Миниатюра

Форсирование – осуществление серии ходов,

на которые противник вынужден отвечать только определённым образом

(например, при разменах, при объявлении шахов и т.п.).

Форсированные варианты облегчают предварительный расчёт.

Солнечные лучи проникают сквозь оконное стекло, стелятся по дубовому столу. Слишком рассеянные, слишком мягкие. В воздухе пахнет жареным и совсем немного – пряностями. Этот аромат почти неосязаем, его сложно заметить, да и окружает он лишь одного человека. Того, чью фигуру оглаживают эти мягкие солнечные лучики, как бы он не пытался отсесть подальше и спрятаться в тени. В воздухе – тихие перешептывания посетителей, что так редко видели человека, который выкупил Хижину на окраине леса. Утреннее спокойствие впервые нарушено, и жители городка то и дело поглядывают на дальний столик. Где-то торопливо принимает заказы официантка, пока повара только-только начинают готовить первые блюда. На грани слуха – такой же тихий шепот, слышимый лишь одним человеком. Билл привык уже появляться рядом с Фордом в любое удобное для себя время. Это была маленькая вольность, которую Пайнс также позволял демону. В мире не прорезается дыра, не появляется и сам Сайфер – лишь тихий голос. Боги обычно говорили громко, возвышенно. На ухо шептал лишь Дьявол. – Тебе было обязательно выходить из Хижины сюда? Потому что чужие взгляды на его шестопала нервируют. Потому что хочется, чтобы никто, кроме Билла, не мог даже смотреть на Форда. Желание выколоть глаза всем посетителям слишком велико. После затворничества в подвале светлое и уютное кафе кажется чем-то нереальным, освежающим – будто глоток свежего воздуха после духоты и затхлости. Маленькое послабление, кусочек нормальности, который учёный может себе позволить, не отвлекаясь от своего проекта. Из приоткрытой двери кухни тянет беконом, кажется, сгоревшим маслом и дешевым кофе – запах, знакомый каждому, кто хоть раз останавливался в небольшом городе во время длительной поездки. Форд неловко мнёт засаленное меню, пытаясь хоть что-то выбрать, и упорно старается не смотреть на окружающих. К сожалению, те всё равно смотрят в ответ, и парень чувствует себя неуютно, словно он цирковая обезьянка или музейный экспонат. И от того ощущение чужого присутствия кажется почти спасением. "Я хотел развеяться. И успокоить местных, пока они не решили, что я там умер. Или занимаюсь производством наркотиков." – Вы определились с заказом? Ох, какие интересные у вас ладони! Слишком громко, слишком резко по сравнению с мягким, уютным шепотом Билла, и парень крупно вздрагивает от неожиданности, чуть не опрокидывает солонку, когда слишком быстро отрывает меню от стола. Под ним хорошо прячутся ладони, почему-то ставшие смущающими сейчас. Подошедшая официантка кажется позабавленной. Общаться вот так, слыша ответ в чужой голове, было привычно – при том же Фиддлфорде, что заглядывал для работы в Хижину теперь куда реже, Форд предпочитал не говорить с Биллом вслух. Но это же нервирует, раздражает до такой степени, что подошедшей официантке хочется сломать шею, чтобы из горла не выходило больше ни слова. Форд должен был слушать лишь голос его Музы. Не отвлекаться от их цели на мирские проблемы и разговоры с кем-то, недостойным внимания. – Да, то есть нет, я не знаком с местным... ассортиментом, у вас есть что-то с пониженным содержанием натрия? – Неловкий кашель, – и это называется полидактилия. Пальцы, в смысле. – Зачем ты объясняешь ей, шестопал, её мозги годны лишь для салата на ужин, – тихое, недовольное бурчание на ухо, слишком близкое, почти опаляющее горячим воздухом ушную раковину, – да и то, уверен, что на вкус она отвратительна. Потому что из всех людей на целой планете только Стэнфорд Пайнс обладал достаточным интеллектом, чтобы заинтересовать демона. Слушать два голоса одновременно сложно, и Форд теряется, сжимает меню чуть сильнее, будто якорь, что удерживает его связь с реальностью. Музе он отвечает в первую очередь, как и должен, хотя мысли путаются, и сформировать их в связное предложение куда сложнее. "Я просто разговариваю с другим человеком, Билл, она примет заказ и уйдет. Сидеть только в подвале или бункере тяжело." Признание этой мысли неожиданно расслабляет – иногда Форд забывает чувствовать себя человеком, и, к его стыду, это плохо сказывается на работоспособности. Тело – это инструмент, которому требуется много внимания, иначе результаты могут стать плачевными, будь это последствия хронического недосыпа или последствия затворничества. То, как неожиданно уверенно Форд отбивает его раздражение, бесит лишь сильнее. Чужие слова должны успокаивать, напомнить о том, что его протеже лишь человек, всё так же смертный и нуждающийся в поддержке и контакте с другими людьми. – От неё было бы больше пользы, принимай она заказы молча. Внимание девушки к _его собственности_ бесит. Где-то за соседним столиком шепчутся посетители, и там же, кажется, над их головами мигает лампочка, накаляясь добела. – У нас есть стандартный завтрак: яичница, бекон и тосты. Не знаю, что там по добавкам, но всё местное и вкусное, – улыбка девушки становится мягче, – и твои ладони выглядят мило. Как и краснеющие уши. Форд почти давится воздухом, но усилием воли сохраняет ровное лицо. "Она просто вежливая, да ведь?" – Да, завтрак, хорошо, – парень неловко трет шею, прокашливается, – и кофе без молока. Спасибо. Кровь, кажется, и правда приливает к ушам и щекам, но Форд списывает это на неловкость от разговора с живым человеком. Чуть более приземленным, чем его Муза. Это должно отталкивать, пожалуй, но Стэнфорд скорее просто растерян. С Божеством не поговоришь о глупостях. Перед ним всегда нужно быть лучшей версией себя. Быть избранным, способным поднимать взгляд на пылающее солнце, не сжигая сетчатку глаз. Мысль о том, что Форд променяет его на кого-то столь приземлённого, кого-то столь хрупкого и бессмысленного режет собственные острые грани, и лампочка над соседним столом всё же лопается с громким хрустом. Раздаются испуганные вскрики. Но это всё равно не приносит Сайферу желанного успокоения. Потому что то, что позволяет себе официантка, выходит за рамки разрешенного. Это то, от чего Билл так старательно ограждал Форда долгие месяцы, и терять прогресс из-за одной девчонки, решившей, что она имеет на это право, не хочется. Хлопок лампы кажется оглушительным в небольшом помещении кафе. Форд быстро прикрывает лицо папкой с меню от мелких осколков, оглядывается встревоженно, хмуря брови. В воздухе остро пахнет электричеством или приближающейся грозой – тяжелый и знакомый запах. Его, должно быть, чувствует только Форд. "Билл?" – Кошмар какой, никогда такого здесь не было, – официантка цокает языком, – но не волнуйтесь, принесу твой заказ, и стресс мигом уляжется. Не скучай. Невидимые пальцы касаются плеч, проминают, словно обвивая путами. Горячее дыхание прямо на кожу шеи, напоминая, что жар тысячи солнц может не только согревать, он может обжигать. Боги зачастую жестоки к тем, кто отступает от того пути, что они избрали для своих последователей. – Ты ей явно понравился, а? – ладони ведут по рубашке, оглаживая торс. Ещё немного – и полезут под ткань, лишь бы напомнить Форду чей он. Это почти забавно, как сильно Билл привязался к простому человеку, как сильно погряз в задаче, в которой его должен был интересовать лишь конечный результат, – пригласишь её на свидание? Может, даже поцелуетесь. А после она сожрёт твой мозг по чайной ложечке. Парень крупно вздрагивает, дергает ворот рубашки, пытаясь сбросить наваждение, но касания невидимых рук жгут кожу, оставляют метки-тавро даже сквозь плотную ткань. Стэнфорд кивает, но официантки уже нет – ушла в сторону кухни, видимо. Несколько посетителей косятся на ученого, но оставляют свои мысли при себе, и пытающийся ровно дышать Форд им за это крайне благодарен. "Я не сделаю ничего, что помешает нашему плану, ты знаешь это лучше меня. Ты в моих мыслях." Мозг перемалывается ощущением нереальности происходящего, острые грани разрезают потоки мыслей, путая их, и Форд наверняка выглядит помешанным. "Прошу, здесь же люди, Муза. Я получу заказ и уйду, обещаю." Почти мольба, но и попытка отрезвить себя, не поддаться физическим ощущениям, постыдным во всех смыслах. – Тебя так беспокоят люди? – Голос – горькая патока безумия, чистого и ничем не прикрытого. Билл ведёт ладонями по чужому торсу, почти вжимается в Форда со спины, и так обвивает человека дьявол, чтобы утащить за собой в Ад с головой, – я могу выколоть им глаза, чтобы они не смотрели. Они будут смешно вытекать. Пальцы ведут к подбородку, сдавливают до боли, до наливающихся синяков, и Биллу ничуть не стыдно. Билла бесит то, как даже со стороны кухни официантка смотрит на Форда так, словно вместе с чаевыми заберёт его сердце. Сердце Форда на ладонях у Сайфера, и он сжимает его так крепко, что ещё немного, и то лопнет. Дыхание перебивается, словно Форд убегает от погони, а не сидит за небольшим столиком у окна, ожидая заказа. Солнечный свет кажется неестественным, слишком резким, ярким, и на секунду мелькает соблазнительная мысль о том, что Билл просто решил проучить его кошмаром. Вывернутая пальцами кожа на запястье отдает вполне реальной болью, такой же реальной, как и прикосновения Музы. – Не надо, – шепотом вслух, потому что в мыслях месиво из пугающих образов, что нашептывает чужой голос, – мы сейчас же уйдем, просто позволь... – Могу сломать им кости, чтобы они словно куклы валялись вокруг, тогда это займёт их куда сильнее, чем то, что происходит сейчас, – тяжесть перетекает с плеч и торса на бёдра – и то не просто прикосновения пальцев, то ощущение того, как к тебе садятся на колени. Демон устраивается удобнее, всё ещё невидимый, но осязаемый настолько, что можно почувствовать, как вздымается грудная клетка, имитируя дыхание, – могу вспороть им животы, чтобы они захлебнусь в своей крови. Ты бы смотрелся в ней прекрасно. Изо рта льётся грязь, несвойственная Музам, она характерна для тварей, что насылают на людей кошмары. И Билл с удовольствием кладёт руки на чужую шею, словно Форд вот-вот проснётся, задыхаясь от страха. Но Форду не суждено проснуться, ведь то – реальность, что он выбрал. Встать не получается – невидимый вес на бедрах удерживает на месте, и Форд почти в отчаянном жесте пытается зацепиться за знакомый до каждого стежка костюм, но дрожащие ладони лишь проваливаются сквозь воздух. Все это – в его голове, из которой ему не сбежать. Раньше он сбегать не хотел. Вместе с паникой по телу прокатывается и другое чувство – стыдный жар, глупая реакция организма, которой не получается противится. Он слишком долго мечтал об этих руках, об этих касаниях, снова и снова прокручивая в голове те, которыми его уже одарили. Сейчас же ласка кажется издевательством. Музы, говорят, привередливы. Демоны же – ненасытны, им требуется всё, что может дать им человек, и Билл собирается забрать всё без остатка. Собирается не просто проникнуть под кожу, а слиться с Фордом до такой степени, что тот и вовсе не сможет от него избавиться. Чужая паника веселит, и на грани слуха – чужой смех, острый и довольный. Пониманием того, что Форду нравится, даже если удушливой волной по всему телу – страх. Даже если прикосновения, что дарит ему Билл, ошпаривают не хуже нового клейма. – Ваш заказ, шестипалый мистер. Кексик за счёт заведения, – взгляд подошедшей официантки становится обеспокоенней, стоит ей заметить, как потряхивает Форда, – у вас всё в порядке? Парень вздрагивает, старается выглядеть не как извращенец или помешанный изо всех сил, кое-как закидывая ногу на ногу. – Да... да, спасибо, – судорожные попытки прочитать имя на бейдже, – Бэтти. Я просто... Болею. Не волнуйтесь. Давление с бёдер уходит, сменяется вновь прикосновениями к торсу и Билл шепчет на ухо, утягивая за собой во тьму, вновь и вновь вынуждая выбирать Музу. – Давай, Форди, ты знаешь, что надо сказать. “Я хочу забрать заказ с собой.”, – пальцы ведут по бокам, сжимают, впиваясь когтями в кожу, боясь отпускать хотя бы на секунду. Словно стоит отойти от шахматной доски хоть на мгновение, и фигура сорвётся, перестанет подчиняться, – устроим пикник. До Хижины ты вряд ли сможешь дойти в таком состоянии. Губы касаются шеи, оставляя мягкий поцелуй. А после Билл вгрызается зубами, оставляя след, проявляющийся на коже синяком. Выступающая кровь исчезает, слизываемая невидимым языком. Форд всё же вкусный. Потусторонний смех дрожит на барабанных перепонках, порождаемый его собственным разумом, иглами вкручивается в виски. Форд прикрывает глаза и видит чужой острый взгляд. Инстинкты бьют набатом, вопят – бежать, потому что так смотрят хищники, перед тем, как вонзить зубы. Форд хочет податься ближе, чтобы снова ощутить жар губ своей Музы. Вскрик удаётся удержать, но парень болезненно краснеет, ощущая, как пропарывают мясо острые как бритва зубы. Эта боль ощущается хорошо, и Стэнфорду хочется прижать чужую голову ближе, дать сильнее вгрызться в рану. Поклонение куда сильнее страха. – И врать нехорошо. Хотя, ей можно, – лампочки вновь начинают мигать, вторя смеху демона, – но если вздумаешь врать мне, то я напомню тебе чей ты. Чья Форд собственность. – Соберите... Соберите мне всё с собой, – парень закрывает лицо рукой, мелко дрожа, – хочу устроить пикник. Желание сильнее стыда. Девушка пытается тронуть плечо, обеспокоенная, но парень дергается, почти падая. Никто не может касаться того, что принадлежит только Биллу теперь. Это не его мысль, и это должно пугать. Но любовь сильнее разума, и Форд вылетает из кафе, как только получает свой сверток, задыхаясь, чувствуя взгляды, обжигающие спину. Зная, что сюда он вернуться не сможет, что люди никогда не прощают фриков. Взгляд одного-единственного глаза прожигает спину, не исчезает даже по пути к опушке. И это почти погоня. Отличие лишь одно – жертва сама добровольно стремится в руки хищника, что разорвёт её на части. Сама добровольно подставляет шею, на которой алеет след от острых зубов, чтобы Билл перегрыз глотку. Земля жжет пятки, и парень едва дышит, не привыкший к таким нагрузкам, но опушка леса уже маячит перед глазами, совсем близко, и он дает себе мгновение отдыха, согнувшись, оперевшись руками о дрожащие колени. – Ты доволен мной теперь, Муза? В лесу тихо, спокойно. Даже птицы не поют, словно мгновение замирает, слишком похожее на сон. Точнее – кошмар, который Форд, увы, никогда не сможет покинуть. Билл появляется сзади, вновь слишком материальный для Пайнса и слишком иллюзорный для настоящего мира. Он касается пальцами спины, склоняется над парнем, словно сокол над мышью. И шепчет тихо, довольно. – Теперь доволен. Мне стоило сломать ей пальцы за то, что она решила прикоснуться к тебе. Форду душно, словно из атмосферы выкачали весь кислород, перед глазами – алые всполохи, и он сипло тянет воздух, пытаясь выровнять дыхание. И даже не вздрагивает, снова ощущая прикосновения. Так ведёт себя бешеный зверь – сам кидается в когти хищника, сам подставляется под ружье охотника. Бедное, измученное собственным больным разумом животное. – Она не стоит, – поджатые губы и вся сила воли, собранная в кулак, чтобы не думать, – не стоит твоего внимания, Муза. Всего лишь жалкая девчонка. Может быть, Форду удастся сместить чужое внимание. Спасти жизнь, потому что, Форд уверен, угрозы Билла не беспочвенны. Пальцы смещаются ниже, ведут по бокам, вытягивая рубашку из брюк, и горячие подушечки касаются кожи. Выводят на животе треугольные метки, вновь и вновь напоминая о том дне, когда прошёл ритуал. – Опустись. Билл видит на коже Пайнса чужие прикосновения, чувствует потребность срезать скальп, лишь бы Форд оставался лишь для него. Но вместо этого пальцы касаются низа живота. Сайфер слишком хорошо знал каждую мысль, что промелькнула в голове учёного даже на мгновение. Слишком хорошо знал, как привязать к себе ещё сильнее. Отпечатки пальцев въедаются в кожу, доходя, кажется, до костей, украшая их сложным узором из изогнутых линий, помечая, снова и снова. На колени он почти падает, не волнуясь о чистоте брюк или о том, что кто-то может его увидеть. Это совсем неважно сейчас. – Молодец, Форди, – вторая рука касается волос, стоит Форду опуститься на колени, дарит ласку. Так люди треплют по голове собак, хорошо выполнивших команду “сидеть”. Форд и правда напоминает щенка: так же ластится к рукам, лижет пальцы, не задумываясь о том, что эти же пальцы могут свернуть его шею. Демон ведёт подушечками ниже, обводит след от собственных зубов. И тот тоже клеймо, одно из множества, что он оставил на чужом теле и разуме. Но самое главное – в сердце. Такое не выжечь из него никогда. Первый звук, который издает Пайнс, кажется почти жалобным, с таким скулежом собака выпрашивает у хозяина ласку. Форд мягко кладет свою ладонь поверх чужой, едва порождая физический контакт, и этого достаточно, чтобы чувствовать невыносимый жар эфемерного тела Музы. Хочется увидеть, но Стэнфорд не позволяет себе повернуться, боясь, что этим нарушит какой-то негласный запрет. – Что в твоих мыслях, моя Муза? По телу – колючая, холодная дрожь, страх перед неизвестностью, перед тем, насколько его жизнь зависит от ласковых и жестоких рук того, для кого человеческая жизнь не представляет никакой ценности. Так свойственно божествам, и так пугающе для людей. Пальцы исчезают из-под чужой ладони так же быстро, как развеиваются миражи. Мираж же медленно окутывает их вокруг. Со стволов деревьев на Форда смотрят глаза, все до одного прикованные к тому, кто подарил себя Биллу на блюдечке. К тому, кто сам того не понимая, заполнил собой все три угла. Воздух накаляется, и Билл появляется прямо перед своим Творцом, смотря на него сверху вниз. Так и положено богам смотреть на своих последователей. Богам не положено опускаться на колени. Но Билл толкает Форда на землю, вынуждая сесть. И сам опускается следом, усаживаясь на колени к тому. Взгляд, которым он смотрит на парня, голодный, проникающий до костей. Солнце перед его глазами не слепит, и сейчас Форд не может понять, как вообще посмел отвести от него взгляд. Ведь его солнце смотрит тысячами тысяч глаз в ответ. Трава под пальцами кажется жесткой, колет подушечки иглами, но Форд послушно откидывается назад, опираясь на ладони, и жар чужого тела почти невыносим. Он же выбивает из головы все оставшиеся в ней мысли, и парень поднимает голову так, что смотрит в упор: пустота одной глазницы и расплавленное золото другой – почти сводящий с ума контраст. – Что такого они могут дать тебе, что не могу дать тебе Я, – тихим, злым шёпотом, проникающим под кожу. Пальцы вновь касаются живота, царапают когтями, оставляя кровавые следы. Еще немного – и вспорят брюхо, вытащат наружу кишки в желании насытиться, слиться воедино, – чего тебе не хватает? Жаром по коже – прикосновения множества рук, невидимых, но таких же жадных. Вслушиваться в чужую речь сложно, она доносится словно сквозь толщу воды. Поверх любых ощущений – давление на бёдра, духота собственной одежды, и перебивающее чувство страха возбуждение. Он определенно сумасшедший, помешанный, раз его такое заводит, но от глубоких царапин на животе хочется скулить, умолять о большем. Дело не в боли, но в новых метках, в ощущении принадлежности, кажется, именно так ощущает себя добровольная жертва на алтаре, когда ей вспарывают грудную клетку. – Я ошибся, Муза, – голос дрожит, дрожит роса слез на ресницах, склеивая их в стрелочки, – я ошибся. Форду никогда не было настолько страшно и хорошо, кажется, еще немного, и организм просто выключится от переизбытка ощущений. Форд подается вперёд, жмурясь, замирая в сантиметре от чужих губ, дрожа, словно зайчонок под когтистой лапой хищника. – Я только твой. – Ошибки надо исправлять, Форди, – потусторонний шёпот, доносящийся не изо рта Билла, а словно со всех сторон. Словно тихий шелест ветра, что покачивает ветки деревьев. С них на Стэнфорда смотрят птицы. И у всех них – один жёлтый глаз, не сводящий взгляда, – их надо замаливать. Правда исправить ту ошибку, что совершил учёный в тот вечер, когда позволил заклеймить себя, уже никогда не получится. Она, как и метка, выжженная на бедре, останется с ним на всю жизнь. Напоминанием о собственной слепоте. О собственной наивности. Билл не позволяет коснуться губ – смещает лицо ниже, впиваясь зубами в шею. Кажется, ещё немного, и вскроет глотку, доберется до столь желанного мяса, чтобы сожрать Форда целиком. Без остатка забрать его себе. Мгновение замирает, стихают все звуки опушки и это странно. Это ненормально для настоящего мира, но Форда окутывает иллюзия, пусть в ней теперь и наблюдаются трещины, стремительно разрушающие идеальную картинку. Также быстро разрушается образ Музы. Билл ведёт пальцами ниже, под брюки. И это грубо, это грязно, это настолько по-человечески, что должно отталкивать. Демонам позволено соблазнять людей на грех. Мир ломается, крошится, как перекаленное стекло, Форд видит его искажения даже под закрытыми веками. Нет смысла жмурится – когда твоя Муза держит твой разум в своих цепких когтях, сбежать от происходящего не получится. Парень запрокидывает голову, полностью оголяя шею, чистейшая паника перекрывает дыхание, не давая кричать, и рука дёргается, на одних рефлексах, чтобы оторвать рвущего плоть зверя. Биллу не хочется упустить Форда из-за такой глупости, как человеческие потребности в привязанности к другим людям. Прикосновения обжигающие. Грубые. И это – безумие, рвущееся наружу и столь долгое сдерживаемое. – Молись, Форди, – тихим шёпотом в шею, слизывая капли крови, словно лучшее из подношений. Дрожащая, холодная ладонь мягко ложится на светлые волосы, лишь слегка приминая. Жертвенность, что граничит с самоубийством. Первый стон выходит жалким, сиплым, лицо горит смущением и стыдом, осознанием того, что сейчас происходит. Лицемерно делать вид, что парень не представлял этого, не думал, каково ощущать такие прикосновения от Билла. Но сейчас от происходящего почти тошно, пускай тело реагирует так, как и должно. Форд жмётся ближе, пальцы вплетаются в чужие волосы. – Моя единственная Муза. Я готов на всё ради тебя. Пожалуйста... Он не знает, о чем молит. Может, о том чувстве, что Билл Сайфер не в силах ему дать. Жадность затапливает всё существо, выливается за три угла гнилью и кровью, которую Билл не может сдержать. Не хочет сдерживать. У демонов понятия совести не существует. Им неведом стыд, страх, все те эмоции, что удерживают людей в узде, не позволяя творить бесчинства. У демонов нет моральных ценностей. И то, как Билл вгрызается в Форда, желая с каждым разом откусить кусочек побольше, тошнотворно. Это не жертвоприношение во славу искусства, это пиршество твари, что наконец добралась до желанного блюда. Тонки, острые пальцы цепляются за пуговицы на рубашке, почти вырывают их, расстегивая, и Сайфер вгрызается в кожу на торсе. С окровавленного лица на Форда смотрит один-единственный глаз и в этом глазе всё то безумие, что ждёт по ту сторону портала. С лица на Форда смотрит демон. У Билла на ладонях – вся вселенная. Кажется, именно так ощущается лихорадка – Форд мелко подрагивает, чувствуя, как холодный пот скапливается на висках и лбу, смотрит на свою Музу, но будто в бреду видит заживо пожирающего его зверя. В чужих чертах нет той математической гармонии, которой так восхищался Форд, нет ничего, за что воспаленный мозг мог бы зацепиться, и созданный в сознании идеальный образ идет трещинами, не разрушаясь, но неуловимо меняясь, становясь пугающим. Стэнфорд хватается за робкое чувство любви как утопающий хватается за соломинку, что не сможет его вытянуть. Напоминает себе, что свою Музу он любит, какой бы она не была. Древние божества бывают жестоки, бывают жадны до крови своих последователей. Кончики пальцев дрожат, но продолжают медленно касаться чужого затылка в подобии ласки. Но бешеному зверью не поможет ласка. Оно прокусит гладящую его ладонь, дробя кости в труху. – Я мог бы подарить тебе всё, что ты попросишь. Я мог бы поставить их всех на колени для тебя, – пальцы цепляются за ремень. Это – простая задачка, которую под силу решить даже ребёнку, но демону, что не привык к человеческому телу даже спустя столько времени, приходится повозиться. Он чувствует, как реагирует Форд на жар его тела. Чувствует и знает, что в чужой голове. Людские пороки просты для понимания. Они все для Билла, как на ладони, и потянуть за нужную ниточку, чтобы привязать к себе ещё сильнее, не сложно. Ладонь опускается ниже и это тоже тошнотворно. Понимание того, что человеческого в нём становится больше. Ученый не знает, что чувствовать, не понимает, что чувствует сейчас, и от того только ближе жмется к единственной своей константе, коротко стонет, опуская голову, ощущая новые болезненные раны, ощущая движения руки, и то, как легко на них откликается тело. Это неправильно, этого не должно происходить, и Форд проклинает своё желание выбраться куда-то дальше опушки леса, винит себя в чужом гневе, снова и снова. Вторая ладонь опускается на чужую талию, и в других обстоятельствах это был бы жест нежности, а не отчаяния. – Мне нужен только ты. Я клянусь, Билл, я... Надрывным шепотом в чужое плечо. К нему же он прижимается губами, чувствуя, что от переизбытка чувств вот-вот отключится, сбежит в беспамятство от происходящего кошмара. Пальцы демона действуют грубо, резко. Это не ласка – это жестокая попытка привязать к себе. В этой близости нет даже капли любви, её не было и с самого начала. Только ненормальное собственничество с одной стороны и поклонение – с другой. Это не отношения, а созависимость, в которой тонет и Билл. Привязанность к человеку – ошибка, непозволительная роскошь для демона. Соблазн, которому поддался тот, кому было положено соблазнять самому. Чужой шепот подобен молитвам в храмах. В тех, что были вдоль и поперёк изрисованы треугольными фигурами. Такие же – на теле самого Форда. Почти выжженные когтями демона, узоры, что всю оставшуюся жизнь будут напоминать о том, кому Стэнфорд доверился. Кому дал доступ к своему разуму. И телу. Форд жмурится, не выдерживая, и щеки опаляет жаром – он стыдно и неуместно плачет, молча, захлебываясь воздухом, дрожит, прижимаясь к чужой ладони ближе. От контрастов болезненно кружится голова, ладони, кажется слабеют, опускаясь на нечеловечески острые плечи. Кажется, они снова в сновидении Форда – лес вокруг будто исчезает, обращается в пустоту космоса, холодную, пожирающую тепло, лишь его Солнце выжигает кожу, обугливает до костей, и это куда страшнее мерзлоты. На опушке леса все звуки стихают, остаётся лишь сбитый шёпот парня да звук слишком сильно напоминающий противное чавканье челюстей. Словно кусок за куском Билл пожирал не только разум Пайнса, но и плоть. Кровь пачкает ткань обоих костюмов, но алеет лишь на светлой рубашке учёного. В образе Сайфера же кровь давно стала привычной, слилась с ним так легко, словно всегда была его частью. Музы чисты. Демоны же – порочны. И этот порок Билл с лихвой готов разделить с Фордом. – Правильно, Форди. Потому что других я сотру в пыль, если они займут моё место. Шепот становится бессвязным, и парень плывёт в волнах удушающего жара. – Других не будет, никого больше не будет, вокруг так пусто, Билл... Всхлип скорее напоминает реакцию на боль, чем на удовольствие, Стэнфорд из последних сил вцепляется в идеальную ткань чужого костюма, и тот будто крошится под пальцами треугольными осколками. Дрожь прошибает тело, перекручивает мышцы судорогой, и парень чувствует, как темнота проникает глубже, скапливается холодом на изнанке век, и мысли стихают, будто кто-то медленно убавляет звук кричащего на фоне радио. Последним ощущением – полыхающая болью метка на бедре, напоминанием кто его единственный Бог.