Миниатюра

Скахография - жанр шахматной композиции,

при которой расположение шахматных фигур

образует очертания букв, цифр или какие-то рисунки.

Книга, месяцы назад принесенная в хижину, не давала покоя. То, что он нашёл среди старых легенд и сказаний, было опрёдленно чем-то стоящим. И хотя в пылу эмоций хотелось как можно скорее помчаться за всем необходимым, чтобы отблагодарить свою прекрасную Музу, Форд решил дать себе время. Описанный ритуал был серьезным, если бы он сработал, и абсолютно глупым и стыдным, если нет. Если он не ошибался, корнями этот ритуал уходил в эпоху древних инков или ацтеков, или ещё раньше – к тем первобытным племенам, что ещё приносили жертвоприношения своим божествам. Суть была в добровольной жертве – не обязательно со смертельным исходом, как понял Форд, но с полным посвящением себя своему Богу. Становлению кем-то навроде жреца, видимо? Тем, кто будет доносить волю народа высшему существу. Как бы то ни было, ингредиенты были специфичными. Но поиск обсидианового ножа или цветков жасмина (те пришлось по крупинкам выбирать из невозможно большого количества упаковок чая. Во всём Гравити Фолз теперь был дефицит, а на Форда косились в магазине) и в сравнение не шёл с тем, насколько сложно было скрывать происходящее от Билла. Тот буквально видел его разум насквозь, так что учёному требовалась вся его выдержка, чтобы не думать. Это оказалось куда сложнее, ему пришлось учиться пресловутой медитации и способам очищения разума в перерывах между работой. Кажется, его Муза всё равно что-то заподозрила. Пришлось освободить целый день, чтобы всё подготовить – одна из комнат хижины была освобождена от хлама, а на старом досчатом полу краской нанесён ритуальный круг, в каждом сегменте которого вычерчены сложные переплетения символов и рун. Подобные же руны пришлось наносить на себя густой охряной краской, вертеться у зеркала, кое-как дотягиваясь до лопаток и позвоночника, тихо ругаясь под нос, особенно из-за "нанесите символы на все пять пальцев". Вокруг расставлены свечи, много свечей – просто потому, что делать всё это в свете лампы неуютно. В особенности сидеть посреди своей комнаты обнаженным. Перед ним – небольшая пиалка с исходящим паром отваром. Пахнет приятно, чем-то из тех снов, что ему показывал Билл, но теперь Форд различает ноты аромата – жасмин, мята и розмарин, корица и мёд. Парень заглядывает в лежащий на коленях лист, медленно, стараясь не запинаться, зачитывает клятву на незнакомом языке. Ощущение скорее неловкие – ему стоило заниматься работой, а не этим всем. Но Форд продолжает – слишком поздно отступать сейчас. Отвар кажется горько-сладким, слишком насыщенным, но ученый заставляет себя выпить его залпом. После – снова непонятные слова, тихим, почти неслышным шепотом. Форд заносит над собой нож, но только чтобы оцарапать кожу на груди, там, где колотится сердце, достаточно глубоко, чтобы кровь можно было собрать пальцами. В полутьме та кажется почти чёрной. Парень растирает её между подрагивающими пальцами, и прислоняет ладонь к схематичному изображению треугольника с глазом посередине, начертанному перед ним. – Приди ко мне. Знакомый перезвон стекла на грани слуха выцепляет Билла прямо посреди игры с Восьмёркой. Открыть небольшую прореху в измерении не так сложно, она разбивает пространство, словно зеркало, в котором всё отражается неправильно. Сайфер такой же неправильный, чужеродный этому миру, но идеально вписавшийся в маленький мир самого Форда. Словно кусочек пазла, вставший на своё место. У Билла нет носа, но запах благовоний столь ярок, что ощутить его получается даже так. Мир вокруг тускнеет, сереет до такой степени, что чем-то ярким в нём остаётся лишь треугольная фигура. И запах, столь знакомый, что будит в памяти давно похороненные воспоминания о жертвоприношениях, о тех кровавых пирах, которые Билл просто обожал. Те времена, когда люди не боялись того, что божества бывают жестоки. Времена, когда таких богов почитали. – Что случилось на этот раз, шестопал? – Сайфер выплывает из портала, его взгляд останавливается выше чужой головы – на стене позади, словно он уже не знает, что именно происходит. Словно приготовления Форда остались незамеченными. Однако, стоило отдать должное – закрывать свой разум в нужное время тот и правда научился неплохо. По стенам – тёмные силуэты чужой силы, отголосками древних ритуалов, один из которых решил провести Форд. Ритуал добровольной жертвы. Обычные демоны бы сожрали такую, разорвали на куски, вгрызаясь в плоть зубами. Так бы поступил и Билл, если бы Форд не был ему нужен живым. – Оу, – Билл ведёт взглядом к чужой фигуре. Останавливается на груди, по которой стекает кровь. И её хочется слизать, чтобы попробовать не только разум, но и тело, на вкус, – какой…приятный сюрприз. Форд до последнего не верил, что это сработает. Всё это казалось глупостью или неправильным переводом старых текстов, до самого последнего момента. Ну станет ли кто-то, как Билл, призываться на непонятный ритуал? Оказывается, станет. Теплые блики выцветают до серого, замирают причудливыми формами огоньки свечей, и первые мгновения парень боится поднять взгляд. Так и сидит, склонившись над изображением того, кто пришёл принять дар. Демон подплывает ближе, смотрит внимательно, цепко. Так смотрят на подарок, полученный совершенно внезапно, но от того ещё более желанный. Подарок, который выпускать из своих рук не будут никогда. – Не думал, что ты можешь решиться на такое, Стэнфорд, – пальцы касаются чужих плеч, ведут по ним мягко, очерчивая нанесённые краской рисунки. Знакомые до каждой чёрточки – Билл сам показывал некоторые из них учёному, – оказывается, ты умеешь удивлять. Пальцы касаются щек, слишком небольшие, слишком иллюзорные, чтобы дарить ласку за столь большой шаг в полной мере. В сознании Билла возникает идея. Он ни разу подобного не пробовал, предпочитал вновь и вновь скрываться за чужими обликами, иллюзиями и захватом тел, но… Ради Форда, ради этого момента, можно было попробовать что-то новое. Дыхание тяжелеет, и под кожей зудит это желание прикрыться, извиниться, может, потому что Форд не уверен, что такая жертва Биллу нужна. Густой запах благовоний забивается в нос, дурманя, он кажется древним, как и начертаные на теле символы, и слишком правильно переплетается с ощущением чужой силы, разлитой в воздухе. Парень решается поднять голову только тогда, когда чувствует в чужом голосе столь необходимое одобрение. – Решил, что моя Муза будет рада такому подношению, – глаза бегают по чужим граням, и в них – горящее, как огоньки свечей, обожание, – это всё, что у меня есть. Форд мягко трется щекой о чужую ладонь, млея от того, насколько та бархатная, и символы на теле жгутся, отвечая её касаниям. Форд не против, если те оставят на его теле шрамы, оплавив кожу. Сайфер отстраняется, жмурит единственный глаз. – Кажется, для подобного мероприятия мне понадобится немного другой костюм. Потеря тепла ощущается почти болезненно, и Форд неосознанно тянется следом, почти падая. Взгляд с некоторым затруднением фокусируется на демоне: – Другой костюм? Ты выглядишь... Хорошо. Я имею ввиду, эта бабочка и шляпа, – парень смущается своей болтливости, кашляет неловко, – тебе идёт. Форд и правда считал вид его Музы чем-то идеальным, эфимерным, за гранью понимания человеческим разумом. Математическое совершенство в каждой из сторон, которое, кажется, невозможно улучшить. Чужое обожание оглаживает каждую из трёх граней, и то, как Форд на него смотрит, схоже с взглядами на фрески божеств. Только вот Билл – не фреска и не божество. Билл Сайфер – демон, сошедший со страниц книги, и тот, кому Стэнфорд Пайнс так глупо собирался отдать свою душу и тело в дар. Единственный глаз смотрит с восторгом, за которым плещется зарождающееся чувство собственничества. Теперь учёный никуда от него не денется, как бы не пытался после осознания совершенной ошибки. Ошибки, которая будет стоить тысяч жизней. И одной, особенной. Жизни Стэнфорда Пайнса, что теперь будет принадлежать Биллу. Сайфер мягко жмурится от чужих слов, проводит ладонью по волосам своей жертвы. Форд и сам не заметил, как преподнёс короля на блюдце. И теперь этого короля Билл намерен сожрать. – Спасибо, шестопал, но не уверен, что я смогу принять дар в должной мере, если останусь в трёх гранях, – мягкое прикосновение к волосам, обманчивое поощрение того, что сделал Форд. Ритуал, который тот отыскал, позволит Сайферу без преград взаимодействовать со своим Творцом физически, даже без прямого согласия в реальном мире. И упускать эту возможность было бы несусветной глупостью, как и позволить пешке сорваться с шахматного поля. Впрочем, Форд стал полноценным ферзем с недавнего времени, – подожди пару секунд. Весь образ Сайфера начинает плыть, словно кто-то решил растопить восковую фигуру, прислонив к ней свечу. Белок глаза растекается вязкими каплями по острым граням, перетекает в две формы, в одной из которой остаётся глаз, во второй же – пустота глазницы, не скрываемая даже веком. Треугольные углы стекают на пол, растягивается весь силуэт, повисая в воздухе бесформенной мясной массой, из которой Билл собирался вылепить что-то своё. Что-то уникальное и божественное, пусть ему и придётся поставить себе рамки, чтобы не испугать Форда. То, что видит перед собой Стэнфорд – пугающе, что-то, что должно вызывать хтонический ужас или отвращение, и парень и правда замирает, широко распахнув глаза, но не отодвигается ни на дюйм. Не смеет думать даже. Потому что то, что он видит перед собой, пугает, но завораживает. Так скульптор вылепливает свой шедевр из глины, проминая пальцами податливый материал, пока тот не примет идеальную форму. Это красота той формы, которую сложно уловить, которую легко перепутать с отторжением. Возможно, дело в том, что это его Муза. Парень не может испытывать неприятие к Биллу, больше нет, иначе бы не решился преподнести себя на блюдечке. Мясо множится, обволакивает тонкие руки демона, делает их длиннее, на них – тёмная ткань рубашки, что садится идеально, без единой складки. Тонкая талия, почти опасно острые черты лица и тела – ненормальная геометрия, не свойственная людям. Раздаётся громкий хруст – с таким звуком на место становятся позвонки. Билл пальцами вправляет шею, слишком тонкую, на такой держаться голова не должна. Куски мяса приобретают все более человечную форму, пока перед ученым не возникает фигура, абсолютно похожая на человека, но им не являющееся. Это заметно в мелочах, в том, что обычно не замечаешь, но мозг шлёт сигналы о том, что что-то неправильно. Тревога мешается с восхищением, потому что Билл невозможно красив. Красив по-несдешнему, как не подходящий к общему пазлу кусок. Во всей фигуре – идеальные линии, золотое сечение, будто бы привычная простая формула, описывающая треугольник, обросла новыми гроздями переменных. Язык ведёт по губам, оглаживает острые зубы. Во взгляде Сайфера довольство от того, что всё получилось. Тонкие пальцы поправляют ворот пиджака, проходятся по волосам, заправляя назад. Парень смущенно следит за движением языка, слишком пристально теперь, но одергивает себя. Смотреть так на Билла – почти богохульство. – Вот так гораздо лучше, – Сайфер опускается рядом с Фордом, по полу – острый, как перезвон стекла, цокот туфель, и тихий шелест брюк. На губах – ненормальная, пугающая улыбка, словно тело, созданное демоном, было не более чем пустой оболочкой, созданной специально для Форда. Идеальная геометрия, которую перегнали в другие рамки. Демон наклоняется ниже, касается ладонями чужих щек, и теперь эти прикосновения покрывают больше. Теперь эти прикосновения горячее, ведь о том, какая у людей нормальная температура тела, Сайфер не знал, – теперь я смогу выразить тебе свою благодарность за этот дар, Форди. Взгляд единственного глаза проникает под кожу, ведёт по следам ритуальных рисунков. И Билл не против вырезать на чужой коже особый рисунок. Теперь ластиться к ладоням странно, те кажутся слишком реальными, слишком человеческими, и это смущает. Форд жмурится, но всё равно прижимает их к щекам своими, как тогда, когда впервые отрекся от всего ради Музы. Прикосновение ненормально горячее, но терпимое, но парень плавится под ним, как и под взглядом, что дарит ему Билл. – Быть рядом с тобой уже благодарность, Муза. Тихий голос, сонный почти, и взгляд из-под полуприкрытых век. Парень чуть поворачивает голову, в непонятном порыве прижимаясь губами к тонким пальцам, сцеловывая с них жар. Прикосновение губ из поклонения, а не романтики, как целовали руки королям. Смотреть на лицо Билла необычно, о его черты, кажется, можно порезаться, как и о всё остальные линии, из которых складывается тело демона. Что-то за гранью понятия красоты. В воздухе запах благовоний мешается с ощущением обожания. Оно оседает на коже нового тела приятной прохладой. Тем самым ощущением любви, что Биллу не хватало столь долгие годы. Ощущением, что хочется сохранить навсегда и спрятать ото всех, лишь бы Форд остался в его руках, смотря вот так. С восхищением, а не страхом. На грани слуха острым перезвоном граней чужие крики. Ещё тогда, когда они не доставляли удовольствия. Тогда, когда он был единственным, кто видел третье измерение. Прикосновения чужих губ опаляют чем-то незнакомым, и Билл жмурится, стараясь скрыть собственное непонимание. Когда-то давно подобное было чем-то родным, сейчас же – лишь отголоски того, что никогда не вернуть. Но всегда можно было построить что-то новое на обломках старого и забытого. Даже если это “новое” по своей сути настолько ужасное, что больше похоже на такую же мясную массу, из которой демон вылепливал собственное тело. То, что происходит сейчас, ненормально. Это не любовь. Это поклонение и собственничество, смешанные в гремучий коктейль, который рано или поздно грозится взорваться. И тогда заденет их обоих. – Узоры смоются, – Сайфер говорит тихо, ведёт ладонями по чужой шее, оглаживает плечи, стирая следы ритуальных узоров, что Форд нанёс на себя. Краска недолговечна, надави немного – на подушечках останутся следы, пачкая ненормально бледную кожу. Прикосновения к человеку впервые не кажутся неприятными. Дары надо принимать с благодарностью, и пусть Сайферу такое слово было незнакомо, он мог постараться ради Форда, ради Творца, что идеально подходил для его плана. Склоняться над парнем не совсем удобно, это почти больно, если бы Билл ощущал боль, но кости то и дело хрустят, словно шестеренки в механизме, который работает неправильно, – метка останется навсегда. Я выжгу её на твоей коже. Эти слова должны отпугнуть. Отпугнуть должен и тот взгляд, с которым он смотрит на Форда. Взгляд, с которым он опускается на колени рядом с парнем, склоняясь над ним. Тело, созданное демоном, высокое, тощее, ненормальное. Что-то, что вообще не должно существовать. Кажется, дотронься до него, и на пальцах выступит кровь от пореза. Пальцы ведут по бокам, почти невесомые касания, почти как во сне. Только вот это – реальность. И Форд по-настоящему принёс себя в жертву. Любой другой человек был бы в ужасе от происходящего. От того, как неестественно, до громкого скрежета и хруста гнутся слишком длинные конечности Билла, как тот смотрит, не моргая, будто видит все внутренности и каждую мысль, что проносится внутри черепной коробки. Остротой такого взгляда можно препарировать, слой за слоем взрезая ткани, добираясь до мякоти внутренностей. Форд в восторге от каждого мгновения. Так не должно быть, и он, видимо, все таки сошел с ума, но нависающий над ним человек, или тот, кто крайне образно пытается на него походить, выглядит произведением искусства. Не классического, но воплощением той идеи, что пытались передать сюрреализмом, тем, что человеческому разуму никогда не суждено понять полностью. Восхищение, желание приклониться перед своим божеством жжется под кожей расплавленным золотом. Им же – скользящие касания, что стирают многочасовую работу. Какая разница, если всё это и так было посвящено только его Музе. Кажется, всё в его жизни теперь посвящено ей, покрыто геометрическим узором золотых треугольников, подобием идеальной формы единственного для него Бога. И если Билл решил, что хочет оставить свою метку на нём, он не против. Он сам готов подставиться под любое клеймо, что решит поставить Муза, готов выколоть собственный глаз, чтобы показать свою собачью преданность. – Пожалуйста, Муза. В голосе – почти мольба. Знак принадлежности, с которым Форд хочет прожить всю оставшуюся жизнь. Знак, показывающий, что Билл его не оставит. Билл касается бедёр, разводит колени, устраиваясь между них. Внутренняя сторона – идеальное место. Там, где увидят лишь они вдвоем. Касание к коленям заставляет мелко вздрогнуть, и парень жмурится, стараясь не думать, как это выглядит. Жар чужого тела опаляет бедра, почти болезненно, слишком приятно, так, что приходится закусить щеку изнутри, чтобы не скулить. Контролировать собственное тело невозможно сейчас, как и реакцию на то, как выглядит Билл. Сложно представить, что тот не поймёт и не увидит, насколько парень испорченный – колени сейчас не свести. Тонуть в чужом обожании приятно. Спустя сотни лет поисков, спустя столько же попыток, что привели лишь к тому, что Сайфера начали бояться, он наконец нашёл того, кто смотрит на него с восхищением. Того, кто понимает его, даже если почти все детали идеального образа, что выстроил демон, ненастоящие. Форд слушает. И это нужно Биллу больше, чем портал, но эта мысль пока – незаконченная формула, решение которой он, кажется, никогда не увидит. Мгновение вокруг них замирает, выцветает окончательно, и даже жар от свечей больше не ощущается на коже. Словно они вновь оказались во сне, где всё, что важно – их сотрудничество. Два чудака, которых не принимали остальные. Возможно, Билл нашёл нечто большее, чем игрушку. Даже если пока собственный взгляд скорее напоминает то, как голодный зверь смотрит на добычу. Язык вновь проводит по зубам, и желание впиться в плоть, отгрызая куски, почти болезненно сильно. Оно пронизывает самую суть, словно напоминание о собственной гнили. Только пальцы, которыми он ведёт по бёдрам, касаются мягко. Пока что пугать Форда не хотелось. Пока что тот может выскользнуть из рук, подобно песку. Взгляд опускается ниже, ведёт по коже, и это почти смешно, что люди настолько хрупки, что происходящее далее будет для Форда подобно агонии. Для демона же – лишь маленькая щекотка. Реакция чужого организма на происходящее тоже веселит. Билл ни раз был в чужом разуме. Не только у Стэнфорда Пайнса. И знал, чем являются люди. Пока это не мешает происходящему, смысла заострять внимания нет. Но вот немного поиздеваться над Фордом никто не запрещал. Пальцы смещаются на низ живота, царапают острыми ногтями, выводя треугольные узоры. Такой же планировалась метка. Мягкие касания раздразнивают, слишком яркие для того, кто долгие месяцы почти не контактировал с людьми. Круг общения парня и раньше был небольшим, но теперь, когда он окопался в подвале хижины, всё своё время посвящая созданию портала, все разговоры сводились к дежурным фразам в магазинах и местной забегаловке, пустым и бессмысленным. Фиддлфорд все еще не навещал его после того, как решил уйти. Форд разговаривал только с Биллом. Форда касался только Билл. И это казалось правильным. Это и было правильным. Потому что никто не понимал его так, как Муза. – Будет больно. Так, словно тебя выворачивают наизнанку. Забавное зрелище, я скажу, – Сайфер смешливо щурится, склоняется ещё ближе, чтобы одной рукой прижать чужую ногу к полу, чтобы Форд случайно не дёрнулся и не испортил запланированное, а второй перетекает обратно с живота на внутреннюю сторону бедра, – твои крики будут прекрасной музыкой, шестопал. Потому что эти крики Билл бы хотел запомнить на всю жизнь. Слова Сайфера должны пугать, отрезвлять, по крайней мере, но этого не происходит. Инстинкт самосохранения будто отключается рядом с Биллом, как рудимент. Потому что парень всем своим существом знает, что ничего из происходящего не будет сделано во вред. – Я готов потерпеть, – по телу прокатывается дрожь, предчувствие боли, как перед уколом в больнице, – ради нас с тобой. Форд хотел сказать не это, это должно было быть что-то формальней, возвышенней: "ради нашей цели" или "ради тебя, моя Муза", но думать рационально сейчас не получается, как и лгать самому себе. Ногтём Билл давит на кожу, прорезает её так глубоко, как может. Тело нагревается сильнее, чем до этого. Словно раскалённый нож, проходящий сквозь масло. Треугольная метка, прожённая до кости, оставляющая зазубренности даже на белоснежной поверхности. Знак того, что Форд принадлежит ему. В момент перед тем, как чужой коготь взрезает кожу, Форд находит нужное слово для цветущего в груди чувства. А после приходит боль. Это сильнее и глубже чем всё, что парень испытывал до этого, и горло срывает крик, который не удержать в глотке. Форд жмурится, загнанно дыша, рефлекторно дергается, но не вырывается из хватки. Только цепляется за чужую одежду до побелевших костяшек, пытаясь сосредоточиться хоть на чем-то, кроме ощущения расходящихся волокнами мышц. Парень слышит скрежет когтя по бедренной кости. Кровь не успевает вытечь из свежей раны, спекаясь от высокой температуры по краям. Стэнфорд переходит на тихий, задыхающийся скулёж и хрипы. По щекам – несколько солёных дорожек. На губах Билла расцветает острая улыбка и это – понимание того, что Форд больше никуда не денется. Придётся ещё закрепить результат татуировкой с символами, но это позже. Сейчас куда важнее то, как Форд кричит. Как эти звуки оседают внутри, отчего Сайфер не может проконтролировать движения собственного человеческого тела. Он тянется ближе, ведёт языком по щеке, слизывая солёные капли, и они кажутся ему вкусными. Форда хотелось сожрать живьём. Кусок за куском отрывая от костей мясо, чтобы почувствовать привкус обожания не только на языке, но и внутри. Но ещё больше хотелось сохранить рядом с собой, чтобы никому больше не достался его разум. Не достался этот взгляд. Подарок, который тот преподнёс Биллу, был дороже сокровищ всех измерений. Всё заканчивается так же быстро, как и началось, но парню кажется, что минула маленькая вечность. Он тянет длинный дрожащий вдох, и снова, выравнивая дыхание, скашивает взгляд вниз, на метку – три ровных линии в идеальной фигуре, залитых багрянцем. – Красиво. – Мне тоже нравится, – тихим, потусторонним шёпотом. Так демоны подталкивали людей к греху в библейских писаниях. Так Билл Сайфер забирается под кожу к Стэнфорду Пайнсу, словно уже не поселился там. Словно уже не видел всё то, чем тот является. Демону мало. Настолько мало, что желание посадить Форда на цепь, привязать к себе настолько, насколько это вообще возможно, горит в единственном глазу яркими искрами безумия, – заживать будет долго. Будет болеть. И в голосе – ненормальное довольство от этого факта. От того, что Форд добровольно позволил сотворить с собой такое. Сам пошёл в руки, чьи пальцы с радостью бы сдавили шею, переламывая её пополам. До того самого противного хруста, с которым умирают люди. Сайфер не отстраняется, он остаётся всё также близко, опаляя своим жаром. И понимание того, что эта близость ему нравится, даже если человеческое тело кажется ему невероятно неудобным, неказистым по сравнению с привычными тремя углами, настораживает. Он ведёт пальцами с бёдер на бока, стирает узоры, словно желая очистить чужое тело от всех меток, кроме одной-единственной. Его метки. От боли всё еще потряхивает, она пульсацией исходит по телу от метки, будто медленно расходящийся по венам яд. Парень жмурится, ощущая прикосновение чуть шершавого языка, медленно дышит через нос – схлынувшее было от боли возбуждение снова накатывает удушливой волной. Самое неподходящее для него время, но восхищение мешается с тактильными ощущениями, и реагировать по другому не получается. Такое с Фордом впервые. Как и всё, что между ними происходит, безгранично новое, и от того почти пугающее. Но вот возможная боль от метки не пугает, как и долгое заживление – ещё одна маленькая жертва для его божества. – Я выдержу, – голос хрипит и захлебывается, отголосками звучавшего крика, – ради тебя что угодно. И это не пустые слова, это то, что было скреплено ритуалом. Обещание большее, чем может дать человек Для удобства Биллу приходится сесть к учёному на бёдра, и это почти по-неправильному похоже на то, как ведут себя любовники. Да только вот то, что витало в воздухе, не больше, чем ненормальная одержимость, смешанная с обожанием. С собственничеством, что грозилось стать смертельным. – Давай сотрём эти глупые узоры, – потому что они общие, потому что такой ритуал мог призвать любого, если бы Форд не нарисовал треугольник, – моему шестопалу достаточно одной метки. Знаешь, другие бы назвали тебя безумцем. Парень сдерживает удивленный вздох, когда чужие бедра придавливают, опускаясь до соприкосновения с кожей, обжигают ненормальным, нечеловеческим жаром. Жаром же – стыд, потому что вставший член упирается в чужое бедро, точно пачкая его, и это совсем не то, как должно вести себя с Музой. Но Билл так близко, так правильно касается, и его невозможно сильно хочется коснуться в ответ. Провести ладонями по бёдрам до колен, обвить неестественно тонкую талию... Форд позволяет себе только дрожь, пробивающую электрическим зарядом на каждое прикосновение. Ученый не шевелится, позволяя чужим длинным пальцам стирать следы. "Мой шестопал" звучит в груди набатом, заменяя сердце. Билл смеётся, и в этом смехе больше безумия, нежели радости. Узнай кто-либо в другом измерении, что кто-то решился подарить себя самому отбитому преступнику, то посчитали бы Форда не просто безумцем. Они бы посчитали его самоубийцей. Он им и был. – Обожаю безумцев. Тихим выдохом прямо в лицо. Форд и правда безумец. Потому что вместо того, чтобы дрожать в священном ужасе перед своим божеством, парень подается чуть ближе, прикрыв глаза, почти целомудренно касаясь чужих губ своими. Происходящее не вызывает в Билле ничего, кроме горящего под человеческой кожей желания обладать. Форд, сам того не понимая, развязал демону руки настолько, что сдерживаться хоть в чём-то Сайфер не собирался. Острые ногти, почти когти, ведут по бокам, оставляя мелкие царапины. Еще одни признаки принадлежности. Приходится подавить в себе желание врезаться под кожу, прямо в мясо, чтобы почувствовать, какой Стэнфорд внутри. Чтобы почувствовать на пальцах кровь, что струится по его венам. Чтобы понять, что теперь он никуда не денется. Словно на чужой шее оказался раскалённый добела ошейник, который не снять. Следы на боках горят, тонкие царапины обрастают мелкими бусинами крови, почти черной под серым светом измерения снов. И Форда ненормально радует, что на коже всё больше и больше следов принадлежности. Будто этого он и ждал всю свою жизнь – посвятить себя своему божеству. Самого Билла ошпаривает поцелуй. Прикосновение губ становится для него чем-то удивительным. И если реакция чужого тела на жар была чем-то предсказуемым, ведь он уже был в голове Форда, уже знал всё, чем являются люди, и как их тела реагируют на близость, то это было решение Пайнса. То действие, за которое, как и за ритуал, он будет нести ответственность. Ферзь сжирает короля, сам того не понимая. Поцелуй мягкий, короткий, и Билл не отстраняется пару долгих секунд, словно они замерли в пустоте космоса. Губы у Форда обкусанные, и демону хочется впиться в них зубами, отгрызая куски. Хочется почувствовать привкус крови, но пока, только пока, образ Музы не ломается. Он, словно сложная формула, обрастает новыми переменными. По телу прокатывается дрожь, отзвук страха перед тем, что его Муза могла разозлиться на такой жест, на его наглость, но все мысли рассеиваются от почти трепетного поцелуя в лоб. Это, кажется, лучшее, что Стэнфорд испытывал в своей жизни. Билл зарывается пальцами в пряди на чужой макушке, оттягивает Форда от себя, но лишь для того, чтобы прикоснуться губами ко лбу – туда, где под слоем кожи, мяса и черепа находится самая ценная часть учёного. И этот поцелуй куда более личный, чем тот, что инициировал Форд. Губы опускаются ниже, касаются плеча, оставляя влажный след. Новые узоры, невидимые, в отличие от тех, что наносил парень, но прожигающие до самой сути. Тихий выдох в ответ на каждое влажное касание губ, от которых тугой узел внизу живота закручивается только сильнее, широко распахнутые глаза в попытках запомнить каждое мгновение... Если это первый и последний раз, когда Билл так его касается, он не собирается упустить ни секунды. И даже собственное возбуждение теперь не мешает, сейчас оно будто меркнет перед затопившим разум абсолютным восхищением. Всё в Билле идеально, до каждого мелкого угла и линии, и Пайнс готов поклоняться ему так же, как поклонялись раньше, строить идолы и приносить жертвы. Единственный последователь собственного культа, безумно влюбленный в свое божество. – Я не смогу задержаться надолго, – Билл говорит спокойно. Не извиняется, ведь пропадал он очень часто, но предупреждает, впервые за, кажется, всё время. В другом измерении его ждала его “семья”. Его ждали галактики, множества которых ему еще предстояло разрушить. Рядом с Фордом хорошо, но это хорошо врезается Биллу, словно пылинка попавшая в глаз. От этого больше дискомфорта, – но я обязательно вернусь. Потому что им нужно достроить портал. Потому что Билл не рассказал Форду ещё слишком многое. Форд коротко кивает на чужие слова, чуть жмурясь. Понимает, что это он принадлежит Музе, а не она ему, пускает это и ранит, теперь куда сильнее, чем прежде. Но кто он такой, чтобы требовать большего? Парень тянется к чужой ладони, осторожно, словно хрупкую драгоценность беря её в свою, а после оставляет легкий поцелуй на самых кончиках тонких пальцев. От Билла Сайфера веет теплом тысячи солнц, и Форд тихо радуется тому, что хотя бы часть этих лучей направлена на него. – Я буду ждать тебя, сколько потребуется. Мягкое прикосновение чужих губ – словно попытка обернуть в шелка острые углы. Они настолько непривычны, что Билл на секунду замирает. Так поклоняются не просто богам, так поклоняются тому, кто проник под самую кожу и остался там навсегда. Тому, кого любят. И подобное чувство Биллу незнакомо, его заменяет ненормальное желание обладать, желание сожрать, обгладывая до костей. Чтобы ощутить на языке каждую мысль, каждый нерв, что теперь принадлежат Сайферу. Отстраняться сейчас почти физически неприятно. Хочется остаться, хочется сожрать. Но по ту сторону – “семья”, собранная из самых отбитых преступников. Те, к кому Билл возвращается снова и снова лишь по одной причине – с ними не скучно, с ними можно расслабиться, не строить из себя Музу, столь идеальную, столь иллюзорную. Хотелось бы, чтобы Форд смотрел так не на Музу, а на Билла. Того самого, что со смехом впивался пальцами в чужие глотки до тех пор, пока не раздастся хруст, что пожирал кишки, чувствуя, как кровь заливает клыки. Того, кто тащил за собой безумие на поводке. Билл прикусывает кожу на плече, оставляя небольшой след. Ещё одна метка, куда менее болезненная, но куда более личная. Надо будет в следующий раз заставить Форда набить татуировку. Сайфер поднимается с чужих бёдер одним резким движением. Так отрывают от себя что-то невероятно важное. Словно попытка не привязаться слишком сильно, ещё не понимая, что на внутренней стороне века отпечаток чужой шестипалой ладони. Образ демона снова плывёт, очертания искрятся, словно кто-то решил переключить телеканал. Перед Фордом – знакомые три угла и незнакомый цепкий взгляд, столь непохожий на мягкий его Музы. Билл вновь касается чужих волос ладонями, заправляет прилипшие от жара ко лбу пряди назад. – В следующий раз у меня будет к тебе просьба, Форди, – мягкое же прикосновение к щекам, всё ещё желая увидеть на них слёзы вновь, – А пока отдыхай. Сегодня ты заслужил. Потому что Форд сделал то, что никто и никогда для Билла не делал. Подарил того, кого можно было бы любить. Даже если любовь эта пока непонятна и извращена. Портал за Биллом закрывается, мир вновь приобретает краски. Но ярче всех – яркий красный цвет поставленного на бедре клейма.