Миниатюра

Дебют – начало шахматной партии,

имеющее целью скорейшую мобилизацию

(развитие, развёртывание) сил.

В воздухе – запах чего-то потустороннего. Он мягко переплетается с нотками ладана, жасмина и чёрного чая. Билл специально нашёл в памяти Форда это сочетание. Оно казалось приятным. Оно казалось уютным. Та самая атмосфера, что должна располагать к изучению нового. Вокруг – бескрайний простор космоса, переливающийся всеми цветами, некоторые из которых никогда не понять человеку. Таким же бескрайним казался и чужой разум. Каждая его грань, каждый уголок, словно в нём осталось ещё хоть что-то, что демон не узнал, была дороже алмаза. Стэнфорд Пайнс был полезной находкой, терять которую не было желания. Иллюзия не только вокруг них. Иллюзия – сам образ Сайфера. Между ними – шахматная доска. Почти иронично, если бы партия, что они разыгрывали, была честной. Только вот что нынешняя, что та, которую они начали несколько месяцев назад, когда Форд призвал Билла, была отнюдь не в пользу учёного. Демон смешливо щурит единственный глаз. Устраивается удобнее в кресле, таком же иллюзорном, как и всё происходящее внутри чужого разума, и передвигает фигуру вперёд, съедая чужого коня. Тот исчезает с поля с криком, больше похожим на человеческую агонию. Сайфер смеется, и этот звук тихим перезвоном острых граней отражается в сознании Форда. Стэнфорд только недавно перестал рассматривать окружающие их звезды, так и не сумев отыскать знакомые группы галактик. Вопрос о том, был ли этот космос из другого измерения, так и вертелся на языке, но парень всё не находил повода его задать. Запах чая, отдаленно напоминающий о доме, мешается с чем-то незнакомым, что никак не уловить, и это второй, но далеко не последний вопрос, ответ на который хочется узнать у Билла Сайфера. Третьим вопросом – как тот вновь и вновь обыгрывает Форда в шахматы. Будто бы ходы демон продумывает на сотню вперед, или не продумывает вообще. Предугадать следующий шаг его Музы, кажется, просто невозможно. Парень трёт глаза, снова упирая взгляд в парящую между ними доску, чувствуя некоторую вину за мучительную смерть своей фигуры. С другой стороны, это всего лишь игра, так ведь? – Ой-ёй, шестопал, в этот раз не в твою пользу, – словно всё происходящее вообще хоть когда-то было в пользу Пайнса. Словно те знания, что Билл “дарил”, могли перекрыть тот кошмар, что ждал Форда в будущем, – Тебе стоит быть внимательней. Мне кажется, что ты слишком рассеян. Они отвлеклись лишь на немного – пара минут на то, чтобы дать Форду передохнуть прежде, чем вновь приняться за изучение. У Билла на него были не просто большие планы – огромные. – Немного рассеян, ты прав, как всегда, – не лесть, но констатация факта, – но не думай, что я не возьму реванш. Пешка делает ход, закрывая собой подступы к королю. Временная мера, которая хоть немного отсрочивает поражение. Но Стэнфорд Пайнс был из тех людей, кого только подстёгивали поражения, а потому он вновь и вновь возвращался к шахматной доске с энтузиазмом и упорством, присущим только учёным. В воздухе плывёт блюдце с чашкой, и Сайфер перехватывает его пальцами, подтягивает к себе, чтобы отпить. Запах чая – такой же фантомный, словно что-то, что разуму человека никогда не понять. На дне вертикального зрачка – тщательно скрываемое раздражение. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы выстроить образ Музы, слишком много контроля над собой, чтобы подобраться к Форду достаточно близко, и терять время впустую не было никакого желания. – Не поделишься, что не так? Мне казалось, что у нас достаточно времени сегодня. Парень только поджимает губы, вспоминая, что "не так", и не зная, с чего начать. Стоило ожидать, что Билл заметит. Он был в его разуме, почти частью его, и знал все секреты, видел все воспоминания, которые захотел увидеть. Это цена тех знаний, которыми одаривал его Билл. И Форд готов её заплатить. – Ты, должно быть, помнишь моего... Друга и коллегу, который помогает с нашим проектом. Фиддлфорд, – пальцы крепко вцепляются в парящую рядом чашку, и ученый рассеянно вглядывается в её дно, будто ища какой-то ответ в невидимых чаинках, – он немного обеспокоен нашим союзом и твоей помощью. Его, наверное, можно было понять – смотреть, как Форд закапывается в чертежах, почти не спит и бредит своей идеей, другими измерениями... У любого бы вызвало беспокойство. Тем более у Фиддлфорда. Они были близки ещё со времен обучения, до такой степени, что всё ещё пытались неловко встречаться. Для двух людей науки это сложно, как показала практика. Потому что Форд всегда выбирал работу, а не отношения. В воздухе – безумие, тщательно скрытое под маской радушия. Оно мешается с чужим разумом, пропитывает его насквозь, пока Форд сам того не замечает. И внутри чужой головы Биллу вполне уютно. Его пригласили, и это приглашение стало тем решающим ходом в их партии, что раз за разом гарантировало поражение учёного. Ещё одна фигура исчезает с шахматной доски, и во взгляде Билла – острые искры раздражения, также тщательно скрываемые, как и собственная гнилая суть. Он помнил Фиддлфорда. Тот постоянно вертелся около Пайнса и помогал, хотя Сайферу казалось, что от того больше вреда, нежели пользы. Делиться знаниями с “другом своего Творца” он был не намерен, слишком велика вероятность, что что-то пойдёт не так, а это означало, что портал не будет завершён. То самое завершение партии, что Билл не мог допустить. С той стороны – безумие, которого ему так не хватало в измерении Пайнса. В нём было слишком… Спокойно, слишком скучно. И эта скука разъедала демона изнутри, вновь и вновь вынуждая вгонять себя в грани, куда менее приятные, чем собственные три угла. У Форда же граней куда больше. И каждую из них хочется изучить, провернуть и использовать. Взгляд парня становится мягче, когда он вновь поднимает его на Билла. Вот, кто никогда не упрекнет его за излишнюю увлеченность и всегда вдохновит. Форд чувствовал между ними эту связь, эту почти безумную жажду творить, разделенную на двоих. Что-то, до сих пор не испытанное, от чего так трепещет сердце. – Не беспокойся об этом, он перегорит и успокоится, так уже было, – парень неловко откашливается, – он нам не помешает. – Привязанности мешают, – Билл говорит спокойно, опускает взгляд, смотря на плавающие чаинки, и в ответ они смотрят на него своими маленькими глазками, такими же безумными, – Они тянут нас назад, словно якоря. С внутренней стороны века – собственное измерение, горящее синим пламенем. Будь у демона рот, он бы не удержался от улыбки. Все привязанности, что были у него, давно стёрты. От них не осталось даже звёздной пыли, что сейчас летает вокруг них маленькими треугольными осколками. Окружающий космос начинает давить на плечи, казаться неуютным и холодным, каким он и должен быть. Мысль о том, что эта привязанность тоже ему мешает, неприятно царапает – семья далеко, и, может быть, и вспоминает о Форде только на Рождество, когда отправляет открытки, и Макгакет был и остается его единственным близким человеком здесь. Они через многое прошли вместе, но теперь... Что если он и правда будет препятствовать достижению его цели? Их цели. Стэнфорд встряхивает головой, прогоняя странные навязчивые мысли. Смеётся неловко: – Без привязанностей человеку сложно. Как бы парень не засиживался за чертежами, всегда приятно было вернуться из мира формул и расчетов к кому-то, чувствовать рядом другого живого человека. Иногда в подвале хижины ему этого не хватало, пускай чужое беспокойство и приводило к ссорам. Сайфер переводит взгляд обратно на учёного, и в нём – спокойный расчет, словно Форд лишь одна из фигур, что стоит на шахматной доске. Только вот жертвовать этой фигурой было бы глупо. – Уверен, что не помешает? Потому что на грани слуха – чужой обеспокоенный голос, словно эхо далёкого космоса. Голос того, кого Сайфер с радостью бы лишил зубов, появись у него возможность. Форд отпивает чай из своей чашки, смакуя вкус: он будто бы сладкий, или кислый, или горький – не понять, как и всё во снах. Парень поднимает растерянный взгляд на Музу, неловко мнётся: – Думаешь, помешает? Мы неплохо работаем вместе, но, – Форд смеётся, но скорее чтобы скрыть дискомфорт, – он говорит, что ты меня используешь. Глупости, если честно, мне кажется, он просто ревнует. Почему-то произносить что-то плохое о Билле вслух неприятно, боязно почти, будто бы демон может обидеться или утратить благосклонность к своему Творцу. Чужие слова раздражают, они вызывают дискомфорт, вновь и вновь вынуждая искать в идеальном плане прорехи. Люди слишком глупы. Их разум недостаточно развит, чтобы понять, насколько социальные контакты мешают развитию. И это заставляет Билла злиться. Он сжимает пальцы на чашке, и от того космос вокруг идёт волнами: темнеет, теряя свои яркие краски, сыпется, словно идущая рябью картинка на экране телевизора. Хочется решить эту проблему так, как он привык. Хочется вывернуть Фиддлфорда наизнанку, заставить смотреть на собственные кишки… Но Билл загнан в грани чужой реальности, и его силы ограничены настолько, что хочется разорвать эти грани по швам. Он щурит глаз, слушая чужие оправдания. То, что Форд сам себе вбил в голову, словно нерадивый ребёнок, цепляющийся за подол своей матери в страхе потеряться в толпе. Этот подол надо было отрезать или сломать ребёнку пальцы, чтобы он осознал, что держаться за него постоянно не выйдет. – Мне нужен совет, Билл, – парень решается, отпустив пустую чашку в плаванье, и делает следующий ход, – я понимаю, что человеческие чувства тебе непонятны, может, но спрашивать больше не у кого. – Тебе стоит поговорить с ним, – ещё одна фигура движется на доске, и до чужого короля не так далеко – пара шагов и поставишь мат, в очередной раз завершая партию победой демона, – объяснить важность нашего исследования. Думаю, он должен понять, что приоритеты немного сместились. Не просто сместились, они поменялись орбитами, и теперь в жизни Форда должно быть одно-единственное Солнце, чьи лучи могли обжечь, посмотри ты на него неправильно. Сайфер отталкивает чашку, и она повисает в воздухе, словно маленькая звёздочка. Такая же неправильная, как и иллюзия вокруг. – Если не поймёт… Ты откажешься от нашей цели? На секунду, только на секунду, в голосе Билла проскальзывает звон битого стекла. Пространство вокруг сужается и расширяется, будто Форд оказался внутри медленно дышащего организма, и звезды помигивают сотнями глаз, пока тот единственный, что напротив, принадлежащий Биллу, смотрит прямо и ровно. Это пугает, как пугают любые кошмары – страшные, пока ты их видишь, но нелепые по пробуждению. Форд озирается, ощутимо напрягаясь, но ничего не говорит. Потому как сейчас нелепым это не кажется. Форд упирает взгляд в доску, быстро прикидывая свои следующие ходы. Его положение оставляет желать лучшего. Ход ладьей, как отвлекающий манёвр. – Я постараюсь объяснить, но он меня не слушает, кажется. Его пугает моя увлеченность, – как и порой сверкающие желтым глаза, – но я поговорю еще раз, обязательно. Чашка в пальцах Форда идет мелкими трещинами, и парень спешно её отпускает. В отличие от той, что была в руках Билла, эта падает, разбиваясь о невидимый пол с хрустальным звоном. Осколки разлетаются в стороны маленькими звездочками или хвостатыми кометами. Парень поднимает взгляд, растерянный и почти несчастный. – Это дело всей моей жизни, я не могу бросить его из-за такого... Из-за этого. Не после всего, что узнал. Сохранить крупицы спокойствия крайне сложно. Билл цепляется за них, как цепляются люди за свои привязанности, и это, наверное, глупо. Только вот его план требовал безоговорочной веры Форда, и тот вряд ли будет в восторге от того, что весь образ Музы соткан из лжи. – Не всем дано понять насколько наше дело важно, – он ведёт взглядом по доске, жмурится чуть, забавляясь попытке Форда обмануть его. Отвлечь от самого главного. От сути их разговора и от игры. Только вот разум Стэнфорда Пайнса не настолько обширен, чтобы заметить самую суть – каждая партия, что они начинают, проиграна заранее. Пальцы передвигают очередную фигуру на доске, и Сайфер издаёт довольный смешок, он отражается от холодного неуютного космоса безумным эхом, – шах и мат, шестопал. Я говорил, что тебе стоит быть внимательнее. Что ему стоит посвятить всего себя их делу, а не отвлекаться на вещи, что совершенно не имеют значения. На вещи, которые не стоят даже того, чтобы Билл о них задумывался или слышал. Форд просто надеется, что его не поставят перед выбором. Не понимая, что уже поставлен. Не понимая, что выбор уже сделан. – Если сейчас проснусь, сразу пойду к нему. Это не побег, но внезапно в собственном сне становится неуютно. Форд слишком сильно боится разочаровать, расстроить, потому что мнение его Музы за короткий срок стало слишком важным. Главным, но, пока что, не единственным. Звёзды вокруг них улыбаются, и Билл смотрит на растерянного и разбитого Форда также смешливо. Ставит его перед выбором без слов. Подталкивает вперёд, как фигуру на шахматном поле, что должна съесть другую. Картинка вокруг них идёт рябью, мерцает, словно мираж, такой же ненастоящий, как и их сотрудничество, бывшее лишь эксплуатацией. Звёзды затухают, теряются в серости, в которой тонет и сам Сайфер, исчезая из чужого сна. Остаётся лишь голос, звучащий прямо в голове, проникающий под самую кожу: – Просыпайся, Форд. Пора вставать.

***

Пробуждение едва ли можно назвать приятным. Форд вздрагивает, подрываясь, пытается проморгаться. Он уснул за рабочим столом, уткнувшись в ладони. Спину ломит, как и шею, и парень кое-как встает со стула, морщась. Настенные часы показывают три, но Форд не уверен, дня или ночи. Сны, насылаемые Биллом, легко изворачивают ощущение времени: они могут уместить несколько часов в пару минут и растянуть полчаса на сутки. Парень трет лицо, чувствует холодную испарину на лбу. Как после кошмара. Чего он успел так испугаться? Возможно, предстоящего разговора. Морока сна спадает окончательно, оголяя перед парнем жесткие грани реальности. Если Фиддлфорд не решил сходить перекусить или проведать бункер, то должен быть в хижине наверху. Под ногами скрипят старые половицы, проседая под весом шагов, слишком громко, слишком обличающе, Форд крадется, будто вор в чужом доме. Тусклый свет пасмурного дня льется из окна, и парень замирает в дверях, вглядываясь в лесную чащу. Собираясь с мыслями. С ветки тяжело срывается птица, несколькими взмахами легко набирая высоту. Он следит за её полётом с некоторой тоской. Всё просто – они просто еще раз обсудят исследование, Форд приведёт аргументы, новые, против которых не поспоришь, и они снова смогут работать вместе, общаться... Терять то, что между ними есть, не хочется от слова совсем. Внутри хижины неуютно. Она давит на плечи затхлостью и пылью. В ней сложно дышать. Раньше Фиддлфорду здесь нравилось. Это место казалось чем-то уютным и приятным. Их небольшое комфортное пространство, где рождались новые идеи. Где чертежи были расписаны общим почерком. Парень сидит за столом, склонившись настолько низко, насколько может. Под пальцами – карандаш, что вот-вот сломается от напряжения. Думать рационально сложно. Мысли мешаются в бессмысленный поток, из которого не выцепить ни одной формулы или теоремы. Ему кажется, что всё, что он знал не нужно. Он сам не нужен. Какой смысл, если Форд и так неплохо справляется? Тот снова ушёл. И Фиддлфорд больше не чувствовал себя партнёром. Не важно, в каком смысле, партнёром в исследовании или в отношениях. Правда, страшнее было другое. Страшнее не ощущение ненужности, а то, что творилось с Фордом. Они были знакомы достаточно давно, чтобы Макгакет понимал, что то, что происходит сейчас ненормально. Что то, насколько Пайнс погрузился в эту идею с порталом, губительно. Старинные настенные часы, хлам, который остался здесь от прошлых хозяев, пронзительно бьют полчаса, каждым ударом, насмешливо "время вышло, время вышло". Форд вздрагивает, проходит в комнату, замечая знакомую светлую макушку за рабочим столом. Кашляет неловко, коротко стучит костяшками о косяк двери, уведомляя о своем присутствии. – У нас не осталось чего перекусить? Попытка оттянуть неизбежное, слишком необходимая сейчас. Форд не трус, но всё ещё плох во всем, что касается отношений между людьми. Фиддлфорд вздрагивает от стука. Карандаш ломается в пальцах на две части и, наверное, также разломились и их отношения в один момент. Учёный поворачивается на стуле, и страшнее всего для него увидеть не знакомые глаза, а ненормально жёлтые, с вертикальным зрачком. Страшнее всего перестать видеть Форда. – Ты опять разговаривал с ним? Вот так, без увиливаний, без попыток найти другое решение сложной задачи. Фиддлфорд устал вновь и вновь биться над теоремой, у которой нет доказательств. Легче было стереть все записи и начать сначала. Внутри хижины холодно. И он не уверен, что когда-либо в ней снова будет тепло. Неловкая улыбка тут же сползает с лица Форда. Парень неуютно ёжится. Тихо, сквозь поджатые губы, в попытке защититься или обвинить: – Мы уже обсуждали это. Половицы скрипят под ногами, пока Форд переминается с ноги на ногу, стоило бы их поменять, наверное. Он не сокращает расстояние, не подходит ближе, и кажется, будто между ними разверзается пропасть. Вдох-выдох. – Я хотел поговорить. Насчёт этого всего. Форд не боится, но говорить тяжело. Потому что не покидает ощущение, что это предверие конца. Видимо, он слишком мало спал. Они прошли вместе и не через такое, вместе учились, засиживаясь допоздна, вместе рванули по следам аномалий в леса Орегона, их не рассорит очередная глупость. Мысль спотыкается здесь, потому как называть Билла глупостью ощущается почти как богохульство. Что странно, ведь Форд был учёным и атеистом, не знакомым с трепетом перед высшими существами. Перед глазами ровные линии, три угла и смотрящий прямо в суть единственный глаз. Совершенная симметрия. В ушах звоном стекла – чужой голос. "Ты откажешься от нашей цели?" – Я не могу отказаться от нашей цели, Фиддлфорд, не после того, что мы уже успели сделать. Ты просто не понимаешь, насколько это важно. Это порог нового открытия, и твоё беспокойство нам мешает. Потому давай решим сейчас, хочешь ли ты оставаться здесь и помогать мне. Слова рождаются в голове сами, цепляются друг за друга в длинную цепочку, и Форд сам себе удивляется, ведь он никогда не отличался красноречием. – Не заставляй меня выбирать между тобой и работой. "Потому что тебе не понравится ответ" Потому что выбор уже сделан. Между ними – совместные посиделки в библиотеке кампуса, неловкие прогулки и разделенная на двоих страсть к изучению нового. Фиддфорд смотрит на человека перед собой и не понимает в какой момент из партнёров они вновь стали незнакомцами. В полутьме комнаты ему мерещатся жёлтые глаза на чужом лице. Холодные и безумные. И это пугает настолько, что он поднимается со стула, пытается найти хоть одну переменную, за которую можно зацепиться. Ту, которая позволит решить уравнение иначе, не вырезая из него их связь. Только вот между ними теперь не просто пропасть. Между ними – потустороннее создание, с которым тягаться Макгакету не по силам. Настенные часы отсчитывают секунды. И таким же отсчетом – таймер его терпения. Усталость давит на плечи пылью хижины, недомолвками, которых между ними стало слишком много, и словами, что оседают на коже такой же пылью. В ней Фиддлфорд задыхается. Они оба уже сделали выбор, но почему-то произнести это вслух всё равно невероятно сложно. Фиддлфорд поджимает губы. И почему-то собственный голос доносится до него словно из-под воды. – Я останусь. Но только в качестве твоего коллеги по исследованию. Потому что соревноваться за внимание с божеством невозможно. Потому что Фиддлфорд видит в чужих глаза то, что Стэнфорд сам пока не осознает. Обожание. И направлено оно, увы, не на него. А на того, чьи изображения он видел в записях Пайнса. Три ровных угла и один глаз, простая геометрия, не вызывающая никакого трепета. Чужие слова ранят куда сильнее, чем Стэнфорд предполагал. Парень отшатывается, как от удара, но нужные слова застревают в глотке комом. Он должен был знать, что однажды это случится. Что у каждого человека есть предел. Время растягивается, секунды отщелкиваются тихим тиканьем часов. Кажется, Форд забывает дышать. Фиддлфорд отходит к столу, пальцами цепляется за бумаги. Собственные записи, сделанные впопыхах. Плечи почему-то трясутся. – Я соберу вещи и найду дом для съема. Нам не стоит видеться некоторое время, я думаю. Потому что он не выдержит, если снова повернётся и увидит светящуюся ярко-жёлтым радужку. Потому что в хижине для него больше нет места также, как и в чужом сердце. Форд тянет ладонь, непонятно, пытаясь ли положить её на плечо или перехватить руку – неловкое и скованное движение, которое обрубается на середине, будто между ними и правда пропасть. Они в разных мирах теперь. Мир Форда сверкает золотом и ровными геометрическими линиями, в нём правит единственный Бог. В нём нет места другим привязанностям теперь. Нет места Фиддлфорду. Хочется хоть что-то исправить, сказать то, что вернет всё назад, одну волшебную фразу, которая, как в сказках, обернёт время вспять и склеит разбитое. Но в голове пусто. В голове звоном другого, потустороннего голоса только одно. "Наша цель." Слишком отчетливо, и в глаза будто песка насыпали, так бывает после того, как Билл долгое время у руля его тела – он совсем забывает моргать. – Значит, так ты решил. Хорошо. Комнатка становится еще меньше, давит на плечи тяжестью решения. Хижина впервые кажется неуютной, затхлой, как помещение, в котором давно никто не живёт. – Знай, я старался для нас. Я пытался. Голос захлебывается, падает до шепота. Они оба знают, что это ложь. Форд не хочет видеть, как его теперь-просто-коллега собирает вещи. Он хватает свою куртку с крючка у двери и почти выбегает на улицу, задыхаясь от морозного воздуха. Ему нужно подумать. Оказаться где угодно, только не здесь.

***

В бункере тихо и тепло, как в норе – и это успокаивает. Нет шума бесперебойников и трансформаторов, нет скрипа старых половиц. Собственные шаги глушатся о земляной пол. Форд заваливается на кровать, сложенную из поддонов. Поверх накиданы одеяла и подушки, и это едва ли сильно удобно, но выбирать не приходится. В нос забивается запах пыли и затхлости – парень редко оставался здесь надолго. Форд думает о системе вентиляции, о том, что пора перебрать бумаги и фолианты. Обо всём кроме того, о чем подумать нужно. Парень моргает, трёт глаза, не понимая, почему на пальцах остается влага. Он не плакал, кажется, с того момента, как уехал из дома. Сон подкрадывается незаметно, накрывает тяжелым и душным одеялом, зажигая перед глазами обрывочные и тревожные картинки. Круговертью снов – серые, мрачные изображения, слишком сильно похожие на то, что скрывается за порталом. Обрывки того, что видеть не положено, смешанные в жуткий коктейль вместе с чужими переживаниями. То, что хочется впитать. То, что хочется увидеть вновь. Картинка меняется, словно кто-то переключил канал на телевизоре. Серость сменяется яркими красками космоса, ненормальными для человеческого восприятия, но столь завораживающими, что невозможно оторвать взгляд. Привычное им двоим изображение, комфортное и уютное. То самое место, куда хочется возвращаться вновь и вновь. Их мир, созданный из иллюзий. Билл сидит в кресле, как всегда. Что-то, как нерушимая константа, не меняется. В пальцах – всё то же блюдце с чашкой, от которой пахнет ароматным чаем. Да только вот взгляд, которым он одаривает Форда, другой. Внимательный, острый. Словно единственная мягкая грань в демоне заострилась, стоило только Форду попытаться сойти с шахматной доски. Превратиться из пешки в ферзя. Момент, когда в его сне, наконец, появляется Муза, сложно пропустить. Ещё до того, как Форд видит знакомые космические пейзажи, сверкающие звезды и шахматную доску, в голове тревожно щелкает ощущение присутствия. Постороннего наблюдателя, проникшего в разум. Поначалу это пугало, но сейчас парень чувствует, как успокаивается, понимая, что не один теперь, что его разум не сожрет себя в непонятном ощущении вины. Форд смотрит на знакомую фигуру устало и загнанно, слишком вымотанный, слишком расстроенный для того, чтобы радоваться появлению демона. Теперь тот для него и правда единственное близкое существо здесь. Сайфер поднимается с кресла, повисает в воздухе. Рядом разбивается на осколки чайное блюдце, рассыпается также, как терпение, которого у демона и так было мало. Вот только вновь и вновь приходится вгонять себя в грани, чтобы та связь, что образовалась между ними, не рассыпалась звёздной пылью. Он подплывает к Форду, жмурится чуть, замечая на чужих щеках влажные дорожки. Это не должно так сильно волновать, но внутри трёх граней довольство. Он уже знает какой выбор сделал Форд, но всё равно тянется маленькими ладонями к чужому лицу, вынуждая смотреть только на себя. – Ты поговорил с Фиддлфордом? Эмоции не ослабевают во сне, как должны были, всё также захлестывая Форда с головой, грозясь вот-вот утопить. Это не должно волновать так сильно, это всего лишь не очень приятное расставание, но ощущается оно, как потеря чего-то дорого, ценность которого ты понял слишком поздно. Парень вздрагивает, наблюдая, как разлетаются осколки, постепенно замедляясь, становясь еще одними крупинками-звёздами. Он склоняет голову к чужой ладони, чувствуя исходящее от неё успокаивающее тепло, и в непонятном порыве накрывает её своей. – Я поговорил, – голос не дрожит, но звучит бесцветно и передавлено, – мне кажется, я всё испортил, Билл. Парень прикрывает глаза, жмурится, будто от боли. Говорить вслух сложнее, чем думать, сон начинает тускнеть, краски съедаются царящей в разуме подавленностью. Кто же знал, что правильное решение – это настолько тяжело? Единственный глаз смотрит цепко, остро, проникая в самую суть, и видит то, что хочет видеть. Надлом. От Форда откололось что-то невероятно важное. Что-то, что удерживало остатки здравого смысла, которые могли бы ему подсказать, кем на самом деле является его Муза. Не осталось ничего, что могло бы им помешать, и демон довольно жмурится, чувствуя, как отчаянно Пайнс прижимает его небольшую ладонь своей. Пальцы нежно ведут по щеке, даря незамысловатую ласку. Так гладят щенков, которые выучили новую команду. Или выбросили ненужную вещь из своих зубов. Форд отказался от единственной привязанности, что могла бы ему помочь посмотреть на ситуацию ясно. Вокруг них серость, но Билл перед ним невероятно яркий. Его грани переливаются золотом, а голос – мягкая патока безумия, проникающая в разум всё сильнее. Сайфер кладёт вторую ладонь на чужие волосы, мягко зарывается в пряди, заправляя их назад. Взгляд – такой же нежный, ласковый, как и прикосновения. Единственная мягкая грань, о которую невозможно порезаться. Даже если она иллюзорна. – Ты ничего не испортил, Форди, – внутри горит довольство, оно светится мягким жёлтым светом, словно Сайфер остается единственной звездой в этом холодном космосе сознания, – Ты поступил правильно, мой Творец. Со временем ты поймёшь это. Потому что времени на слёзы у них нет. Даже если Сайфер хотел бы попробовать их на вкус. Даже если это мгновение, когда Форд отказался от всех ради Билла, хочется продлить навечно. – Всё будет хорошо. Я обещаю. Даже если это “хорошо” Форду не понравится. Внутри теплом расцветает чувство, колеблется слабым отблеском золота, и Форд цепляется за неё, вытягивая самого себя из пучины, в которую он вот-вот опрокинется. Ему необходимо это. Необходимо чувство принадлежности. Нужности кому-то, вопреки всем преградам и обстоятельствам. Что-то, на что можно опереться, делая следующий рывок вперёд. Парень смотрит на парящее перед ним божество, как потерянный ребёнок, ищущий чью ладонь схватить в толпе. В надежде, что его отведут домой. И прикосновение тонких ладоней ощущается, как дом. Чужой взгляд, наполненный ласковым принятием, ощущается, как дом. Форд мог бы вечность прожить в этом выцветшем мире, если в нём будут знакомые, полыхающие потусторонним светом линии, что складываются в фигуру о трёх углах. – Когда ты говоришь, что всё будет хорошо, я верю, – свободной рукой парень растирает щеку, но следов слез больше нет, – спасибо, что ты у меня есть. Дышать становится легче, будто бы с плеч спадает незримый груз. Он поступил правильно. Не бросил свою цель, свою разработку, что перевернёт мир с ног на голову, объяснит всё, что ставило человечество в тупик. Форд совершит открытие, которое сможет сделать мир лучше. Голос становится твёрже, набирает силу, выравниваясь: – Тогда мне нужно возвращаться к исследованиям, моя Муза. Ради нашей с тобой цели. Слабая улыбка трогает губы, и сон начинает распадаться, в нос забивается все тот же запах затхлости, и парень понимает, что проснулся, еще до того как попрощался с Биллом. Форд еще некоторое время лежит в тишине и темноте, потому что под веками – желтый треугольник, отпечатком, оставшимся в сознании.

***

В бункере полно материалов для изучения, до которых раньше всё никак не доходили руки, но это хороший способ немного отвлечься и размять мозги. Форд внимательно вчитывается в один из пыльных фолиантов, найденных в библиотеке города – это корявый перевод глиняных табличек, кажется, и многое приходится додумывать и уточнять. Речь идет о демонах, божествах и ритуалах, и что-то заставляет читать дальше. Всё это может быть и выдумки, но ритуальные символы слишком сильно похожи на те, что Форду показывал Билл. Может быть, из этого что-то и выйдет. Может, он сможет удивить и порадовать свою Музу. Ведь что может быть ценнее, чем принесенная в жертву свобода? По сути, она и так принадлежит Биллу. Как и разум с сердцем.