире протянули простое, домотканое платье — её новую одежду. Надев его, она почувствовала не только физическое облегчение, но и слабую надежду на возвращение хоть какого-то подобия нормальной жизни. Но даже одетая, она все еще чувствовала себя открытой и беззащитной, память о пережитом насилии и взгляды присутствующих не позволяли ей обрести покой. Ее подвели к столу, на котором стояла еда. Лира смотрела на тарелку пустым, невидящим взглядом, не чувствуя ни голода, ни вкуса. В голове пульсировала лишь одна мысль: что будет дальше? Она была будто в оцепенении, наблюдая за происходящим со стороны, как будто это происходило не с ней. Нападение на деревню, плен, насилие… а потом — сон, эта неожиданная забота… Как такое возможно? Ее мир, еще вчера пусть ужасный но привычный рухнул в одночасье, разлетевшись на тысячи осколков. Она барахталась среди этих обломков, потерянная и испуганная, не понимая, где верх, где низ, не зная, как жить дальше, как себя вести и что делать.

***

Алия вернулась в свой шатёр. Ей навстречу вышла женщина-лекарь, сдержанно склонив голову. В руках она держала небольшую баночку, наполненную густой мазью. — Ваше Величество, — тихо произнесла лекарь, протягивая баночку Алие. — У вашей пленницы… есть большой кровоподтёк на животе. Видимо, от удара о седло. Алия нахмурилась. Она вспомнила, как грубо забросила девушку на коня. В тот момент она не думала о её благополучии, но теперь, услышав о травме, почувствовала укол вины. — Насколько серьёзно, Мириам? — спросила королева, принимая баночку. — Не опасно для жизни, Ваше Величество, — успокоила её лекарь. — Но довольно болезненно. Я приготовила мазь из целебных трав. Её нужно наносить как можно чаще, чтобы облегчить боль и ускорить заживление. — Она сможет ехать завтра? —спросила Алия, рассматривая баночку. — Если обрабатывать рану регулярно, то да, Ваше Величество, сможет, — ответила Мириам. — Конечно, если вы желаете взять её с собой во дворец. Лекарь сделала небольшую паузу, словно не решаясь продолжить, а затем добавила, понизив голос: — Или… на рынок рабов, если вы пожелаете от неё избавится. Алия подняла взгляд на лекаря. — Я ещё не решила её судьбу, — отрезала королева, её голос стал холоднее. — Благодарю вас за заботу. Можете идти. Мириам поклонилась и быстро вышла из шатра, оставив Алию наедине со своими мыслями и баночкой с мазью. Королева повертела её в руках, затем открыла крышку и понюхала. Запах трав был сильным, но приятным. Она вспомнила испуганные глаза девушки, её дрожащее тело. Решение ещё не было принято, но мысль о том, чтобы отправить её на рынок рабов, теперь казалась ей ещё более отвратительной.

***

Лиру окружали служанки плотным кольцом и Алия не сразу увидела её. Закончив свои приготовления, они неслышно отошли от Лиры, и тогда девушка полностью открылась взору Алии. Лира сидела за столом, одетая в простое, но чистое и удобное платье из мягкой ткани. Оно скрывало её наготу, но не могло скрыть общей хрупкости. Её руки, аккуратно забинтованные, казались ещё более тонкими и беззащитными на фоне тёмной ткани. Лира сидела прямо, но плечи её были слегка подняты, выдавая внутреннее напряжение. Она не смотрела на Алию, её взгляд был прикован к тарелке с едой, хотя было очевидно, что она почти не притронулась к завтраку. Её лицо, теперь чистое, поражало своей красотой. Тонкие, правильные черты, высокие скулы, прямой нос и нежный изгиб губ создавали впечатление утончённости и благородства. Большие голубые глаза, ещё вчера полные страха, сейчас были опущены, скрывая свои истинные эмоции. Тёмные ресницы лежали на бледных щеках, отбрасывая лёгкие тени.Платиновые волосы, расчёсанные, ниспадали на плечи, оттеняя хрупкую шею. Вся её фигура, даже в простой одежде, дышала нежностью и ранимостью. Бинты на руках лишь подчёркивали эту хрупкость, словно напоминая о пережитом насилии. Чистая, одетая в простое платье, Лира казалась совсем молодой тонкая и нежная с ещё детскими чертами лица… В этот момент Алию пронзила ужасная мысль: «Неужели… я изнасиловала ребёнка?» От этой мысли по телу пробежала волна отвращения к себе самой. Ей стало физически неприятно от этой мысли. Алия не могла отвести от неё взгляда. Мысль о том, что она причинила боль этому хрупкому юному созданию, не давала ей покоя. Она чувствовала, как в ней поднимается волна стыда и раскаяния, смешанная со странным, непривычным чувством — желанием защитить эту девушку, оградить её от дальнейших страданий.

***

Девушка подняла голову и посмотрела на королеву. Лира не могла отвести от неё взгляда. Вчера эта женщина казалась воплощением ярости и жестокости, а сегодня… сегодня она излучала спокойствие и была необычайно прекрасна. Наконец, королева заговорила. Её голос был ровным и спокойным. Алия села напротив Лиры за небольшой столик и произнесла. — Ешь, Лира. Тебе надо набраться сил… — Королева сделала короткую паузу, её взгляд оставался острым и непреклонным. — Вчерашний инцидент был досадным недоразумением. Лекарь оставила лекарство, так что, надеюсь, ты скоро поправишься. — Она снова ненадолго замолчала, прежде чем продолжить, её голос звучал ровно и бесстрастно. — Эта деревня предала нас. Я не нападаю на поселения без причины… Ты оказалась не в том месте и не в то время. Я приняла тебя за жительницу этой деревни. — Лира вздрогнула от этих слов, как от удара. В памяти вновь всплыли ужасные картины насилия, и она отвела взгляд, не в силах вынести прямого, холодного взгляда Королевы. — Причинить боль одной из предательниц и девушке с Севера — для меня есть разница. Вы, северяне, не причинили нам вреда. Вы — несчастный, уязвимый народ, и я сожалею, что так вышло, — сказала королева, и в её голосе действительно прозвучало что-то похожее на сожаление. Но это было не раскаяние, не признание вины. Скорее, констатация досадного факта — неприятная случайность, не более. Она могла бы без колебаний причинить вред предательнице, но случайность — пленение северянки — изменила ситуацию. Она сожалела о случившемся, но прежде всего как о досадной ошибке, а не как о моральном проступке. Ее королевское достоинство оставалось незыблемым. — Прошлое нельзя изменить, — произнесла она с непоколебимой уверенностью.– Но можно определить будущее. Королева пристально смотрела на Лиру. Лира была сказочно красива. Её платиновые волосы, будто сотканные из лунного света, мягкими волнами спадали на плечи. Чистая, нежная кожа сияла нежностью. Большие, небесно-голубые глаза, несмотря на пережитый ужас, светились внутренней силой. Тонкие запястья, отмеченные следами от верёвок и перебинтованные, лишь подчёркивали её хрупкость. Лицо, освобождённое от грязи и копоти, поражало изяществом: высокие скулы, прямой нос, мягкий изгиб губ. Взгляд, полный тихой печали, был чист и ясен. В нём не было ни злобы, ни ненависти, только глубокая грусть. Королева, привыкшая видеть в пленниках лишь страх и отчаяние, впервые видела перед собой такую нежную, прекрасную и хрупкую девушку. — Сколько тебе лет, Лира? — наконец спросила королева. Её голос звучал ровно, но в глазах мелькнуло что-то похожее на смятение. Она не могла отделаться от мысли, что перед ней сидит почти ребёнок. — Недавно исполнилось восемнадцать, — едва слышно прошептала Лира, опуская взгляд. Её пальцы судорожно сжали край платья, побелели костяшки. Алия выдохнула. Восемнадцать… Не ребёнок, конечно, но… слишком юна для всего, что ей пришлось пережить. Внутри шевельнулось облегчение, смешанное с горьким сожалением. — Ты выглядишь младше, — заметила королева, её взгляд скользнул по хрупкой фигурке Лиры. — Как тебя кормили? Как ты жила у прежних хозяев? Лира вздрогнула, и сильнее сжала пальцы. Воспоминания нахлынули на неё, как грязная волна, затопляя всё вокруг. Холодный каменный пол под лестницей, вечный голод, скручивающий живот, страх, сковывающий каждое движение. — Я… спала под лестницей, — тихо ответила она, её голос дрожал. — Ела, когда давали. Или… если находила объедки на столах. Но другие… они были быстрее. Сильнее. — Другие рабы? — уточнила Алия, нахмурившись. Лира кивнула, её глаза наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. Горло сдавило от обиды и унижения. — Они забирали еду раньше, — прошептала она, её голос сорвался. — Мне… часто не доставалось ничего. Алия поняла. Недоедание. Вот почему девушка кажется такой маленькой и хрупкой. Но дело было не только в еде. — А наказания? — Королева указала взглядом на шрамы, видневшиеся на теле Лиры. — Как часто тебя наказывали? Лира замолчала внутри всё похолодело, как будто её окунули в ледяную воду. Вспомнились удары, крики, боль, от которой хотелось кричать, но нельзя было издать ни звука. — Часто, — прошептала она наконец, её голос дрожал, как осенний лист на ветру. — За… за всё. Если я не делала то, что мне говорили. Если пыталась… украсть еду. Или… убежать. Когда… когда было слишком больно. Она замолчала, не в силах продолжать. — Какие обязанности ты выполняла? — Голос Алии стал ледяным. Она уже знала ответ, знала в качестве кого используют северянок, но хотела услышать его от самой Лиры. Лира опустила голову ещё ниже, её плечи задрожали. Она чувствовала, как по щекам текут слёзы, но не пыталась их остановить. Стыд, отвращение, боль — всё смешалось в один невыносимый ком. — Я… была…рабыней для удовольствий, — прошептала она, её голос был едва слышен. — Я должна была… обслуживать госпожу. И… тех, кому она меня… отдавала. На ночь. Алия резко отвернулась, её лицо исказила гримаса отвращения и гнева. Она сжала кулаки, пытаясь сдержать ярость, клокотавшую внутри. Слишком молодая. Слишком невинна. Изуродована. Сломана. Слова Лиры, произнесённые тихим, дрожащим голосом, врезались ей в память. — Сколько же тебе было лет, когда ты попала в рабство и стала… служить как наложница? — спросила королева, с трудом сдерживая гнев. Её голос звучал мягче, чем она чувствовала внутри. Ярость клокотала в груди, но она понимала, что нельзя выплёскивать её на эту хрупкую девочку, которая боялась даже дышать в её присутствии. — Тогда только семнадцать исполнилось, — прошептала Лира, её голос дрожал, как тонкая струна на ветру. В глазах стояли слезы, но она отчаянно пыталась их сдержать, боясь разгневать королеву. — Когда на деревню напали… и когда меня провезли сюда и продали госпоже… Алия покачала головой. Семнадцать… Совсем ребёнок. Сердце болезненно сжалось. Рабство было обычным делом в их мире, войны вспыхивали то тут, то там, рынок рабов постоянно пополнялся новыми жертвами. Она знала это, принимала как данность. Но одно дело — видеть взрослых женщин, проданных в каменоломни или на поля, и совсем другое — осознавать, что таких юных, почти детей, используют для удовлетворения самых низменных желаний. Алия смотрела на Лиру, и её взгляд смягчился. Девочка сидела, сжавшись в комок, словно пытаясь стать как можно меньше и незаметнее. В её глазах читался такой глубокий страх, что у королевы сжалось сердце. Она видела этот страх не раз — в глазах пленниц, обречённых на тяжёлый труд, в глазах животных, загнанных в угол. Но видеть его в глазах такой юной девушки было невыносимо. Королева чувствовала, как гнев поднимается в ней, но сдерживала его, стараясь не напугать Лиру ещё больше. Внутри Алии боролись противоречивые чувства. Гнев на тех, кто сломал жизнь этой девочки, жалость к самой Лире, и чувство вины за то что сделала она вчера. Королева, впервые видела такую беззащитную красоту. Внутри неё зарождалось незнакомое, пугающее чувство. Желание защитить, уберечь это нежное создание. Лира, пленница и жертва, пробудила в её сердце то, что Королева давно считала утраченным — способность чувствовать. — Почему ты не сопротивлялась вчера, Лира? — спросила королева. Лира вздрогнула, но не подняла глаз, её взгляд был прикован к своим дрожащим рукам, сцепленным в замок на коленях. Она сглотнула, пытаясь унять ком в горле, и прошептала, скорее себе, чем королеве: — Когда… когда я сопротивлялась прежним хозяевам…меня избивали. Жестоко. Я… я не хотела, чтобы вы тоже…- Слова застряли в горле. Лира замолчала, её плечи мелко дрожали. В комнате повисла тягучая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине. Королева смотрела на неё, и в её сознании, отразилась вчерашняя ночь. Она увидела отчаянный страх Лиры, страх, который затмевал всё остальное. Закрытые веки, дрожащие ресницы, тонкая шея, казалось, готовая сломаться от малейшего прикосновения… Покорность, которую королева сначала приняла за должное, теперь предстала в своём истинном, ужасающем обличии — как отчаянная попытка спастись от ещё большей боли. Страх, унижение, боль — всё смешалось в невыносимый коктейль в голове Лиры. Она чувствовала себя сломанной, раздавленной, как цветок, на который наступили сапогом. Её душа, израненная и истерзанная, сжалась в комок. Она привыкла к боли, как к неизбежному спутнику своей жизни. В её сознании укоренилась мысль, что подчинение — единственный способ выжить, избежать худшего. Даже сейчас, в присутствии королевы, она боялась не столько самого насилия, сколько той жестокости, которая предшествовала ему. Её страх был глубок и всеобъемлющ, он пропитал каждую клеточку её тела, каждую мысль. Осознание того, что Лира боялась побоев больше, чем самого насилия, потрясло её до основания. Вчерашняя ночь, которую она пыталась оправдать простым возбуждением после боя, теперь предстала перед ней в совершенно ином свете — как акт жестокости, пусть и не сравнимый с тем, что пережила Лира раньше. –Тебе есть куда вернуться Лира? Я могу вернуть тебя на Север. — Сказала Алия Лира с трудом сглотнула, пытаясь справиться с подступившими слезами. — Нет, — прошептала она, — нет… моя семья… они все мертвы. Деревни… её больше нет. Огонь… забрал всё. – Голос Лиры дрожал, каждое слово отдавалось болью в её сердце. Королева слушала молча, её взгляд был задумчивым. В шатре повисла тяжёлая тишина. Наконец, королева поднялась. Её движения были плавными и уверенными. — У нас два варианта… ты рабыня, поэтому я могу отправить тебя на рынок рабов… Или могу забрать тебя к себе во дворец как трофей, что ты выберешь? Она смотрела на Лиру, и в её взгляде, помимо привычной холодности, промелькнуло что-то похожее на… интерес? В ней было что-то, что зацепило королеву, что-то, что заставило её предложить этот странный выбор. Она понимала, что Лира, скорее всего, выберет меньшее из двух зол, но ей было важно услышать это от неё самой. Лира подняла взгляд на королеву. В её глазах не было ни слёз, ни мольбы.Лишь бездонная, ледяная пустота отчаяния, пустота, которая задела королеву больше, чем любые крики или слезы. В этой пустоте читалось полное отсутствие надежды, принятие своей участи, какой бы она ни была. — Дворец… — едва слышно прошептала Лира. Лира понимала, что рынок рабов — это лотерея, где выигрыш равен лишь отсрочке приговора. Там её могли купить для самых низменных целей, превратить в игрушку для утех, сломать окончательно. Она, северянка, знала, что её красота — это проклятие, которое обрекает её на роль живого товара, предназначенного лишь для удовлетворения чужих похотей. То, что произошло с ней в шатре королевы, было ужасно, но в её сознании уже промелькнула мысль, что могло быть и хуже. Гораздо хуже. И выбор между известным злом и неизвестным, но потенциально ещё более страшным, был очевиден. Лира уже потеряла всё: дом, семью, свободу. Теперь её ждала новая, неизвестная участь. Дворец… это слово звучало для неё как эхо из другого мира, мира, где она никогда не была и куда никогда не стремилась. Но в этом мире, где царила жестокость и насилие, выбор был невелик. Дворец, как бы страшно это ни звучало, казался меньшим из двух зол, последней соломинкой, за которую можно ухватиться, чтобы не утонуть в пучине отчаяния. В её душе не осталось места для надежды. В тот момент, когда Лира произнесла это тихое, обречённое «Дворец…», в её голове пронеслась целая буря мыслей, воспоминаний и страхов. Что могло быть страшнее того, что она уже пережила? Этот вопрос эхом отдавался в её сознании, не находя ответа, но порождая новые, ещё более мрачные предположения. Её прежняя хозяйка… воспоминания о них были словно клейма, выжженные на её душе. Она помнила грубые руки, пьяные крики, унизительные взгляды. Помнила холод каменного пола под босыми ногами, когда её, раздетую, выставляли перед гостями, как диковинную зверушку. Помнила липкий страх, сковывающий всё тело, когда её предлагали этим похотливым взглядам, как лакомый кусок в обмен на деньги или вещи. И что ждёт её во дворце? Разве будет иначе? Разве королева, эта могущественная и холодная женщина, будет относиться к ней с большей милостью? Разве не повторится этот кошмар? Её снова будут заставлять танцевать обнажённой под пьяные возгласы, чувствуя, как по её коже ползут чужие, похотливые взгляды? Её снова будут предлагать гостям, как… как вещь? Да, это будет насилие. Другого она и не ждала. Но… в памяти внезапно всплыло воспоминание о вчерашней ночи. Королева… она не била её.Не била. Это простое, казалось бы, наблюдение вдруг стало лучом света в этой тьме. Среди всех ужасов, которые ей довелось пережить, это было… исключением. Неожиданным, почти невероятным. Вспоминая хозяйку Элиану, Лира не могла припомнить ни одного случая, чтобы насилие не сопровождалось физической болью. Побои были неотъемлемой частью унижения. А здесь… здесь этого не было.Пока. Именно это «пока» и терзало её больше всего. А вдруг дальше будет хуже? Но, взвесив все «за» и «против», Лира пришла к горькому, но единственно возможному выводу: если не сопротивляться, если покориться, если стать тенью, бессловесной куклой, то, возможно… возможно, удастся избежать побоев. Это была её единственная защита, её единственное оружие в этом мире жестокости — безропотное подчинение. И то, что королева вчера не подняла на неё руку, давало слабую, но всё же надежду на то, что этот способ сработает и на этот раз. Именно это понимание, этот горький, выстраданный вывод, заставил её произнести это тихое, обречённое «Дворец…». Это был выбор не между двумя возможностями, а выбор между двумя видами страдания. Выбор, сделанный не сердцем, а инстинктом самосохранения, инстинктом, который, казалось, был единственным, что у неё осталось. В этот момент Лира чувствовала себя не человеком, принимающим решение, а загнанным в угол зверем, который выбирает между двумя ловушками, надеясь, что одна из них окажется менее болезненной.

***

Королева проследила, чтобы Лира хоть немного поела, а затем сказала девушке чтобы та провела этот день в постели. Лире помогли переодетая и лечь в кровать. На неё надели простую хлопковую рубашку в которой Лира почувствовала себя намного спокойнее. Девушка снова задремала, её тело пережившее избиения прошлой хозяйки, кошмар захвата деревни, и насилие — требовало покоя… Где то к середине дня Лира проснулась, королева сидела за большим столом разбирая какие то бумаги. Заметив что Лира проснулась она подошла к ложу и сказала… — Сними рубашку, Лира, — Эти слова прозвучали для Лиры как приговор, отозвавшись в измученной душе леденящим ужасом. Каждое слово королевы, каждое её движение, даже взгляд, брошенный в сторону Лиры, отзывались эхом пережитого насилия. Ожидание неизбежного нависло над ней, парализуя волю. С тяжёлым сердцем, сжимаясь от внутреннего холода, Лира села и повиновалась. Пальцы, дрожащие от страха и слабости, неумело развязывали завязки, и она стянула с себя рубашку в которой ей было так уютно… Лира легла на ложе так, как её обычно заставляла старая хозяйка. Её ноги были слегка разведены, а руки она завела за голову. Готовая к насилию, она ждала… ждала прикосновения, от которого содрогалось всё её существо. Но, к её изумлению, ничего не произошло. Королева какое-то время наблюдала за лежащей перед ней обнажённой девушкой и за её готовностью к подчинению. Но прошло несколько мгновений, но ничего не происходило. Лира, сбитая с толку, не смела даже вздохнуть. Она украдкой взглянула на королеву. Та стояла, молча наблюдая за ней и помешивая мазь. Наконец королева нарушила молчание: — Нет, дитя, сядь, надо нанести новую порцию мази… — сказала королева. Лира подчинилась не понимая до конца что происходит. Королева, склонившись, осторожно размотала бинты, обнажив сильный ушиб на животе Лиры — ушиб, причинённый девушке в тот момент, когда её бросили поперёк седла. Алия осторожно обрабатывала ушиб, болезненно отозвавшийся на каждое прикосновение, и следы от верёвок, глубоко врезавшиеся в нежную кожу. Прикосновения были лёгкими, почти невесомыми. Королева явно имела дар к целительству. Холодная мазь, пахнущая горькими травами, коснулась кожи, принося облегчение. Алия смогла получше рассмотреть старые шрамы на теле девушки, её явно пороли, избивали и мучили у прежней хозяйки. Лира невольно вздрогнула от непривычной заботы, от этого контраста с грубым насилием, к которому она привыкла. Она была удивлена, что от неё не требуют выполнения «обязанностей» рабыни. Это было настолько неожиданно, что пугало не меньше, чем само насилие. Закончив, королева снова надела на Лиру рубашку и просто сказала: — Отдыхай. Завтра мы выдвинемся в путь, надо, чтобы ты набралась сил, и надеюсь, эта мазь поможет хоть немного залечить ушиб. Лира, повинуясь словам Алии, опустилась на подушку. Королева занялась своими делами: то склонялась над картами, расстеленными на походном столе, то выходила из шатра, отдавая чёткие, отрывистые приказы о снятии лагеря и подготовке к возвращению. В её отсутствие возле Лиры неотступно находилась молчаливая служанка. Лира то проваливалась в беспокойный сон, то приходила в себя. Служанка, бесшумная, как тень, подносила ей немного еды и питье, и Лира, повинуясь её безмолвным жестам, делала несколько глотков, после чего снова погружалась в забытье. В полудрёме она видела королеву, её силуэт, окутанный полумраком шатра, и каждый раз внутренне сжималась, ожидая… ожидание, которое не оправдывалось. Девушка спала беспокойно, её сон был похож на зыбкое болото: она то проваливалась в тягучее забытье, то резко вздрагивала и просыпалась, словно от внезапного удара. В такие моменты королева подходила ближе, осторожно касалась её лба, проверяя, нет ли жара. Королева не требовала от неё ничего. Лишь подходила время от времени, касаясь её лба тыльной стороной ладони, проверяя, нет ли жара. В какой-то момент Алие показалось, что кожа Лиры стала горячей. Беспокойство зашевелилось в её душе, и она снова вызвала лекаря. Мириам, бегло осмотрев девушку, покачала головой. — Жар есть, Ваше Величество, — подтвердила она, — но, скорее всего, это от сильного нервного потрясения. Вчерашний день стал для неё страшным испытанием. Захват и уничтожение деревни, и… — лекарь запнулась, бросив быстрый взгляд на королеву, — … и то, что произошло здесь, в вашем шатре. Всё это, безусловно, наложило отпечаток. Её тело и разум пережили огромный стресс. Алия отвела взгляд. Слова лекаря, хотя и произнесённые сдержанно, словно эхом отозвались в её сознании, напоминая о её собственной жестокости. — Что вы можете сделать? — спросила королева, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. — Я дам ей настойку из успокаивающих трав, — ответила Мириам, доставая из своей сумки небольшой флакон. — Это поможет ей успокоиться и немного снизит жар. Ей нужен покой и время, чтобы прийти в себя. Лекарь отмерила несколько капель настойки в небольшой кубок с водой и, приподняв Лире голову, дала ей выпить. Девушка выпила настойку не сопротивляясь, с пустым, отрешённым взглядом. После этого она снова закрыла глаза и тут же провалилась в сон. Мириам, закончив, повернулась к Алие. — Следите за ней, Ваше Величество, — сказала она. — Если жар усилится или появятся другие симптомы, позовите меня немедленно. Алия кивнула, провожая лекаря взглядом. Она снова посмотрела на Лиру. Её лицо, даже во сне, выражало глубокую скорбь и страдание. Вечером, когда сумерки сгустились над лагерем, королева снова подошла к Лире.С Лиры рубашку больше не снимали, а только поднимали ее край получая доступ к ушибленному месту. С осторожностью Алия сменила повязки, каждое её движение было осторожным, чтобы не причинить лишней боли. Под её пальцами боль от ушиба и рубцы от верёвок утихали и успокаивались. На ночь, перед тем как погасить свечи, королева в последний раз сменила повязки и произнесла тихим, но твёрдым голосом: — Спи Лира. Завтра мы снимаемся с лагеря и возвращаемся в замок — Лира, измученная, закрыла глаза, погружаясь в сон, который на этот раз был чуть более спокойным, чем прежде.