Миниатюра

Армагеддон – это решающая партия

между двумя шахматистами в блиц.

Серость. На опушке около Хижины не осталось ничего из красок – лишь выжженная чужим безумием тьма. Ни птиц, ни животных, что раньше то и дело лезли под руки, слишком любопытные. Подобные жителям городка, что по началу питали интерес к учёному, что поселился в глубине леса. Сейчас же даже этот интерес исчез, сменился тихим осуждающим шёпотом, которого можно было избежать. Можно было. Но Форд выбрал иной путь. Путь, что привёл к серости, привёл к тому, что сейчас Фиддлфорд вынужден идти к нему, пусть и обещал себе приходить лишь в будни, когда у них была работа. Обещал не связываться с Фордом слишком часто, чтобы не потонуть в этом безумии также сильно, как тот, кто некогда был для него большим, чем простым другом. Теперь же – только коллега. Коллега, который не появлялся в городе последние пару месяцев. Коллега, который не связывался с ним, хотя старался всё равно поддерживать хоть какое-то общение. Парень ведёт взглядом по опушке и замечает, что даже, кажется, трава посерела. Словно все краски, вся жизнь покинула это место. По телу проходит дрожь, словно чей-то взгляд оседает на коже, невидимый, но цепкий. Проникает под кожу, вырезая остатки привязанности, что Фиддлфорд всё ещё не мог отпустить. По полу ползет неприятный, колючий сквозняк. Форд трёт глаза, шаркая в коридор – видимо, опять забыл закрыть дверь. В последнее время недосып и стресс давали о себе знать – парень был рассеян, словно старик, а то и хуже. Чем ближе было завершение его проекта, тем меньше ученый уделял времени сну и еде. Хижина, до этого пережившая расцвет уюта, теперь снова задыхалась в холоде и пыли, пока её единственный житель сгорал в своей безумной одержимости. Сквозь открытый дверной проем льется холодный свет пасмурного неба, очерчивая стоящую на пороге фигуру. Крыльцо Хижины кажется неуютным. Половицы скрипят под ногами, и в них слышится крик агонии, словно Фиддлфорд наступает на собственную глотку, совершая этот поступок. – Форд, ты здесь? – дверь поддаётся без проблем. Внутри – затхлый запах, чем-то напоминающий гниение. Форд щипает себя за руку, проверяя, не спит ли он, щурится, подходя ближе. – Извините, это частная территория, вы не можете просто... – Голос стихает, и Форд с некоторой опаской осматривает своего бывшего друга, – Фиддлфорд. Стоило позвонить перед тем, как приходить. Форд тут же замыкается, как и во все их встречи до этого в качестве _коллег_, скрещивает руки на груди. Должно быть, сейчас он выглядит как полубезумный отшельник. – Тебя давно не было, я почти закончил, осталось несколько деталей, – в глазах разгорается искра, тут же преображающая лицо, как и всегда, когда он говорит о своем детище, – тебе понравится, там такое... Идём. Форд выглядит откровенно плохо – так выглядят жертвы голодовки, если не пыток. Фиддлфорд замирает, не видя больше в облике человека, что стоит перед ним, того, кого когда-то знал и любил. В Форде от человека лишь оболочка, что вот-вот развалится, как и дерево, что скрипит под ногами половицами Хижины. Форд кивает вглубь дома, тут же скрываясь за поворотом. Тихо, словно призрак или видение, а не живой человек. Фиддлфорду не остаётся ничего, кроме как последовать за коллегой внутрь здания, что некогда было их общим домом. Стены выглядят обветшалыми. Или это от того, что всё здесь пропитано безумием. Поклонением. Он видит на стенах треугольные узоры, они покрывают почти всё, и Фиддлфорду почему-то кажется, что они нарисованы кровью. В воздухе – железистый запах. – Ты не появлялся в городе несколько месяцев… – Макгакет не знает, что сказать. Не знает, как помочь, – я начал беспокоиться… Они сворачивают к подвалу. И почему-то кажется, что на его месте пропасть, в которую они оба ступают добровольно. Стэнфорд – ради собственной одержимости, Фидлфорд – ради того, кого некогда любил. Внизу удушливо страшно. Цель, к которой они стремились всё это время, пугает своей близостью. Пугает незнанием того, что произойдет. Чем ближе они к темнеющему в глубине подвала порталу, тем сильнее загорается улыбка Форда, словно сама его сущность теперь накрепко привязана к трем идеальным углам. – Да, не появлялся. Там больше нет ничего полезного или интересного для меня. Одни отвлекающие факторы. Парень неестественно вздрагивает от своих же слов, отстраняется от Фиддлфорда еще немного, будто боится случайно соприкоснуться даже рукавами. Боится любого движения, что может быть сочтено за проявление привязанности. Макгакет останавливается около стекла, за которым виднеется портал. И шепчет тихо, скованный почти священным ужасом. – Ты его закончил… Форд смотрит на величественную громаду своего творения как на лучшее из чудес света. Пустое око портала смотрит в ответ. – Это было сложно, но теперь я добился стабильной связи! – Ученый тычет в какие-то расчёты с неизвестными, корявыми символами, а после оборачивается на бывшего друга. В глазах будто бы на секунду мелькают желтые искры, – теперь все измерения будут как на ладони для изучения! Ты рад? Шестипалая ладонь стучит по стеклу, отбивая сбитый ритм, и Форд разворачивается, направляясь ближе к порталу. – Пойдем, я покажу тебе, – он останавливается на первой ступеньке, – пойдём. Ты обязан этот видеть. Форд выглядит помешанным. И это пугает. Пугает настолько, что Фиддлфорд хочет схватить Форда за плечи, встряхнуть, крикнуть в лицо о том, что это не нормально, что тварь,с которой тот связался, высасывает из него все соки. Единственное, что может сделать Макгакет – это последовать за тем, кто ступает всё глубже в бездну с каждым шагом. Перед ними множество измерений, множество возможностей и один-единственный путь. Но радости он не чувствует. Лишь ужас, который сковывает до такой степени, что сделать шаг следом за Фордом невероятно сложно. Ему кажется, что он слышит, как трещат кости. Или это трескаются последние нити той связи, что была между ними. В подвале тихо, гулко – все генераторы выключены, за исключением тех, что питают скудный свет диодных ламп под потолком. Для Стэнфорда Пайнса эта тишина торжественна. В ней слышится рев фанфар, восхваляющий новый шаг человечества. Фиддлфорд останавливается напротив громадины портала. И ему кажется, что тень от того ползёт по полу, оплетает своими щупальцами Форда, утягивая к себе. Утягивая внутрь. – Ты уже проверял, что на той стороне? Потому что что-то внутри подсказывает, что по ту сторону – Ад. Форду не нужна слава или деньги, он жаждет знаний, новых открытий, теперь больше, чем еды, сна и даже воздуха. Ученый встряхивает головой, оборачивается на Фиддлфорда: – Проверял ли?... Нет, пока нет. Билл сказал, что пока нельзя. Нужен особенный момент. Знаешь, чтобы он красиво вписался в мировую историю... Мысли путаются, и Форд вновь нервно трет переносицу, вглядываясь в спайки металлических листов облицовки. Их цель столь близко, что протяни ладонь – и прикоснешься к великому. Прикоснешься к металлу, холодному и безразличному к тому, с каким восторгом на него смотрит Форд. Боги тоже безразличны. – Билл сказал, значит… – Фиддлфорд старается сдержать отвращение, что звучит в голосе. Но в глазах – боль. Понимание того, что между другом, что долгое время был рядом, и незнакомцем, пообещавшим золотые горы, Пайнс выбрал второго. Стэнфорд выбрал безумие, что отравляет его с каждой секундой всё больше. В этом же безумии Фиддлфорд задыхается. Но не отступает. – Но знаешь, перед этим можно провести тестовый запуск, – взгляд теперь становится серьезным, почти вменяемым, – я бы не хотел, чтобы что-то пошло не по плану. Не после стольких месяцев разработок. Учёный широким шагом направляется к тяжелым тумблерам генераторов, насвистывая какой-то запутанный мотив, – ты же мне поможешь? – Помогу, – Фиддлфорд поправляет халат на плечах, закатывает рукава. Следует за Фордом к тумблерам. Чтобы опустить те приходится применить силу, и почему-то кажется, что лучше бы они заржавели, чтобы никто и никогда не смог этого сделать, – после запуска генераторов надо нажать на кнопку, верно? Взгляд цепляется за постамент, на котором находится большая красная кнопка. Это почти смешно – настолько ярко она выделяется в темноте подвала. То, как собственная нога путается в проводах, оборачивая один из них вокруг лодыжки, Фиддлфорд не замечает. Взгляд прикован лишь к круглому оку портала. Рычание разгоняющихся генераторов разбивает тишину, и теперь происходящее кажется куда реальнее, куда меньше напоминает затянувшийся душный сон. Форд тянет второй тумблер вниз, и это неожиданно сложно – сил в руках совсем не осталось, те дрожат от малейшего усилия. Парень с трудом разгибает пальцы, чуть покачнувшись, отходит дальше. Множество лампочек-индикаторов загораются, информируя о готовности к запуску. Парень проверяет показатели, сверяет их с эталонными, прежде чем поднять взгляд на Макгакета. В чужом взгляде нет того восхищения, которое _должно_ там быть. Что-то вздрагивает под сердцем, на одну долгую секунду – память о дружбе, память о нормальной жизни. Ученый жмурится, изгоняя ненужные, опасные мысли. Билл не должен их увидеть, они ему точно не понравятся. Форд не может отступить сейчас, не после всего, через что он уже прошёл. Метка на бедре жжется, будто совсем свежая. Портал смотрит на ученого глазом Билла Сайфера. – Отходи за линию, Фиддлфорд, и хватайся за что-то, на всякий случай, – приходится кричать, потому что работающие на полную мощность генераторы шумят сильнее, чем взлетающий самолёт, – сейчас ты увидишь, как человечество шагает в будущее. Форд поднимается к постаменту, смотрит на мигающие огоньки, не отрываясь. Шестипалая ладонь давит на кнопку до упора, запуская портал. В ушах шумит, и Фиддлфорду кажется, что от этого звука трещат кости. Словно то, что происходит, выворачивает его наизнанку. К горлу подступает тошнота и это не то, как должно ощущать себя на пороге открытия, что поменяет всю историю человечества. Так ощущает себя человек, когда видит Бога. Маленький, ничтожный по меркам того, кто живёт уже веками. Диодные лампы мигают, и Фиддлфорду кажется, что портал моргает, смотрит на него, как настоящий глаз. И за этим ощущением, за этими звуками, он не слышит то, что говорит ему Форд. Они словно оказываются в невесомости космоса и это должно восхищать. В воздух поднимаются пару чертежей, какие-то провода… И сам Фиддлфорд, что так и не ухватился ни за что в округе. Сердце уходит в пятки, и он пытается ухватиться за Форда, цепляется пальцами за плечи того, но он словно иллюзия – не ухватиться. Громкий шум генераторов почти становится его похоронным маршем. Форд слишком поглощен происходящим, чтобы заметить неладное, весь он – сосредоточение, что неотрывно следит за скачущими показателями датчиков разгоняющейся системы. Приходиться крепко держаться за один из поручней, прикрученных к генератору, потому как сила, с которой окружающие предметы устремляются к голубому мерцающему свечению – чудовищна. Впрочем, после даже всего его внимания не хватает, чтобы _исправить_ происходящее на его глазах. Ученый оборачивается на касание, готовый упрекнуть Фиддлфорда за то, что тот не следует инструкции безопасности и не держится двумя руками. И за то, что тот смеет касаться того, что ему не принадлежит. Сердце обрывается, стоит понять, что его коллега не держался ни одной из рук. Фиддлфорда тянет вперёд – портал, словно живое существо, тащит в свою пасть жертву. Он испуганно жмурится, готовясь к смерти. Кожу опаляет жаром, стоит лишь столкнуться с поверхностью портала. Но лишь на секунду. Ведь настоящий Ад – по ту сторону. Фиддлфорд открывает глаза, делает первый вдох в другом измерении. И видит то, что хотел бы по-настоящему забыть. Видит погибель человечества. Секунды растягиваются, дробятся на кадры, будто на старой пленке – вот Стэнфорд что-то кричит, в ужасе распахивая рот, вот бросается вперед, удивительно быстро для того, кто почти не ел последние пару дней. Секунда. Кадр. Шестипалая ладонь на проводе, что запутался на чужой лодыжке. Нет сил тянуть назад. Стэнфорд зажимает провод в одной из подвижных частей механизма, и тот зажевывает, протаскивает вперёд, достаточно, чтобы вытащить Макгакета из бездны портала. И достаточно, чтобы вывести из строя сам портал секундой позже. Форд тяжело, хрипло дышит, выпрямляется, растерянно смотря то на Фиддлфорда, то на оборванный провод. Будто бы выбирая, кому помочь первым. Учёный почти подлетает ближе, осматривает, коротко встряхивая за плечи: – О чем ты, черт возьми, думал? Это же не игрушка, ее не так просто починить, – парень раздосадованно поджимает губы, – Биллу точно это не понравится. По шкале от одного до десяти, насколько тебе плохо? Говори со мной, я здесь, пожалуйста, Фиддлз. Фиддлфорда потряхивает. Всё тело словно в жуткой агонии, которая всё никак не может прекратиться. На внутренней стороне век – ошибка, что они совершили. Чужое изуродованное существо, чей образ Форд восхвалял столь долгое время. Кого ошибочно принял за друга, что протянул руку, чтобы помочь. Он цепляется пальцами за чужую рубашку, словно за спасательный круг. Смотрит в лицо друга в надежде, что тот одумается. – Когда в Гравити Фолс небом станет земля… – собственный голос звучит в голове, он же – отзвуком от высоких стен, словно приговор для всего человечества, – бойся одноглазого зверья… Пальцы дубеют, их невозможно разжать, и Макгакету кажется, что весь он – страх, который никогда не понять, если не испытать самому. Перед глазами не лицо Форда, а то, что он бы с радостью забыл. – Мы должны его уничтожить, Форд, мы не можем позволить им попасть сюда, – шепотом на грани слуха, почти полубредовым, – мы все умрём, если позволим этой твари вырваться. Потому что перед глазами – Ад, в котором они все сгорят. Чужая дрожь, будто зараза, передается и Форду, осознанием, что что-то не так. Парень смотрит в лицо коллеги, и по спине – липкий страх, пережимающий глотку, потому что Фиддлфорд выглядит так, будто побывал на том свете. Увидел то, что ни один живой человек не должен видеть. Увидел, лишь на секунду, то, во что Форд собирался окунуться с головой. — Им? Что ты увидел там? Я уверен, есть логичное объяснение всему этому. Оно должно быть, не может же... Но в слова, что глухим эхом разносятся под высокими потолками подвала, не получается не верить. Их подтверждение Стэнфорд видит в чужих глазах. Форд не убирает ладоней с чужих плеч, помогает подняться. Куда больше похожий на самого себя сейчас. – Я поговорю с Муз... Я поговорю с Биллом.

***

Стэнфорд не зовет Билла ни сразу после, ни позже. Казалось бы, один разговор развеял бы все сомнения. Билл бы всё объяснил, как и всегда. За исключением одной небольшой детали. Форд больше не верит ему так, как прежде. Учёный помогает Макгакету, который, кажется, всё ещё не оправился. И кажется, тот использует стиратель памяти. Стэнфорд не может осуждать его за это. Ведь сам он лишает себя сна или пьет снотворное, чтобы не видеть снов. Избегает возможной встречи. Но организм человека – не машина, а Стэнфорд Пайнс и так живет на пределе последние несколько месяцев. Ученый пялится в потолок, и слишком поздно замечает, что мир выцветает. Накатывает апатия, придавливает тяжелым одеялом. Форд крутит в пальцах ручку, не отрывая взгляда от переплетения трещин в бетоне потолка. Серость заполняет всё вокруг Стэнфорда, сжирает остатки реальности, погружая её в царство снов. Или кошмаров. Более место, что было для учёного отрадой, не было к нему столь приветливо: не было ни космоса разума, ни звёзд, что кружили вокруг. Лишь мертвенная серость, что душит собой. С потолка на Форда из трещин смотрит множество глаз. И такой же глаз появляется напротив его лица. Цепкий взгляд одного-единственного зрачка, идеально обрамлённого в три острых грани. От Билла более не исходит того спокойствия, что сопровождало его в первые месяцы их сотрудничества. И так острые черты заострились, словно ребёнок пытался нарисовать человека, слишком сильно сжимая карандаш в своих пальцах. Изломанная фигура, такая же неправильная, как и их связь. – Что-то случилось, мой Творец? – Голос спокоен, но в нём же острым перезвоном почти лопнувшего терпения другие слова. “Ты избегал меня.” Впервые за время их встреч Форд вздрагивает от испуга, видя свою Музу. Уводит взгляд, поджимая губы. – Здравствуй, Билл. Что-то незримо изменилось в чужом образе – Форд сравнивает реплику, что отпечаталась в его сознании и то, что он видит сейчас, ищет несоответствия, из-за которых всё ощущается не так. Похоже на ту детскую игру с поиском отличий – здесь другое количество лепестков цветка, там – по другому загнутое ухо у кота. Только вот сейчас всё куда менее очевидно. Возможно, проблема в Стэнфорде. Возможно, за дни порознь изменился он, а не Билл. – Я включал портал. И у меня есть вопросы к тебе. Это как нырять в ледяную воду или отрывать пластырь – лучше быстро и сразу, не давая себе и мгновения на раздумья. Потому что если задумаешься – не решишься никогда. Метка на бедре фантомно пульсирует, жжет холодом, но парень не отступает, хотя всё в уставшем теле, что почти выработало свой внутренний ресурс, твердит одно: "Сдайся." – Я не вернусь к работе, пока не услышу от тебя правду. Кровать под чужой спиной плывёт, рассыпается осколками космической пыли, как рассыпается и связь между ними. Билл этого не замечает. Смотрит в чужое лицо и видит лишь то, что хочет видеть. Вокруг них – серость космоса, что некогда был невероятно ярок. Сайфер возвышается над Фордом, и тот кажется невероятно крошечным. Незначительным. Но эта крошечное, по меркам измерений, существо смогло задеть в Билле больше, чем кто-либо. Смогло срезать острые грани, проникая к мякоти, что скрывалась под толстым слоем выстроенных стен. – О, я догадался, – улыбка на губах кажется застывшей. Словно весь демон превратился в восковую фигуру. Словно идеальный костюм, созданный специально для Форда, стал ему мешаться. Билл смотрит и не моргает. Имитация дыхания также пропала. Остались лишь острые углы, пусть всё ещё и сглаженные человеческим обликом, – твой дружок очень некрасиво заявился на вечеринку. И немного испугался моих друзей. Довольно невежливо с его стороны. Билл не говорит правды, но и не врёт. Утаивает то, что Форду знать и не обязательно. То, что считает ненужными переменными в задаче, решение которой они уже нашли. Чужое присутствие давит, как давят монолитные плиты – удушливо и тяжело, кроша кости, вынуждая сдаться. Стэнфорд не сгибается под этим весом, не в этот раз. Лишь смотрит в ответ, видя перед собой бездну. Форд поднимается, насколько возможно подняться в серой пустоте сна, неосознанно пытается не дать загнать себя в ловушку цепких когтей хищника, что когда-то казался ласковым травоядным. – Мой дружок теперь мучается кошмарами из-за твоей вечеринки, – голос леденеет, и таким тоном Форд последний раз разговаривал с братом во время их ссоры, – и едва ли сможет восстановить рассудок после этого. В серости космоса вспыхивают яркие, далекие вспышки, словно сигнальные огни в бурю – нейроны мозга пытаются выпутаться из сна, вновь и вновь пытаются проснуться. – Портал сейчас работает только на вход, я перепрограммировал систему и перепаял некоторые платы. Билл старается держать себя в руках. Старается не позволить эмоциям, что стали особо острой проблемой в последнее время, взять верх. Но слова, что произносит Форд, становятся последними ударами по образу Музы. Тот рассыпается, как рассыпаются и звёзды вокруг них в пыль. Яркий жёлтый, которым являлся Билл Сайфер, становится таким же ярким красным. – Ты не имел права вносить изменения в конструкцию портала! – Серость вокруг них взрывается такими же яркими красками, вторит ярко-красному. Да только вот они в разуме Форда, и в этом мире Билл Сайфер более не кажется столь органичным. Теперь он кажется здесь чужим. Вспышки становятся ярче, будто безмолвная гроза, и восковая фигура Билла Сайфера очерчивается резкими и графичными линиями, как нарисованный тушью набросок. Форд всё ещё надеется, что Билл отступит. Объяснит всё, и всё будет, как раньше. Не наивная надежда, но любовь, что вновь и вновь закрывала ему глаза. Над учёным возвышается демон, тварь, что раскрывает свою пасть в попытках откусить побольше. В желании сожрать, дожать, чтобы Форд закончил эту ненужную сценку. Только вот Билл Сайфер просчитался, считая людей хрупкими. Пространство вокруг нагревается, покрывается алыми трещинами, будто сам разум Форда теперь не выдерживает чужого вмешательства, готовый вот-вот лопнуть, как перекалённая лампочка. Во сне не ощутить запахов, но этот момент должен пахнуть электричеством или вулканическим пеплом. Потому что Билл Сайфер куда больше похож на сокрушающее и смертоносное стихийное явление, катастрофу, что сносит небоскрёбы, как спичечные домики. И Стэнфорд Пайнс стоит напротив сходящей лавины или надвигающегося цунами с прямой спиной и плотно сжатыми губами, как любой смертный, что отчаянно решил стоять на своём. – Ты был для меня Музой, и это я решаю, чему быть, а от чего стоит избавиться. Форду страшно. Почти так же сильно, как и больно – с каждым словом он будто рвёт собственную плоть, переступает через себя ради чего-то большего, чем он сам. – Одна маленькая человеческая букашка испугалась и ты готов бросить всё? Ты хоть представляешь сколько сотен лет я убил на этот портал?! Сколько мне пришлось провести времени на вашей скучной, наполненной идиотами, планете?! Билл срывается на крик, он же – треском сломанного радио, старого и уже неработающего. Нечеловеческий крик пробирает до костей. – Сотен лет на портал? – голос ломается, но Форд не отступает, перешагивает через собственные чувства, снова и снова выталкивая из себя слова, – зачем тебе портал, Билл? Точно не для того, чтобы показать одному наивному человечку вселенную. – Я не включу его, пока не получу от тебя ответ. Скольких Творцов Билл успел поменять перед тем, как нашел того, кто исполнит его план? Во сне нельзя почувствовать боль, но Стэнфорду больно так, что сводит грудную клетку. Вокруг них космос, но Билл не замечает, как между ними образовывается пропасть. С каждым словом, с каждой секундой, что он перестаёт контролировать себя. Шелуха образа отслаивается от него вместе с золотой пылью. Остаётся лишь кроваво-красный цвет крови, в которой он собирался утопить Землю. – Зачем? Чтобы освободить вашу скучную планетку, конечно же! – Космос вокруг них вспыхивает множеством красок. В этих же красках – обезображенные в гримасах ужаса лица. В них – все те ужасы, что Билл считал “весельем”. Сайфер разводит руки в стороны, словно собираясь устраивать поклон, завершающий представление для одного-единственного зрителя, – в Царстве кошмаров нам стало слишком тесно. Оно так быстро развалилось… Нам с друзьями нужна новая площадка для вечеринок. Пропасть раскрывается не только между ними – она разверзается за спиной демона. И в ней – голодные до кровавых пиршеств твари. Такие же, как Билл Сайфер, которого Форд ошибочно принял за божество. Вокруг них рушится вселенная, взрывается безмолвными салютами материи, покрывается болезненными воспалениями алых всполохов – так в сознании Стэнфорда Пайнса отмирает опухоль, что успела разрастись, поглощая его до самого стержня личности, еще немного – и сожрала бы совсем. Опухоль, имя которой – Билл Сайфер. И Стэнфорд взрезает себя скальпелем наживую. Верить не хочется до последнего, но в собственной голове нельзя закрыть глаза, заткнуть уши, и он видит картины будущего, что уготовил для его мира Билл. Последний акт грандиозного представления, продуманного до мелочей. Того, которому не суждено завершиться. – Тебе и твоим друзьям никогда не будет места по эту сторону портала, Сайфер. Я не позволю этому случиться, даже ценой собственной жизни. В сердце – болезненное отчаяние, скорбь по образу, что никогда не был правдив, но голос непривычно твёрд, и Форд – капитан, что ведёт своё судёнышко прямиком к девятому валу. – Не забывайся, Форд, – острая ладонь касается шеи, впивается в неё когтями. Во сне не чувствуешь боли, но Билл так сильно хотел её причинить, – ты – моя собственность. Ты сам вручил себя мне в руки. Ты не имеешь права отступать сейчас. В единственном глазу – искра безумия. И даже та сияет остро. Ни одной мягкой грани не осталось в образе Билла Сайфера. Как и не осталось ничего, что делало его Музой. Когти впиваются в кожу, и фантомным холодком по ней – ощущение густой крови, стекающей по шее за шиворот. – Если придётся, я срежу твою метку вместе с мясом. Не думай, что ты имеешь хоть какие-то права на меня. Я могу уничтожить портал и все наработки до основания. И тебе придётся провести ещё сотню лет на этой скучной планете. Ученый движением руки сбрасывает ладонь с шеи, отходит назад, будто бы пытаясь разглядеть чужой образ целиком. И не видит того, кому посвятил последние несколько лет своей жизни. Перед глазами лишь опасное чудовище, так умело прикрывшееся маской Музы. К горлу подкатывает тошнота, и грудину сдавливает скорбью, будто его прекрасная Муза только что умерла у него на руках. Между ними ломается что-то хрупкое. Что-то, что осознать у них не хватило времени. А возможно, Биллу просто не хватило смелости посмотреть назад и осознать, что именно он натворил, и куда его ведёт эта тропинка, пропитанная безумием. Пропитанный ложью до каждой грани образ врезается в Сайфера и ранит его же, пока тот этого не замечает. Этот же образ рассыпается множеством осколков, и вот перед Фордом снова те три грани и глаз, заключенный в золото. Боги – безразличны, демоны – ненасытны. Но почему-то чужие слова ранят так, как ранят друг друга люди. Задевают что-то внутри, словно Билл искренне верил в то, что Форду понравится та участь, что демон уготовил людям и своей любимой игрушке. Единственно верный для Билла путь оказался дорогой в пропасть. Она же разверзается за его спиной, пожирая все краски места, что когда-то было для них уютным. Исчезают и запахи трав, оставляя лишь ноты разложения. С таким запахом гниёт что-то очень важное, что-то, о чём Билл после будет сожалеть, но никогда в этом не признается. – Попробуй, – голос – эхом пустоты, – я не оставлю тебя в покое, шестопал. Я выверну тебя наизнанку, если понадобится. Посмотрим, как долго ты продержишься, выплёвывая свои органы. Космос вокруг них начинает исчезать, вновь напоминая о том, что всё, что было между ними – иллюзия. Исчезает и Билл, остаётся лишь Сайфер. Мир опрокидывается в пустоту, рассыпается, и Стэнфорду кажется, будто он теряет то, на что опирался все это время. Потому что сейчас он на самом деле один, напротив идеальной, обезличенной геометрии, которой когда-то восхищался, и которя теперь отдавала таким потусторонним холодом, и это должно сломать. И эта ощущается потерей, и она выворачивает наизнанку, и Форд никогда не думал, что моральная боль может ощущаться так физически, как лихорадка или отравление. Будто из под кожи медленно тянут жилы, но ты не можешь отключиться или отстраниться от этой боли, потому что она не в теле, но в разуме. Но Форд не ломается, пускай и трещит по швам. Находит в себе силы к сопротивлению, о которых не подозревал. Выпрямляется, сжимая широкие ладони в кулаки. Маленький человечек, ничтожный для демона, и ничтожный для вселенной, для судьбы. Не сдающийся. – Я посмотрю, как ты будешь пытаться, Сайфер. Подписывая себе приговор, отрывая привязанность с мясом. Под уверенным голосом – гнетущая пустота, что разрастается в грудине. Форд делает шаг назад, разворачивается спиной, и в этом жесте – пренебрежение к чужой силе и власти. – А теперь уходи. Я не хочу больше видеть тебя здесь. По спине бегут ледяные мурашки, и это словно пытаться прогнать хищника, хлопая в ладони, всё равно, что отворачиваться от лесного пожара и надеяться, что не задохнешься от дыма. Зажмуренные глаза и попытка ухватиться за мимолетное ощущение реальности – мягкости подушки и запахе пыли бункера. Он уже так делал, вырывал себя из глубокого сна, но никогда – сбегая от своей... Сбегая от Билла Сайфера. Рывок в реальность, пользуясь тем, что выведенный на эмоции демон не успеет среагировать, и Форд выныривает из глубины сна, жадно глотая воздух. Накатывает тошнота. Парень сползает с кровати, падает почти, хватаясь за разрывающуюся от боли голову. Сердце теперь – просто кусок мяса, без грамма заключенного в переплетения сосудов золота.