Неразлучники

Курору – такое имя дал странному прилипчивому существу человек, вновь освоившись в родном мире и задавшись вопросом о том, как следует обращаться к новоиспечённому возлюбленному. Ползучий призрак тогда склонил голову, в замешательстве приоткрыв бездонную чёрную пасть и пытаясь понять значение незнакомого слова. – Имя, – ответил ему Адами, подкалывая выбившиеся из чёрной косы шальные пряди. – Дать имя ты, – объяснил он, когда существо сосредоточенно надуло губы. Нечеловечески широкая улыбка расплылась по лицу Курору, и по комнате эхом прокатился весёлый щебет. Призрак радостно захлопал в ладоши и закачал головой, приговаривая: – Адами дать имя я! Я иметь имя теперь! Адашино усмехнулся, тронутый невинной радостью существа. И пусть данный набор символов катаканы на самом деле не являлся именем, – скорее адаптированным под японский язык англицизмом – он звучал просто, и его приятно было перекатывать на языке. Курору по своему обыкновению радовался бурно: продолжал качать головой, повторяя новообретённое имя и высовывая длинный чёрный язык, словно пытаясь распробовать его звучание. Даже его длинная коса покачивалась вслед за движениями головы, напоминая собачий хвост. Парень почти не вздрогнул, когда существо в своей привычной манере резко подалось вперед и высоким голосом потребовало: – Ты сказать имя! Сказать мой имя снова! Будь у него глаза, оно бы смотрело на человека щенячьим взглядом; однако их отсутствие ничуть не мешало сверхъестественной способности Курору видеть окружающий мир, а Адашино – ловить на себе его полный обожания взор. – Давай, иди сюда, – пробормотал Адами на японском, обвив руками крепкую шею призрака. Он осторожно запустил пальцы в гладкие, недавно вымытые волосы и принялся почёсывать короткими ногтями кожу головы. – Курору. Курору, Курору, Курору, – ласково ворковал он, заглаживая возлюбленного по голове, пока тот едва ли не урчал от восторга. Жизнь с потусторонней сущностью оказалась проще, чем парень ожидал поначалу: движимый энтузиазмом познавать человеческий мир и делать что-то для любимого человека, Курору быстро освоился в квартире и взял на себя обязанности по уходу за домом. Просить его не приходилось – призрак сам настаивал на том, чтобы «помогать человек», пусть и ценой нескольких сожжённых яичниц с вкраплениями скорлупы и опрокинутого при уборке шкафа. Его огромный рост потребовал небольшой перестановки, но в целом оказывался довольно полезным, когда речь заходила о протирании пыли на шкафах и замене лампочек. Для существа, всю свою бесконечную жизнь слонявшегося по заброшенным замызганным коридорам, Курору оказался весьма сообразительным. Примитивных объяснений оказалось достаточно, чтобы он понял концепцию работы и научился обращаться с микроволновой печью и стиральной машиной, а также нашёл себе пару любимых каналов на телевизоре. Им обоим приходилось узнавать много нового. Призраку особенно нравились водные процедуры, во время которых он тщательно ухаживал за длинными волосами. Его захватывали обучающие телепередачи и мультфильмы, с помощью которых он пытался выучить японский язык и постоянно ошибался в произношении. Особую страсть Курору питал к документальным фильмам о животных, вдохновившись которыми стал проситься на балкон, чтобы понаблюдать за обосновавшимся на ближайшем клёне семейством свиристелей. Адами же, в свою очередь, познавал особенности поведения потустороннего существа и его физиологии. Оказалось, что призрак не столько испытывал проблемы с ногами, сколько привык ползать, дабы не казаться угрозой для случайно попавших в подземелье людей, чем отличался от остальных его обитателей. Его не беспокоили стёртые о бетон руки и ноги – из-за толстой кожи простые человеческие прикосновения казались ему едва ощутимой лаской, а то, что причиняло людям боль, отзывалось в нём лишь лёгким дискомфортом. Следствием такого образа жизни стали ослабленные мышцы голеней, пятна шрамов на коже и до невозможности сильные, но по-прежнему сухие руки. Другой новостью оказалась разница метаболизмов. Тело Курору нуждалось в еде, но не производило привычных человеческому телу отходов, а полностью преобразовывало пищу в энергию. Адашино от этого открытия стало почти завидно – эта особенность казалась весьма удобной. Тем не менее, за исключением внушительных размеров тело призрака было идентично человеческому и включало в себя мочеполовую систему и желудочно-кишечный тракт – рудименты, оставшиеся со времён, когда Курору был человеком, и о назначении которых существо едва имело представление. Краеугольным камнем их странных отношений стали тесная близость и неразрывная связь. Присутствие Курору сложно было не заметить – он то и дело ластился, зарываясь лицом в живот Адами, и подолгу не желал отпускать, словно боялся, что человек оставит его. Существо то и дело терзали воспоминания о том, насколько одиноким оно чувствовало себя в подземелье: ни люди, ни монстры толком не обращали на него внимание, заставляя чувствовать себя невидимым и лишённым простой радости общения. Курору был так уязвим в своей болезненной привязанности, что Адашино едва находил в себе силы уходить на работу и покидать расстроенного возлюбленного на долгие восемь часов. Зато по возвращении парня ждали крепкие, но бережные объятия и тёплый незамысловатый ужин, после которого они проводили вечер за играми или нежились под просмотр документальных фильмов по телевизору. И было бы странно, если бы Курору однажды не столкнулся со странными, но характерными для мужчин реакциями, скоро переросшими в потребность. Ласки и поцелуи, которыми он непрестанно обменивался с Адами, вызывали у него всё больше жаркого удовольствия, вынуждая льнуть ближе и, забывая о собственной силе, наваливаться, прося ещё, ещё, ещё. Они дрожали и плавились в руках друг друга, и существо не подозревало, что бывает что-то более приятное, чем возникающий в груди трепет от слов похвалы из уст горячо любимого человека и мурашки от его прикосновений. Пока однажды призрак не взял руку Адашино и осторожно не направил её между своих ног, вжав его ладонь в пульсирующий под складками юкаты огромный бугор. Когда парень несмело погладил его, тело Курору отозвалось неведомым прежде удовольствием, заставив тонко проскулить и толкнуться бёдрами. Он поджал губы, а затем растерянно проговорил: – Больно... приятно... не понимать, – попытался объяснить он, используя свой ограниченный словарный запас. – Я хотеть что-то. Не понимать. Адами тяжело сглотнул, чувствуя, как жар накатывает и на него. Этот шаг был логичным продолжением их связи и всё-таки стал неожиданностью – парень успел привыкнуть к почти невинному характеру их отношений, где всё ограничивалось объятиями и поцелуями; привыкнуть настолько, что первое соприкосновение губ, произошедшее в порыве эмоций месяц назад, казалось теперь бесконечно далёким. Это произошло по возвращении в человеческий мир. Стены лифта растворились будто марево, и перед глазами предстали знакомые очертания подёрнутой пылью квартиры. Адашино тогда рухнул на колени и испустил дрожащий облегчённый вздох, а ползучий призрак звонко захихикал, оглядывая коридор в предвкушении новых приключений. Существо придвинулось ближе, отёрлось щекой о макушку Адами, и сомнения, преследовавшие человека в момент тяжёлого решения, окончательно рассеялись. Курору – пусть у него тогда и не было имени – был с ним, и казалось, будто всё встало на свои места. В порыве отчаянного, надломленного счастья Адашино бросился в его объятия, и длинные чёрные волосы ниспали на его лицо защитной вуалью. В слепой необъяснимой нужде он ткнулся в неожиданно тёплые губы существа и в первый раз за время своих скитаний почувствовал себя в безопасности. Когда парень отстранился, призрак склонил голову набок и коснулся кончиками пальцев губ, на которых остался влажный след. Следом он накрыл руками порозовевшие щёки, не понимая, почему их вдруг охватило жаром. Ему было неведомо понятие смущения, но что-то глубоко бессознательное откликнулось на неожиданное прикосновение. – Ты радоваться? – тихонько пробормотал Курору, продолжая ощупывать горящее лицо. Поначалу ужаснувшийся собственному поступку, Адами опустил напряжённые плечи и кивнул, робко отведя взгляд. – Я радоваться... Радоваться ты пойти вместе я, – объяснил он, неосознанно коснувшись собственной пылающей щеки. Коридор наполнился звонким хихиканьем, в звучании которого Адашино различил не только радость, но и любопытство. Это было неудивительно – единственной привычной для Курору лаской были поглаживания по голове, в то время как концепция поцелуев едва ли существовала в призрачном мире. Немного поразмыслив, существо вновь обвило плечи Адами сильными руками и в попытке ответить на нежный жест прошлось длинным языком по щеке человека. – Я радоваться тоже! Радоваться я пойти вместе ты! Небезопасно не здесь, – прощебетало оно, потираясь носом о растрёпанную засаленную макушку. Их отношения развивались стремительно, но естественно. Прикипевшие друг к другу ещё в подземном мире, человек и призрак продолжали тянуться один навстречу другому, а их различия неведомым образом становились источником принятия и понимания. Курору очень скоро распробовал прелесть прикосновений как способа проявления внимания, и чем больше они обменивались ласковыми жестами, тем быстрее приближались к первому волнительному «люблю». Оно прозвучало так легко и обыденно, что казалось, будто так и должно было быть, а бурный ритм совсем не казался поспешным. И пусть объяснить существу что такое любовь оказалось сложно, любовь была именно тем, что получалось у него лучше всего: он был настолько терпелив, внимателен, заботлив и нежен, что Адашино оставалось лишь равняться на него. И вот на них обрушился тот самый момент, когда пора было открыть друг для друга новый уровень близости. Сладость желания мешалась с волнением, и парень едва соображал, пытаясь сформулировать доступное для Курору объяснение. – Ты хотеть заниматься любовь вместе я, – прошептал он, придвинувшись ближе и смелее огладив натянувший юкату член. – Заниматься любовь хорошо, приятно. Призрак неуверенно кивнул. «Заниматься» было одним из японских слов, которые он успел выучить за прошедший месяц, и его значение Адами объяснил ему как «делать что-то долго, часто». Но разве не любовью они занимались всё то время, что проводили вместе? Если нежные прикосновения, которыми они обменивались ежечасно, являлись, по словам Адашино, проявлениями любви, что за странная, неизвестная любовь вызывала мучительный жар в паху существа? И какими ласками возможно было утолить неожиданно возникший голод, природу которого Курору было прежде не дозволено понять? – Ты показать я? – попросил он так, как просил каждый раз, сталкиваясь с неизведанным. Ощущение чужого недвижимого прикосновения к бесполезному некогда месту становилось невыносимым, и призрак толкнулся бёдрами, чтобы отереться затвердевшей плотью о ладонь человека. – Да, – выдохнул Адами и потянул за завязки чёрной юкаты, чтобы обнажить подтянутое тело. Его взгляд скользнул по дорожке тёмных волос, ведущей к лобку. Несмотря на то, что существо согласилось сменить изорванные лохмотья на новую юкату, приучить его к нижнему белью оказалось сложнее, а потому под льняными полами бесстыжим образом таилась неприкрытая промежность. Эрегированным член Курору казался пугающе огромным, и его едва удавалось обхватить ладонью, что уж говорить о том, чтобы – в теории – принять в себя. Долгий путь пальцев, начавшийся у основания, завершился под крупной головкой. Её насыщенный розовый цвет выделялся на фоне сероватой кожи, а упругая крайняя плоть на ощупь казалась плотнее и грубее человеческой. Призрак нетерпеливо захныкал и заёрзал по кровати, и Адашино не оставалось ничего, кроме как сжалиться и продолжить неторопливые поглаживания. Крайняя плоть туго сдвигалась вверх и вниз, то притираясь к головке, то соскальзывая с неё. Парень запрокинул голову, чтобы заглянуть в лицо Курору, и увидел, как тот морщится и хмурится, пытаясь свыкнуться с новым ошеломляющим ощущением. Его широкий зубастый рот трогательно округлялся, когда с тонких губ срывался еле слышный писк. И без того миловидное, в своём возбуждении существо казалось совершенно беззащитным, и его хрупкий образ едва ли вязался с воспоминанием об угрожающей позе, которую он принял перед тем, как напасть на похитителя Адами и оставить от него лишь мокрое место. Сейчас же Курору цеплялся за плечо Адашино, но ни на миг не забывал о собственной силе, касаясь горячечно, но осторожно; и хотелось продолжать медленную, почти невинную прелюдию, но дыхание призрака становилось тяжелее, а натянувшееся струной влечение становилось нестерпимым. – Ещё... я хотеть ещё, – взмолился Курору, наморщив нос. – Хотеть ещё, много. Голова Адами кружилась от желания и волнения – это происходило, действительно происходило с ними. Череда тяжёлых, опасных выборов привела их в светлый и спокойный мир, и теперь они были здесь – изнемогали в истоме и ожидании первой горячей близости. Парень на мгновение отстранился, чтобы стянуть с себя домашние штаны и бельё, и существо захныкало от досады и чувства беспомощности перед собственной изнывающей плотью. – Я здесь. Всё хорошо, – заверил его Адашино, вновь прильнув к сильному телу и огладив горящие щёки Курору. Призрак опустил взгляд туда, где пах крепко вжимался в пах, и накалившийся воздух пронзил весёлый щебет. – Маленький! Милый! – хихикнул он, разглядывая член Адами, который был больше чем на треть короче его собственного. «Боже, дай мне сил», – с тяжёлым вздохом подумал парень и толкнулся бёдрами в бёдра, пока смешливое существо не успело сбить его решительный настрой. Курору охнул и подался навстречу, до ужаса приятно надавив на член Адашино своим, большим и тяжёлым. Разгорячённый трением плоти о плоть, парень коснулся тесно прижатых друг к другу стволов и... не смог обхватить их рукой. Затмившее рассудок желание успело стереть воспоминание о том, как мгновения назад у парня едва получалось сомкнуть пальцы на толстом члене призрака, но теперь разница в размере вновь давала о себе знать – и не только визуально. С вопросительным мычанием существо склонило голову и вновь захихикало, осознав, с какого рода проблемой им пришлось столкнуться. Адами уже приготовился было к смущающему комментарию по поводу его скромного размера, но Курору своими прохладными пальцами отвёл его руку от притёршихся членов и бережно сжал их в кулаке. Адашино не переставал поражаться контрасту тепла и холода: в то время как температура большей части тела существа была чуть ниже человеческой, стратегически важные места вроде паха и рта оказывались обжигающе горячими, стирая барьер между природой их сущностей. Курору не нужно было быть человеком, но эта тёплая общность заставляла тянуться к нему ещё больше и бесконечно далеко стремиться вверх за нежными поцелуями. – Ты показать, – капризничал призрак, нетерпеливо ёрзая на скрипучей кровати. – Я хотеть делать приятно ты, – добавил он, словно боялся перетянуть одеяло в сторону собственного удовольствия. – А? Да, конечно... – отозвался Адами и коснулся ладонью кисти существа, чтобы лёгким поглаживанием задать направление. – Вверх, вниз, – объяснил он, скользя пальцами по острым костяшкам. И пусть он не мог заглянуть в глаза Курору, Адашино чувствовал буравящий его невидимый взгляд, в котором сменяли друг друга напряжение и нерешительность. Наконец призрак осмелился повести ладонью вверх, сухо скользнув по налившимся кровью стволам, и сосредоточенный излом его рта разверзся щелью, из которой вырвался первый стон, скоро сменившийся восторженной трелью. – Получаться! Я молодец? – поинтересовался он, не решаясь сделать следующее движение прежде, чем получит одобрение. Осторожный и внимательный, принимаясь за что-то новое, он жаждал услышать похвалу обожаемого им человека, а Адами был только рад снова и снова потакать его очаровательной нужде. – Молодец, – заверил его Адашино и потянулся вверх, чтобы потрепать существо по волосам. – Ты говорить если я сделать больно ты? – серьёзно уточнило оно, поджав губы и отёршись виском о маленькую ладонь. – Я говорить. Ты не волноваться, – ласково прошептал парень, тронутый тем, насколько важным для его потустороннего возлюбленного оказалось согласие; как отчаянно он сдерживался несмотря на то, что жаждал вновь испытать ошеломляющее до трепета трение огрубевшей ладони о нежную кожу. Призрак расслабился и, крепко обвив рукой плечи человека, возобновил осторожные движения. Стремительно млея и поскуливая от удовольствия, он не терял бдительности – ловил краем сознания разбивающиеся о его грудь сладкие вздохи и не смел отвести взгляда от собственной руки, наблюдая за своими неумелыми ласками. Член его обильно сочился предсеменем, и стоило неуклюже собрать его пальцами и вновь коснуться стволов, как стало ещё горячее и приятнее, так, как не было никогда прежде: чтобы часто вздыхать и хватать ртом воздух, не в силах лежать смирно и не толкаться бёдрами, плотнее притираясь рельефным стволом к влажной головке человеческого члена. Утопающий в желании, Адами позволял себе отвечать тем же – подавался выше в такт скользящей ладони и осыпал поцелуями ложбинку между крепкими мускулами на груди существа. Его скудный одинокий опыт перестал иметь значение, когда власть над телом перехватило нечто первобытное, нечто, ещё больше сближающее его с Курору. В голове воцарилась блаженная пустота, и оттого совсем не стыдно было провести языком по гладкой грудине и отереться о влажную кожу щекой, вверяя всего себя в сильные руки робкого и нежного любовника. Неуклюжие, но старательные ласки призрака позволяли растягивать сладостный момент бесконечно долго, и Адашино готов был наслаждаться ими часами, не рассчитывая кончить. Но когда существо осмелело достаточно, чтобы быстрее вести ладонью по их членам, сжимая их в такт пульсации подрагивающей плоти, томную негу горячей волной разбавило ещё более острое вожделение. Парень затрясся и уткнулся лбом в безволосую грудь, испустив рваный вздох. Между ног было жарко и влажно, и сам он тёк от мысли о том, что смогут сделать с ним эти пальцы, когда Курору наловчится с ними обращаться. – Я волноваться, – донёсся сверху дрожащий голос. – Я лопнуть?.. – попытался объяснить призрак, растерянный и испуганный стянувшимся внизу живота тугим комом. Адами почувствовал собственным стволом тяжёлую, яростную пульсацию в члене существа и ободряюще провёл пальцами по его груди: – Всё хорошо. Лопнуть означать приятно, не больно. Ты не исчезнуть, – ласково заверил он, продолжая толкаться вверх и стремясь разделить удовольствие первой близости. Курору доверчиво кивнул и с жалобным всхлипом продолжил энергично вести кулаком по их стволам, стараясь уделять внимание обеим головкам вопреки разнице в длине. Какой же он был чувствительный: хныкал и дрожал при каждом движении руки, нервно вёл по губам длинным языком, не обращая внимание на струящуюся по щеке слюну, и отчаянно истекал тёплой смазкой, пачкающей живот Адашино. Парень боялся представить, сколько спермы извергнет из себя призрак, когда наконец кончит. Впрочем, мысль об этом только подливала масло в огонь. Существа хватило ненадолго: после очередного уверенного движения тело его сотряслось в оргазме, а из распахнутой чёрной пасти одно за другим начали вырываться тонкие подвывания. Он кончал и кончал, словно всю свою жизнь копил и берёг удовольствие ради этого момента, а густое семя мало того, что запятнало футболку Адами – оно в считанные мгновения успело пропитать простыню. Словно не веря в произошедшее, Курору опустил – наверняка – растерянный взгляд и обиженно поджал губы, увидев, как Адашино обхватывает собственный ствол рукой и, зажмурившись, продолжает резко и торопливо вести по нему. Пузырясь и звонко хлюпая, сперма призрака приятно обволакивала член, который теперь стал ещё более твёрдым и скользким. Парень чувствовал, как в паху его упругой пружиной скрутилось напряжение, и нескольких привычных движений хватило, чтобы, сжав пальцы под головкой, запрокинуть голову и с немым стоном излиться. Переведя дух и запрокинув голову, Адами увидел, как недовольно призрак хмурится и дует губы. В груди кольнуло, и парень на мгновение подумал, что ожидания существа от первой близости не оправдались. Он нерешительно протянул руку к его лицу, но остановился на полпути. – Ты разочарован? – осторожно поинтересовался Адашино, и ответом ему было недовольное бормотание. Курору сполз по кровати ниже и отёрся щекой о ладонь своего человека. – Разочарован, – проскулил он, и кровь мигом застыла в жилах. – Я не научиться делать приятно ты. – Ты глупенький, – вздохнул Адами, и призрак навострил уши. Он уже знал, что суффикс «-еньк» означал ласковое обращение, но как слово «глупый» вообще могло быть ласковым? – Ты делать приятно я. Если ты продолжать учиться, ты делать приятно много. Существо радостно закивало, словно его обида и разочарование испарились в мгновение ока. Его длинное тело обвилось вокруг человека, создавая подобие гнезда, и, оказавшись в его чувственных объятиях, Адашино отмёл мысли о том, что им необходимо будет принять душ и сменить постельное. Он протянул руки к волосам Курору и как следует потрепал его по голове словно щенка, так, как призраку нравилось больше всего. Поле первой близости существо ещё больше стало напоминать своим поведением щенка, но не просто ласкового – нуждающегося. Парень даже любяще прозвал его Хвостиком – настолько присутствие призрака было ощутимым, а потребность – очевидной. Курору ползал за человеком, источая тяжёлый острый запах, сводил бёдра и пытался незаметно принюхаться к его паху в надежде учуять ответное желание. И почему-то не смел просить, предпочитая сдерживаться и скрывать своё возбуждение, пока сам Адами не объяснил ему, что в его желаниях не было ничего неуместного, более того – они по-прежнему были взаимны. Погружаясь в близость, существо было не просто нежным – боязливым. Стоило Адашино издать стон или всхлип, и оно тут же останавливалось, взволнованно оглаживая раскрасневшиеся щёки и спрашивая: «в порядке?». Однако довольно скоро Курору научился понимать реакции человека и жадно ловил моменты, когда дыхание Адами сбивалось от удовольствия, губы кривились, а до ушей доносилось нетерпеливое хныканье. Адашино не успевал сообщить о дискомфорте, как существо тут же исправлялось, прислушиваясь, видимо, к своей призрачно-животной сущности. Вместе с тем секс поначалу приносил множество неудобств, начиная огромным количеством спермы и заканчивая... очевидно, разницей в размерах. Зачастую им было сложно смотреть друг другу в лицо, а когда Адами впервые решился ублажить призрака ртом, он едва смог принять его крупную головку. Предсемя струйкой стекало прямо в горло, но как же хорошо было пить его соки и поглядывать из-под ресниц на измученное удовольствием лицо. Это стоило ноющей челюсти и кашля, когда Курору кончал ему в рот или окроплял семенем всё от лба до подбородка. А его язык... О, он оказался настолько длинным и влажным, что легко оборачивался вокруг члена Адашино, а, проникая глубоко внутрь, извивался будто змея, вылизывая чувствительный бугорок. В такие моменты призрак крепко вжимался лицом в пах человека, позволяя резко толкаться навстречу, и мял пальцами удобно помещающиеся в ладони ягодицы. Адами не раз обнаруживал себя закатывающим глаза и захлёбывающимся кислородом до головокружения – до того он часто дышал, пытаясь вобрать ртом воздух, пока лёгкие не успел опустошить очередной протяжный стон. И всё-таки настал день, когда Адашино понял что готов к большему: несмотря на страх перед солидными размерами существа, ему хотелось, чтобы их тела слились воедино и стали единым организмом. Курору долго сомневался и расспрашивал парня о том, как сделать процесс безболезненным, но когда пришло время... Растяжка была мучительной в лучшем смысле этого слова: призрак был предельно нежен, тщательно разрабатывая узкий анус и вместе с тем вылизывая лицо парня, а тот часто бормотал «Хвостик, Хвостик, Курору», пока существо не проскальзывало в его рот, толкаясь языком в самую глотку. А Адами сходил с ума и трясся, потому что пальцев уже было много, а дальше было только больше. Когда Адашино обозначил, что готов, он уже ощущал себя растянутым до предела, но знал, что у человеческого тела ещё был некоторый запас «прочности». Несколько долгих секунд спустя существо уложило ягодицы парня на свои бёдра и направило член к скользкому входу. Человеческое тело казалось ему маленьким, слишком маленьким, чтобы вместить в себя его внушительную длину. Казалось, одно неверное движение, и оно разорвёт Адами на части несмотря на долгую и тщательную подготовку. Человек и призрак слишком хорошо понимали страхи друг друга, оттого ни для кого не стал неожиданностью момент, когда они в унисон прошептали: – Я сказать, когда достаточно. – Я остановиться, когда ты сказать. Смех и щебет слились в единую мелодию, и этот живой, отнюдь не кинематографичный момент, заставил их сердца дрогнуть навстречу друг другу. Адашино охнул, почувствовав, как головка члена начинает расталкивать поджимающиеся с непривычки мышцы ануса. «Дыши, просто дыши и расслабляйся», – заклинал он, делая глубокие медленные вдохи. Как он и ожидал, принимать в себя чужую плоть было сложно, а свыкнуться с её ошеломляющей толщиной – ещё сложнее. Казалось, его распирало изнутри, и сложно было понять, чего в этом ощущении было больше – дискомфорта или удовольствия. Главным сейчас было то, что парень не чувствовал боли: Курору входил в него медленно и осторожно, не смея отвлечься и издать хотя бы звук. Адами видел, как ему хотелось застонать от обернувшейся вокруг члена невыносимой узости, но призрак лишь кусал и поджимал губы, время от времени чуть крепче впиваясь пальцами в его бёдра. То, как он сдерживался, вновь заставило тугие мышцы поджаться, в этот раз – от удовольствия. Адашино не знал, насколько глубоко существо вошло в него, но был уверен, что далеко не полностью – он не чувствовал, чтобы в его ягодицы упёрся лобок, а бёдер коснулись подвздошные косточки. Это пугало, но в то же время... распаляло. Парень не считал себя одним из тех, кому понравился бы такой внушительный размер; по крайней мере до того момента, как почувствовал в себе толстый пульсирующий член, который хотелось принять целиком несмотря на тревожное колющее ощущение в области загривка. И всё же он поднял ладонь, жестом показывая: достаточно. Сей же миг Курору замер и коснулся кончиками пальцев его натянутого входа, поражаясь возможностям человеческого тела. Он не торопился: терпеливо ждал, когда Адами привыкнет и окончательно расслабится, вёл ладонью по вздымающемуся впалому животу и ласково бормотал что-то бессвязное на потустороннем языке. Единственным, что сумел разобрать дрожащий, заполненный до краёв Адашино, было «милый» и «любить». Когда давление тесных мышц ослабло и человек вяло кивнул, призрак поудобнее ухватился за его бёдра и мучительно медленно подался назад, чтобы вновь погрузиться в жаркое нутро. Первый осторожный толчок отозвался взрывом чувств, и дело было не только в плотном горячем трении – существо ощутило немыслимой силы близость, словно теперь их с Адами связь стала ещё более крепкой, ещё более настоящей. Стеная и пробуя языком солоноватый воздух, Курору почти не думал о вероятности вновь оказаться брошенным – не сейчас, когда мир сузился до пекущих прикосновений к чужой коже. Второй толчок, третий... В паху неожиданно взорвалось, и призрак задрожал, впившись пальцами в подвздошные косточки Адашино. Он скулил сквозь стиснутые зубы, зная, что нельзя, нельзя поддаться оргазму и толкнуться глубже, ведь если он ослушается, то может навредить возлюбленному. Сперма тугой струёй хлынула внутрь человеческого тела, раздувая и натягивая живот парня, и тот громко охнул, хватая ртом воздух и пытаясь справиться с распирающим изнутри горячим чувством. Переждав волну оргазма, существо опустило взгляд и испуганно пискнуло. По-кошачьи изогнув длинную спину, оно склонилось к Адами, сокрыв их лица за занавесью волос. – Ты больно? Ты ранен? Ты... лопнуть? – нервно щебетал Курору, то ощупывая раскалённые щёки, то ведя пальцами по набухшему животу. По-прежнему натужно дыша, Адашино помотал головой. Давление в животе ослабло, к органам чувств вернулась былая ясность, и парень наконец нашёл в себе силы расслабиться и взглянуть в лицо призраку. – Не волноваться. Я не лопнуть, – заверил он сипло, пытаясь смочить языком пересохший рот, но тот лишь прилипал к нёбу. Он всё ещё был возбуждён, но желание постепенно сходило на нет – Адами не был уверен, что после такого его хватит ещё и на разрядку. – Ты наполнить много. Я в порядке. Существо расслабилось, но вот его лицо вновь окрасилось виной и разочарованием, как это бывало каждый раз, когда оно не оставляло Адашино полностью удовлетворённым. Такие промахи тревожный Курору принимал особенно близко к сердцу, подолгу коря себя несмотря на заверения человека. Он склонился ближе и принялся виновато полизывать щёки и губы парня, обволакивая их слюной. В очередной раз сердце Адами растаяло, – словно он вообще мог обидеться на потустороннего возлюбленного – и он заключил лицо призрака в чашу ладоней. – Хвостик хороший мальчик, – прошептал он утешающе, выводя большими пальцами круги на прохладных щеках. – Всё хорошо. Ты учиться. Существо кивнуло и отстранилось, вытаскивая опавший член. По его бёдрам ручьём потекла собственная сперма, и Курору успокаивающе прошёлся пальцами по раскрасневшемуся раскрытому анусу. Приученный заботиться о чистоте, он коротко поцеловал Адашино в щёку и поспешил за салфетками и полотенцем, стараясь удержаться на своих двоих и продемонстрировать выжатому человеку свои успехи в ходьбе. Уход после близости, который и прежде был важной частью процесса, с новым этапом их семейной, почти супружеской жизни приобрёл ещё более сакральное значение. Призрак бережно прижимал перегруженного удовольствием парня к груди, позволяя дрожи в его теле сойти на нет, а когда тот наконец обмякал в его руках, относил его в ванную и снимал с кровати виниловую простыню. Однако особое удовольствие существо находило в том, чтобы «мыть» человека собственным языком, который он уверенно проталкивал вглубь его тела, чтобы жадно выпить собственное семя из не успевшего стянуться входа. Опыт творил с Курору чудеса, и вот уже после пары неловких попыток продержаться подольше он приспособился к узости человеческого тела, наловчившись мучить не только себя, но и Адами. Раз от раза его движения оставались неспешными и выверенными, а толстый ствол затрагивал каждый чувствительный уголок внутри Адашино, заставляя того сжиматься и скулить, пока его нутро отчаянно пульсировало в попытках выдоить из призрака первую ошеломляющую волну спермы, которая так сладко согревала его раздувшийся живот изнутри. «Любить, любить, любить», – щебетало существо на ухо человеку. Его большая ладонь покоилась на животе Адами, прямо там, где стенка брюшины ходила ходуном от глубоких толчков. Движущийся внизу живота бугор свидетельствовал о глубине их связи, и Курору вело – не только от того, как хорошо хрупкое человеческое тело принимало его, но и от осознания возложенного на него доверия. Он чувствовал себя нужным, любимым и единственным. Лишь ему позволено было держать Адашино в своих сильных руках, прижиматься массивным телом и обводить кончиком мокрого языка чувствительное ухо. Лишь его парень называл своим Хвостиком, звал в свою постель и лишь к нему возвращался домой вечерами, каждую неделю принося маленькие сувениры из человеческого мира. Адами принадлежал ему, и моменты их жаркой близости тёплыми волнами вымывали из сознания призрака привычный некогда страх. Казалось, существо устраивал устоявшийся в их паре порядок: отдавать ему нравилось больше, чем получать, а Адашино не решался предложить что-то помимо ласк ртом или руками, не уверенный в возможностях собственного тела. Он бы соврал, если бы сказал, что ему не хотелось – Курору был ласковым и отзывчивым, созданным для того, чтобы его нежить, и парень готов был пойти на всё, чтобы призрак нашёл в уязвимости то же удовольствие, что сам доставлял человеку. В очередной момент, когда существо вело пальцами вверх по его бедру, попутно зацеловывая острые ключицы, Адами мягко перехватил его руку. – Подожди, – и Курору покорно замер, не смея продолжить движение даже по инерции. Он поднял голову, и Адашино ощутил на себе растерянный взгляд его затянутых шрамами глазниц. – Я хотеть делать иначе. Призрак склонил голову набок. – Иначе? – переспросил он, но недоумение скоро сменилось предвкушением: сколько бы раз они ни занимались любовью, человек умудрялся открывать ему новые стороны удовольствия, которые существо с энтузиазмом изучало. – Я хотеть быть внутрь ты, – объяснил Адами, для наглядности подведя руку к собственному входу. – Ты иметь такой же похожий. Я внутрь ты. Курору удивлённо пискнул и, вперившись взглядом в свой пах, нервно прошёлся языком по губам. Мысль о том, чтобы впустить Адашино в себя, поначалу отозвалась в теле тревожной дрожью; это было так глупо – человеческое тело было гораздо меньше его собственного и просто-напросто не способно причинить ему боль. Но затем, вспомнив полные заботы моменты слияния их тел, призрак почувствовал невыносимую волну возбуждения, переплетающегося с волнующим чувством уязвимости, и эта уязвимость делала его желание лишь острее. – Хотеть, – кивнул он, отёршись щекой о макушку парня, а затем тихонько добавил: – Ты нежный?.. «Нежный» было одним из японских слов, которые существо любило больше всего. Мягкие звуки тянулись подобно их ленивым поцелуям и также плавно, будто шелест, стихали, прямо как стоны Адами в момент, когда оно глубоко проникало толстым языком в узкий человеческий рот, щекоча приспособившуюся к вторжению поджимающуюся глотку. «Нежный» означало «безопасный», а безопасность была тем, что они оба ценили больше всего с тех пор, как покинули потусторонний мир. – Я нежный, – пообещал ему Адашино и легонько толкнул в бок, вынуждая перевернуться. Оказавшись спиной к парню, Курору поначалу не понял, куда себя деть, и растерялся, когда Адами попросил его подтянуть ноги к груди и ненароком прошёлся затвердевшим членом между его ягодиц. Призраку казалось, будто его тело уменьшилось в размерах – настолько маленьким и уязвимым он себя почувствовал, когда небольшие человеческие пальцы скользнули от копчика к анусу. – Тссс... – проворковал Адашино, обдавая дыханием кожу где-то под лопатками. Мышцы существа сжимались и подрагивали под кончиками пальцев, а бёдра увиливали от непривычных прикосновений. – Всё хорошо, безопасно. Если бы Курору мог, он бы зажмурился, но зрение его меркло лишь по ночам, когда он проваливался в сон – очередная ненужная, но приятная привычка, сближающая его с человеком. Оставалось лишь прослеживать взглядом очертания края кровати и комнаты да изредка пытаться выглянуть из-за собственного плеча, чтобы уцепиться краем – глаза? – за макушку Адами. А тот продолжал массировать напряжённый вход и зацеловывать острый хребет. Мышцы постепенно расслаблялись и приоткрывались, и когда Адашино в очередной раз обвёл сфинктер, он почувствовал знакомый укол неуверенности – анус призрака, может, и казался тугим на ощупь, но был существенно шире человеческого. Будет ли его члена вообще достаточно, чтобы подарить возлюбленному ощущение заполненности, или же для существа это будет лишь каплей в море? Сосредоточившись на накалившемся между ними желании и решив, что «поживём – увидим», парень нащупал завалявшийся в складках одеяла лубрикант и выдавил его на пальцы. Гель холодил кожу, и сколько бы Адами ни дул на него, не желал согреваться, как, впрочем, было каждый раз, когда он сам оказывался в принимающей роли. – Холодный, – предупредил он поскуливающего Курору перед тем, как коснуться влажными пальцами его входа. Призрак крупно вздрогнул и резко вобрал ртом воздух, но скоро вновь расслабился, неожиданно осознав чувствительность этой части своего тела. – Хороший мальчик... Влажный от нагревшегося лубриканта, его анус становился податливым и охотно поддавался ласкам, поджимаясь лишь в моменты, когда Адашино надавливал на самый центр сплетения тесно сомкнутых мышц. Когда парень наконец осмелился медленно ввести средний палец, существо тонко пискнуло, но писк этот почти сразу же оборвался – вторжение было едва ощутимым и явно недостаточным, чтобы причинить ему дискомфорт. – В порядке? – уточнил Адами. – Ещё, много, – ответил ему Курору, надеясь вскоре распробовать удовольствие, которое так часто испытывал его человек. Второй палец скользнул внутрь с небольшим усилием, и призрак томно вздохнул. Образовавшееся натяжение раздразнивало нервные окончания, посылая горячие импульсы к члену и напоминая об отошедшем на второй план возбуждении. Существо поднесло руку к набухшему стволу и, коснувшись его кончиками пальцев, стало невесомо поглаживать под уздечкой. Головка сладко прижалась к низу живота, и мышцы расслабились сами собой, облегчая приятное движение внутри. Скоро оно стало привычным, зато где-то глубже обосновалась ноющая пустота, вынуждающая хотеть ещё. Он начинал задумываться о том, каково будет почувствовать в себе человеческий член. Ощутит ли он его так глубоко, как ему хотелось? Почувствует ли распирающее наслаждение, которое ему в красках описывал Адашино? Сумеет ли человек его наполнить? Почувствовав, как Курору ёрзает, не смея сдвинуться, но пытаясь хоть немного податься навстречу, Адами вытащил из-под себя руку и вдавил ладонь в грубую кожу, чтобы успокаивающе огладить напряжённое плечо. Тепло и забота его прикосновений просочились сквозь толстую шкуру, и призрак замер. Наградой ему стало ещё большее, но по-прежнему недостаточное удовольствие от движущихся в нём и растягивающих вход пальцев. Парень поджал губы. Если бы не ставшая привычной подготовка к внушительным размерам существа, ему самому уже было бы достаточно. Но вот Курору, чьи внутренности казались почти бездонными, такого объёма катастрофически не хватало, а вошедшие по самые костяшки три пальца у своего основания уже были эквивалентны толщине члена Адами. Перебрав в уме несколько идей, Адашино неожиданно просиял. – Я... иметь идея, – неуверенно подал он надломленный от возбуждения голос, не веря, что собирается предложить призраку такое. Услышав в голосе парня дрожь, существо перевернулось на спину, чтобы встретиться с человеком взглядом. Выскользнувшие из него пальцы оставили за собой влажный след на ягодице и тянущее чувство незаполненности, которое теперь казалось почти болезненным и разжигало нужду ещё более острую, чем прежде. – Какой... идея? – поинтересовался Курору, силясь представить как можно было компенсировать разницу в их размерах. На ум ничего не приходило – казалось, они попробовали всё, что могла из себя представлять человеческая близость. Адами вздохнул и поднял руку. Показательно проследив путь от кончиков пальцев до середины предплечья, он вновь обратил взгляд на призрака и пробормотал: – Мой рука... внутрь ты. Нахмурившись, существо склонило голову набок в попытке осознать смысл сказанных Адашино слов. Оно даже не задумывалось о том, что люди могли использовать другие части тела, чтобы вводить их друг в друга. Но глядя на обхват тонкой человеческой руки, Курору осознал себя голодно облизывающимся – настолько подходящей ему казалась её толщина, обещающая заполняющее до краёв удовольствие и горячие толчки в чувствительную точку, о которой ему как мужчина мужчине рассказывал Адами. – Я хотеть, – кивнул он, и проскользувшая в его высоком голосе хрипотца заставила тугой ком внизу живота Адашино стянуться с новой силой. Возможно, странно было так сильно хотеть потустороннее существо, которое то крадучись ползало на четвереньках по квартире, то угрожающе – поначалу – возвышалось по ночам над кроватью, подпирая головой потолок. В его силах было стереть парня в порошок и обглодать до костей его растерзанный труп, чтобы затем отправиться по души обитателей соседних квартир, но по неведомым причинам призрак являл собой плод чистой нежности и доброты, предпочитая вместо этого разделять с Адами странные человеческие привычки и качать его на руках после кошмаров о подземном мире. Или... Подвывать от нетерпения на радость человеку, охотно принимая уже четыре пальца и наслаждаясь натяжением, которого наконец казалось достаточно; всё ещё хотеть большего, надеясь хоть раз почувствовать себя на месте Адашино, который дрожал и сжимался на его члене не в силах сдержать рвущийся из груди вой. И быть слишком очаровательным в своей покорности для двух с половиной метрового чудовища из глубин мрачных катакомб. Вновь ощутив себя болезненно пустым, Курору разочарованно захныкал. Он уселся перед человеком на пятки и шагнул руками по матрасу, чтобы подобно огромной собаке отереться щекой о плечо Адами. Призрак продолжал скулить; нетерпеливо вёл влажными бёдрами и подставлялся под руки Адашино, невольно отвлекая его от попыток сосредоточиться на тюбике с лубрикантом. – Ну, ну, – одёрнул его парень, крепко оттянув длинные волосы, и существо блаженно заворчало. – Веди себя хорошо, – ласково напомнил он. Парню не нужно было быть строгим: Курору послушно отстранился и вновь сел, склонив голову в ожидании новых указаний. Его плотная кожа горела в предвкушении твёрдой, единственно ощутимой для него ласки, но самый жар сосредоточился между ягодиц – там, где призрак жаждал ощутить руку Адами. Адашино подполз ближе и, взобравшись на бёдра призрака, потянулся распахнутым ртом к его зубастой пасти. Существо подхватило его под ягодицы и склонило голову, чтобы приоткрыть бескровные губы и позволить короткому человеческому языку обвести изнутри его дёсны. Парень бесстыже дразнил его, то покусывая нижнюю губу, то вновь ныряя языком вглубь рта, и изводимому желанием Курору едва удавалось сдерживаться, чтобы не перехватить инициативу. Наконец он не вытерпел: толкнулся меж раздвинутых ягодиц, отёршись влажным стволом о ложбинку, и Адами вдруг обнаружил, что сосёт его длинный язык, привычно скользнувший в самый пищевод. С влажным причмокиванием призрак вытащил язык из глотки Адашино, и между их ртами натянулась ниточка густой слюны, которую существо проворно поймало, чтобы насладиться их общим вкусом. Его терпение иссякало: оно вновь ёрзало под бёдрами парня, вылизывая его лицо и нетерпеливо урча в перерывах между отчаянными мольбами: – Хотеть, хотеть... – всхлипывал Курору, обводя кончиком языка ушную раковину, словно пытаясь как можно яснее донести до человека своё желание. – Хотеть чувствовать как ты... Адами сжалился – соскользнул с его коленей и со словами «как собачка» описал пальцем круг в воздухе. Вмиг ожившийся призрак тут же встал в коленно-локтевую и опустил грудь на матрас, выставив упругие ягодицы на обозрение Адашино. Когда он выглянул из-за собственного плеча, парень уже сидел на пятках по левую сторону от его бёдер, обильно смазывая кисть и предплечье. Впервые разница в величине их тел играла им на руку, в данном случае – буквально: желанная область оказалась на уровне груди Адами, и достаточно было опереться ладонью на ягодицу существа и податься вперёд, чтобы вторая рука успешно протиснулась в самую глубину его нутра. По крайней мере, так Адашино прикидывал в теории. Парень сжал в скользкой ладони крупные яички и, поведя пальцами выше, остановился под анусом, чтобы надавить костяшками на мясистую промежность. Он прикрыл глаза, прислушиваясь не то к реакциям Курору, не то к разрывающей уши изнутри барабанной дроби. Если мысль о том, чтобы оказаться в принимающей позиции, некогда вселяла страх, сейчас он испытывал ужас. По какой-то причине ладони и ноги призрака были затянуты шрамами, но вот одномоментно нанесённые – даже серьёзные – повреждения исчезали в мгновение ока. Адами начал замечать подобное и за собой, а потому понимал, что бояться, в общей сложности, было нечего. Смертность стала не более чем условностью, но боль... Адашино не желал существу боли. – Хвостик... – ласково проронил он, прильнув щекой к ягодице Курору перед тем, как осыпать её крепкими мокрыми поцелуями и поддеть языком выступающий копчик. – Хороший мальчик. Парень готов был целовать его до тех пор, пока рот не иссохнет в попытках омыть массивное тело призрака слюной, но не смел оттягивать момент новой, волнительной близости. Короткий нежный миг наполнил его спокойствием – Адами неохотно отстранился и обвёл тремя пальцами податливый вход, разглаживая подрагивающие складочки. В молчаливом согласии существо подалось бёдрами навстречу, и Адашино с тяжёлым вздохом решился: опёрся свободной рукой на крепкую ягодицу и, сложив скользкие пальцы щепотью, надавил ими на горячий расслабленный анус. Курору охнул в подушку и на мгновение тело его прошибло нервным спазмом – таким непривычным оказалось заполняющее его чувство, не идущее ни в какое сравнение с тщательной подготовкой. Он явственно ощущал, как глубины его нутра принимали форму человеческой руки, как гладкие стенки туго обволакивали скребущие по ним острые костяшки, и Адами казалось так много, но в то же время... наконец-то достаточно. Словно нечто давно отсутствующее вставало на своё место. Могло ли быть так, что всю свою долгую жизнь призрак нуждался именно в Адашино? А человек был до влажного от пота лба сосредоточен и бережен – протискивался внутрь миллиметр за миллиметром, наблюдая за тем, как тело существа затягивает его кисть и смыкается вокруг тонкого запястья. Тугой и горячий, Курору безропотно принимал его, и от одного вида ёрзающей под ним хнычущей туши Адами испытывал болезненное удовольствие, забывая о всяких сожалениях о невозможности почувствовать его тесноту членом. Замедлившись, Адашино прильнул к дрожащему бедру призрака всем телом и скользнул пальцами по напряжённому боку, приговаривая: – Тссс, тссс... Курору, Хвостик, хороший мальчик... – ведя носом по его пояснице, отираясь пульсирующим членом о середину бедра. – Я любить ты... Доселе терзавшее острыми зубами наволочку, существо вскинуло голову и закивало. – Любить, любить Адами! – жалобно подвывало оно тонким голосом, пробуя языком солоноватый воздух. – Адами, ещё... Двигать... Когда парень отвёл локоть назад и вновь погрузился до середины предплечья, Курору содрогнулся и уронил голову на подушку. Потрясающе рельефная, кисть Адами заполняла и опустошала его, и каждое медленное движение заставляло призрака захлёбываться слюной, а образовавшуюся под ним лужу предсемени растекаться по виниловым складкам простыни. Он привык контролировать себя – держать темп, следить за глубиной, прислушиваться к каждому вздоху – и находил в этом удовольствие, но сейчас... сейчас он был абсолютно беспомощен перед собственным наслаждением. Существо несдержанно скулило и рычало, заглушая своим голосом отчаянный скрип кровати, и Боже, Боже, как это было хорошо, особенно когда Адашино наконец впился пальцами в набухший бугорок где-то внутри, и из затянутых шрамами глаз посыпались искры. Почти сорвавшись на ультразвук, Курору слепо заводил рукой по простыне, цепляясь пальцами за скрипучий винил, лишь бы, лишь бы человек не останавливался, лишь бы продолжил заполнять собой всё его существо и надаивать чувствительную точку в глубине его наэлектризованного тела. Неожиданный холодок обдал кожу, когда Адами провёл рукой по покрытому испариной подрагивающему животу и вдавил ладонь в натянутую кулаком стенку брюшины. Призрак застыл, парализованный волной частых спазмов, обрушившихся на него вместе с осознанием того, насколько глубоко Адашино проник в него – не только в тело, в самую душу. Свернулся ноющим тёплым чувством под рёбрами и незаметно пустил тонкие корни, щекочащие лёгкие и заставляющие сердце подскакивать в груди. – Боже, Хвостик... – прохрипел парень и, привалившись всем телом к бедру Курору, закачал бёдрами в попытках облегчить нестерпимую нужду в отчаянно сочащемся члене. Горячее и скользкое, нутро призрака сокращалось вокруг его руки, и если бы Адами мог, он бы спрятался в согревающей тесноте его тела целиком. – Любить ты... Распластавшееся грудью по кровати, существо ёрзало разъезжающимися коленями по простыне и виляло бёдрами, замирая лишь когда кожу обжигал нежный предупреждающий хлопок. Курору понятия не имел, какого именно бога поминал Адашино, но был уверен, что лишь неведомая высшая сила могла наделить плоть возможностью испытывать такое удовольствие. Зачарованный уверенным ритмом, парень хрипло выстанывал вперемешку слова человеческие и потусторонние, а бёдра его ходили ходуном в такт толчкам руки. Если и была между ними разница – физическая или сущностная, – она переставала иметь значение перед лицом единения их тронутых проклятием сердец. Багровые пятна алели на разгорячённой коже, когда из туго впившихся в упругую плоть пальцев утекал цвет, а Адами всё отчаяннее упирался лбом под поясницу призрака. Когда с особенно резким толчком пальцы Адашино вновь вонзились в простату, длинные волосы существа взметнулись волной, и по комнате прокатился утробный, животный вой. Бёдра Курору дрожали, спинка кровати колотилась о стену, а подёргивающийся член волна за волной извергал семя. Из-под полуприкрытых век человек наблюдал за тем, как нечто грандиозное распадается на части в его руках, в отчаянных судорогах сужаясь до примитивного и человеческого. В погоне за подступающей эйфорией Адами резко подался бёдрами вперёд, и придавленный крепкой плотью член бурно излился, окропляя спермой кожу призрака. Сознание стремительной волной затопила тьма и столь же резко в него вновь ворвались ощущения – угасающее подрагивание поглотивших его руку мышц, витающий в спёртом воздухе терпкий запах и щекотка струящихся по коже капель пота. На Адашино мигом обрушилась усталость, и он уронил голову на ягодицу существа, чтобы перевести дух и пробормотать измождённое «в порядке?». – В порядке... – нехарактерно тихо и вяло отозвался Курору, и в его тонком голосе проскользнула лёгкая хрипотца. Дождавшись, пока рука парня выскользнет из болезненно чувствительного нутра, он повалился набок, и каркас кровати натужно скрипнул. – Адами... сюда?.. При виде него, лишённого привычной энергичности, совершенно беззащитного, грудь Адами сдавило, и он поспешил броситься в объятия призрака и приникнуть к его губам нежным будто прикосновение лепестка поцелуем. Он выводил ладонью узоры на взмокшей коже, размазывая липкую смазку и лишь сильнее пачкаясь в поте и сперме. Словно два резвящихся в грязи щенка они устало ласкали друг друга, сводя на нет гудящие отголоски распалившего их жара. Когда их иссохшие языки в очередной раз слиплись, Адашино отстранился и оградил щёку существа. – Пить? – предложил он, с умилением глядя на разморенного удовольствием Курору. – Я принести, – уточнил парень нетерпеливо – это был его шанс обеспечить потустороннему возлюбленному должный уход, избежав извечного спора и перетягивания инициативы. Слишком измученный, чтобы возразить, призрак звонко хихикнул и кивнул. Забота человека по-прежнему была для него в новинку, а потому каждый небольшой её жест значил для него бесконечно много и отзывался желанием «перезаботить» Адами в ответ. Однако сейчас он готов был со всей благодарностью позволить окружить себя ей – настолько особенным стал для него сегодняшний вечер, в очередной раз подтвердивший важность его роли в жизни Адашино. И всё же... Когда парень перекатился на другой бок и свесил ноги с кровати, кровь существа на миг похолодела – одного образа удаляющейся спины хватало, чтобы страх удушливым комом подкатил к горлу. Оно проворно поймало усеянное багровыми пятнами запястье и, столкнувшись с чужим недоумённым взглядом, проблеяло: – Не уходить... далеко... Лицо Адами смягчилось. Они прошли долгий путь, но тут и там продолжали сталкиваться с глубоко затаившимся в сознании Курору страхом. Адашино развернулся и накрыл большую прохладную ладонь своей, чтобы утешить кровоточащее сердце. – Не далеко. Идти холодильник, принести чай, – объяснил он ласково, будто ребёнку. Затем вытащил из-под подушки пульт и протянул его призраку. – Смотреть звери? Рассказать я? – предложил он, кивнув в сторону висящего в ногах телевизора. Несколько оживившись и устроившись поудобнее, существо кивнуло и осторожно нажало кончиком пальца на маленькую кнопку. Холодный свет телевизора разбавил залившие спальню оранжевые тона, и летняя тишина наполнилась птичьими трелями и человеческими голосами, такими непохожими на голос его человека. Белый силуэт Адами растворился в тёмном коридоре, и Курору, обратив взгляд к телевизору, высунул пересохший язык. Была бы под боком лужа! За свою жизнь в катакомбах призрак привык, что то тут, то там разольётся крохотное озерцо, из которого так удобно черпать языком воду. Но люди предпочитали пить из посуды, и существо не против было приобщиться – ему прежде не встречались горячие лужи или лужи со сладкой шипящей водой. А уж когда ему довелось попробовать чай в банках и рамуне, Курору всерьёз заинтересовался разнообразием ёмкостей для напитков. Когда Адашино вернулся, вооружившись двумя банками зелёного чая и застиранными полотенцами, призрак тут же указал пальцем на экран, на котором чистили друг другу пёрышки два розовощёких неразлучника. Эти птицы особенно полюбились существу привязанностью к своим спутникам, настолько сильной, что оставшись без избранника, попугайчик мог умереть от горя. И пусть им с Адами не суждено было разлучиться, казалось, эти птицы были их животным воплощением. Парень протянул Курору покрытую испариной банку медового чая, и тот со звонким «благодарен!» поддел ногтем колечко. Напиток зашипел, и призрак, коротко хихикнув, припал губами к металлическому ободку. Адашино тем временем набросил на кровать одно из полотенец, а вторым принялся промакивать скользкую от пота и спермы кожу призрака. Существо потянулось было к махровой ткани, чтобы подсобить человеку, но передумало – принимать заботу Адами было приятно. Курору наконец-то нашёл того, с кем проведёт своё бессмертие. Прямо как неразлучники.