Рисунки пылью

      Феликс стоял у торгового автомата, глядя на цветные обёртки злаковых батончиков, и думал о том, в какой момент свернул не туда и оказался не в том месте и не в то время. В том, что он не там, где ему нужно быть, Феликс был уверен так же, как и в том, что с каждой секундой его всё сильнее затягивала чужая тайна.       — И зачем мне всё это? — тихо спросил он и тяжело вздохнул, зная, что ответа на поставленный вопрос он не дождётся. На него просто некому было ответить.       Засунув руку в карман, Ли выудил из него пару монет и, бросив их в прорезь, нажал на кнопку. Автомат зажёгся и загудел, а после выплюнул упаковку с разноцветным драже. Сегодня Феликс так и не успел поесть, поэтому собирался ограничиться этим.       Когда он вернулся, Джин спал. Во сне тот выглядел умиротворённо и очень тихо, и Ли надеялся, что этой ночью тот будет спать крепко до самого утра, но после полуночи Хван вновь начал звать кого-то, кого, вероятно, очень хорошо знал. И Лукаса тоже. Джин повторял это имя до тех пор, пока Феликс не прикоснулся к его волосам. После нескольких поглаживающих движений он затих и действительно не просыпался до самого утра. Когда ему принесли завтрак – Хван выбрал омлет, овощной салат, ломти бекона, тосты и блинчики, – он переставил поднос на тумбочку, ближе к Феликсу. Однажды Хёнджину уже доводилось лежать в этой больнице. Он хорошо знал, что его еда включена в общий пакет медицинских услуг и покрывается полисом. Посетителям, которые заходили к нему, приходилось покупать обеды в кафетерии. Стоимость была небольшой, но это всё равно были деньги.       — Поешь, — хриплым голосом произнёс Джин. — Для меня это много.       Ли отрицательно покачал головой. Драже ему было мало, но он придерживался мнения, что Джину силы нужнее, к тому же больше, чем есть, Феликсу сейчас хотелось спать. За последние пару дней он практически не виделся со стариком Морфеем, а если и виделся, то их встреча была непродолжительной. Стул хорошему сну не способствовал. И всё же отказаться от своего обещания снова и уйти Ли не мог, как и отказаться от предложенной Хваном еды. Точнее мог, но взгляд художника, его поджатые губы и болезненно сведённые брови говорили ему о том, что тот не отступит.       — Если ты не против, я возьму один блинчик. Остальное съешь сам. Хорошо? Тебе нужны силы.       — Для меня много, — повторил Хёнджин, и его голос звучал как всегда тихо и блёкло, но то, что он взял в руки только тарелку с салатом, ясно дало понять, что съест Хван в лучшем случае половину. И то может быть.       Джин давно отвык питаться нормально. Бывали дни, когда он голодал. Иногда денег на что-то более-менее сытное не хватало. Чаще он просто забывал поесть и вспоминал о необходимости это делать, только когда в животе начинались голодные рези, или когда руки начинали дрожать от слабости. Помимо этой привычки, выработавшейся за последние годы, его мучило недомогание, так что да, Хван собирался ограничиться только салатом и половиной омлета.       — Ешь, — повторил он, когда понял, что Феликс не двигается. — Моя благодарность за все хот-доги и кофе. И за то, что ты здесь, тоже.       — Я предпочту взять оплату блинами, — ответил Феликс, и Джин мог расценивать этот ответ так, как ему хотелось. Возможно, Ли говорил о блинах, лежащих здесь, на тарелке, а может, о тех, которые тот мог бы приготовить в его однокомнатной квартире, заставленной цветочными горшками.       Несмотря на сказанное, Ли всё же взял тарелку и демонстративно откусил не обещанный блинчик, а кусок тоста с беконом, положенным сверху. Он сделал это, чтобы после протянуть своеобразный бутерброд Хвану.       — Один укус я, второй ты. Думаю, так будет честно.       Джин скользнул по лицу, усеянному веснушками, которое он так долго и старательно рисовал остатком сточенного карандаша, а после опустил взгляд на руку Феликса, и его выражение переменилось. На его лице не было боли, но возникла знакомая растерянность и какая-то ностальгия. Ностальгия по давно утраченному, плохо скрываемая печаль и желание прикоснуться к прошлому. Его губы неосознанно приоткрылись. Джин протянул руку, обхватил запястье Феликса как-то слишком мягко и, склонившись, сделал один укус.       — Вкусно, — выдохнул он, а после на его губах расцвела улыбка. Улыбка благодарная, очень яркая и адресованная не Феликсу. Это была забытая эмоция из того времени, когда Хван ещё умел и, что важнее, хотел улыбаться.       И, кажется, в тот момент Ли наконец-то понял, для чего он здесь. Нет, не для того, чтобы кормить Джина с рук, и не для того, чтобы говорить с ним по душам. Феликс был здесь ради улыбки. Живой и тёплой улыбки, которая подошла бы этому лицу больше мрачной ностальгии и пресного одиночества.       — Тебе идёт улыбка, — невольно улыбнувшись в ответ, Ли потянулся к лицу Хвана свободной рукой и убрал за ухо мешающую прядь волос. — Улыбайся чаще.       Феликс к нему прикоснулся, и магия момента рассеялась. Практически по секундам можно было пронаблюдать, как Хван вновь возвращается в мир серой реальности, и как его улыбка меркнет и осыпается. Эта эмоция была ломкой. Она походила на лист сгоревшей бумаги, который оставался относительно целым до первого прикосновения, превратившего его в почерневший пепел.       — Я... — шепнул Джин и потянулся к своему лицу и сухим шершавым губам. Он ощупал их, словно пытался запомнить изгибы, а после опустил руку. — Я... попробую, — сказал он и действительно попытался улыбнуться. Вышло не так беззаботно, как минуту назад, но вполне естественно, как для человека, пишущего картины только чёрной краской и подножной пылью.       Ли эту перемену видел. Он впитывал её вместе с изгибами чужих губ, и она делала ему больно. Где-то в глубине души. Там, где Феликс и не знал, что может болеть. Джин делал ему больно самим своим существованием. Он заставлял Ли пропитываться его судьбой, вникать в детали и в атмосферу вокруг. Это злило и обескураживало, и Феликс поспешил сделать ещё один укус, чтобы его лицо и дальше оставалось расслабленным и по-своему мягким.       — Красивая, — повторил Ли, давая Хёнджину понять, что тот всё делал правильно.       Феликс вновь протянул ему свой импровизированный бутерброд, а после кивнул на тарелку с салатом и омлетом:       — Ешь. Холодным будет уже невкусно.       Джин ел. Они завтракали в тишине, к которой, наверное, можно было даже привыкнуть, а после он на какое-то время вновь сосредоточился на лице Феликса. Хван смотрел так, словно мог видеть то, что недоступно другим. Что-то вроде ауры или призраков за спиной. Ли не хотел знать, что в действительности это было, а Хёнджин всего лишь пытался понять, что именно тот ощущает. Он пытался читать Феликса. Он настолько отвык от людей поблизости, что пробовал хотя бы так его понять. Точнее люди вокруг Джина были постоянно – на городской набережной зачастую было полно народу, – но они просто шли мимо, и он не вглядывался в их лица. Люди торопились по своим делам, и Хван не пытался стать частью их жизни. Но Феликс... Феликс отличался.       — Поспи, — в конечном итоге сказал Джин и как-то неопределённо пожал плечами. — Так твой плохой день закончится быстрее.       Слова Хёнджина заставили лицо Ли ненадолго перемениться. Он удивился, а после неосознанно усмехнулся. Эта усмешка не была острой, скорее какой-то снисходительной.       — С чего ты решил, что сегодня у меня плохой день? — спросил Феликс, и в целом это был риторический вопрос.       Ли был здесь, а не на работе. Он сидел в палате и смотрел на совершенно сумасшедшего, как ему иногда казалось, парня вместо того, чтобы сейчас быть в театре, учить свою роль и примерять какой-нибудь из костюмов. В конце концов, Хван не был его родственником или другом. Они были друг другу чужими людьми, и всё же, несмотря на это, у Феликса были и куда более отвратительные дни, чем этот. Дни, когда ему нужно было задерживаться сверхурочно, зная, что за это ему не доплатят. Дни, когда его шанс на главную роль отдавали кому-то другому: более бесталанному, но сговорчивому, способному угодить режиссёру. Иногда Ли так уставал, что ему казалось, что рано или поздно он выгорит. Что театр, в который он пришёл, чтобы набраться опыта перед чем-то великим и более существенным, был создан для того, чтобы убить в нём любовь к актёрскому мастерству. Это и многое другое могло испортить его день, но не эта палата и не общество Джина. Феликс не понимал, почему так происходило, и сейчас разбираться в этом у него желания не было. Сейчас он предпочёл ненадолго перестать грести против течения и отдаться грязной, но небурной реке, и этому странному диалогу, и происходящему в целом.       — Не знаю, — наконец произнёс Джин после затянувшейся тишины, и на самом деле он вполне мог ограничиться подобным ответом. Он бы устроил их обоих. И его, которому не пришлось бы пытаться подобрать объяснение, и Феликса, который бы просто решил, что тот запомнил его слова, сказанные на набережной, но Хван всё-таки продолжил: — У тебя давно плохой день. Он тянется и никак не закончится. Но блинчики... блинчики тебе понравились, да, — выдохнул он и рассеянно положил в рот остаток холодного омлета.       И могло показаться, что слова, произнесенные Хваном, вообще не сочетались друг с другом, но в действительности это было не так. А если и так, то не до конца. Джин встречал Феликса практически каждый день на протяжении полугода, и пусть зачастую тот подходил только для того, чтобы отдать хот-дог и кофе в картонном стакане, но Хван запомнил его лицо и взгляд, который с течением времени становился всё тусклее, теряя свой блеск и искру какого-то энтузиазма. Но мимолётная улыбка там, на кухне, напомнила ему о днях первой встречи, когда Феликс ещё не выглядел так мрачно. Тогда Ли был живым и отличался от человека, сидящего сейчас у его кровати. Человека замкнутого, но всё ещё пытающегося жить по правилам этого мира и общества в целом.       — Ты прав, — согласился Феликс. — Иногда так бывает. Мечты и реальность оказываются противоположны друг другу. Я понял это слишком поздно.       Это была правда. Уже спустя два месяца работы в театре Ли стал всё чаще ловить себя на мысли, что, возможно, он выбрал не ту профессию. Что его родители были правы, когда предлагали ему пойти на врача или юриста. Тогда они не верили в то, что Феликс чего-то достигнет, и помогли ему с квартирой только потому, что он сам поступил в университет своей мечты. Тогда они отдали ему плату за год, которую собирались внести на тот случай, если Ли провалит вступительные и не окажется в числе счастливчиков, получивших стипендию. Но Феликс поступил, и отговаривать его никто не стал. За те несколько лет, что он учился, родители так и не изменили своего мнения, но уже то, что они не давили и не упрекали его, спасало от желания всё бросить и начать сначала.       — Но я всё равно считаю, что за чёрной полосой обязательно придёт белая, даже если она будет маленькой и состоять из приготовленных кем-то блинчиков. Поэтому да, блинчики были моей светлой полосой.       — Светлой, — повторил Джин, и, казалось бы, он забыл значение этого слова, настолько потерянным стало его лицо.       В действительности Хван помнил. Иногда его воспоминания оживали и обретали краски. Когда-то в его жизни тоже была светлая полоса, дом, горячий завтрак и люди, которые могли бы его навещать и сидеть возле кровати, если бы с ним что-то случилось. Когда-то он был счастлив. Наверное. А после наступила осень, и мир навсегда стал чёрно-белым и алым. С течением времени только чёрно-белым, как облетевшие деревья и мрачное небо, как потёки акварели на холсте, как пыльные отпечатки пальцев на белой бумаге.       Хёнджин поморщился. Воспоминания причиняли ему боль. Физическую в частности, потому что он потянулся к голове и попытался сжать виски пальцами. А после он собирался спросить, дозвонился ли Феликс до его матери, но так и не сделал этого. Джин замер с приоткрытыми губами и огляделся так, словно впервые обнаружил себя в этом месте. Его взгляд скользнул по штативу для капельницы, по холодному потолочному свету и больничной кровати. Хван завалился на бок, скрутился и попытался плотнее завернуться в одеяло.       — Ты обещал забрать меня отсюда, — тихо и невпопад произнёс он.       Когда его голос затих, Феликс поднялся со своего стула, чтобы отодвинуть наполовину опустевший поднос на противоположный край больничной тумбы.       — Обещал, — запоздало ответил Ли.       Он сел на край чужой кровати и, протянув руку, коснулся волос Джина. Для себя он уже уяснил, что этот жест или очень похожий на него всегда успокаивал Хвана.       — А потом сказал, что мы уйдём, как только тебе станет лучше. Помнишь об этом?       — Мне лучше, — ответил Джин, прикрывая глаза.       Температура его тела всё ещё оставалась достаточно высокой, суставы болели, и иногда он срывался на сухой кашель, у него не было аппетита, и истощённость никуда не ушла, однако всё это не имело значения. По крайней мере, для Джина. Он привык так жить. Он часто промокал и замерзал. Его тонкие куртки не защищали от осенних дождей и холодных зимних ветров. Время от времени Хван заболевал. В дни, когда ему было особенно плохо, он исчезал с набережной и не появлялся до тех пор, пока снова не обретал возможность писать свои картины. Однажды, два года назад, его, бессознательного, нашли среди улиц и привезли в эту больницу, но он ушёл, как только очнулся, и больше сюда не попадал. Больше его не находили. А если и находили, то не подходили близко из-за поношенной одежды, воспринимая, как пьяного бродягу этого города или одного из касты бунтующей молодёжи, подсевшей на траву или что-то потяжелее.       Джин людей не винил. Они были правы, когда проходили мимо. А он был прав в том, что его жизнь ничего не стоит. Точнее Хван был в этом уверен. Уверен в том, что такие, как он, не должны жить. Так он думал в моменты просветления, а после вновь брёл на набережную, измазывал пальцы в дорожной пыли и начинал писать новый этюд. Чаще всего именно в такие дни он и встречал Феликса, но тот об этом не знал. Ли вообще ничего не знал о человеке, лежащем рядом с ним. А если и знал, то этих знаний было катастрофически мало.       — Если ты умрёшь, светлая полоса в моей жизни закончится. Никто не приготовит мне таких идеальных блинов и не нарисует мой портрет так, как это сделал ты. Никто не скажет мне о том, что все мои дни были плохими.       Ли пошёл от противного. Всё, что он перечислил, могли сделать и другие люди. Какой-нибудь уличный художник, как Хёнджин, мог написать его портрет за умеренную плату. Кто-то вроде его девушки мог хотя бы попытаться приготовить для него порцию сладких блинчиков. Даже о плохом дне мог сказать тот, кто посчитал бы его лицо уставшим и требующим отдыха, но это было бы уже не то. Эти люди не были бы странным художником, ждущим своего брата и дающим номер, который больше не обслуживался.       — Поэтому, если не ради себя, то хотя бы ради меня потерпи ещё немного. Всего несколько дней, и мы уйдём отсюда. Ты и я.       Брови Хвана вновь болезненно заломились. Казалось, что сейчас он вновь начнёт умолять и прижиматься к ладоням, но этого не случилось. Может быть, он смог перебороть что-то внутри себя. Что-то очень тёмное и за последние годы успевшее отрастить зубы. А может, всё дело было в прикосновениях Феликса к его волосам или даже в звучании голоса. В осознании, что его действительно кто-то пришёл навестить. Кто-то остался с ним рядом, несмотря на жалкий вид. Кто-то нашёл его картины красивыми.       Хёнджин высунул из-под одеяла руку. Он прикоснулся к ладони Феликса, поднёс к губам и поцеловал. Он прижался губами к внутренней стороне запястья, где под тонкой кожей виднелись синеватые вены, и шумно втянул воздух.       — Я приготовлю тебе ещё, — тихо сказал Хван, словно именно это было самым важным пунктом этого несвязного диалога.       Он не ощутил, как напрягся Ли в тот момент, когда его губы коснулись кожи. Это было приятное прикосновение, но не для Феликса. Тот считал это интимным, личным. Чем-то таким, что нужно было делать с человеком, которого любишь. Например, с девушкой, которую он игнорировал уже несколько дней. Феликс не отвечал на её сообщения так, как делал это раньше, и в какой-то момент ему даже показалось, что он делал это специально, чтобы оттолкнуть её и избавиться от отношений, которые стали пресными и утратили свои краски.       Ли хотел было убрать свою руку и попросить Джина больше так не делать, но в дверь постучали. Пришедшая медсестра поменяла капельницу и унесла поднос с грязной посудой. Феликсу вновь пришлось переместиться на свой стул.       — Может, ты хочешь чего-нибудь? Какую-нибудь книгу или альбом с карандашами? — спросил он, когда палата снова опустела и тишина, нарушаемая только гудением лампы над головой, стала давить на виски.       — Альбом и один карандаш, — помедлив, ответил Хван.       Он не хотел ничего просить, но ему нужно было чем-то занимать руки и на что-то отвлекаться, чтобы абстрагироваться от этого места, от навязчивых мыслей и собственных воспоминаний. Ему нужны были его картины, его чёрно-белый мирок, который он для себя выстроил и не хотел покидать.       — Я отдам тебе деньги, — после добавил он, словно вспомнив, что всё это нельзя получить бесплатно. — Я скопил кое-что. У меня есть.       В последнее время Хван не покупал себе ни еду, ни даже свою драгоценную акварель, несмотря на то, что деньги у него действительно были. Небольшая сумма, состоящая преимущественно из центов и мелких купюр, бережно сложенная в жестяную банку из-под овощных консервов.       — Хорошо, — просто ответил Феликс.       Принимать деньги он не собирался хотя бы потому, что если бы он это сделал, то, скорее всего, его нахождение в этой палате оказалось бы бессмысленным. Хван снова бы заболел, а если не заболел, то свалился бы от голода или усталости. Ли видел его выпирающие позвонки и рёбра. Видел впалый живот и то, как тот бережно относился к приготовленным им спагетти, оставляя половину порции, которую тот мог съесть всю, на потом.       — Ты сможешь побыть недолго один? — спросил Ли, вспоминая, что недалеко от больницы был небольшой супермаркет. Профессиональных карандашей он бы там не нашёл, но что-то простое вполне могло быть. — Я схожу, куплю и вернусь.       Хван вновь поморщился. Было видно, что перспектива остаться одному в пустой палате, ему не нравилась. Казалось бы, он силился придумать какой-то выход, но всё никак не мог ухватиться за нужную мысль и в конечном итоге сдался.       — Ладно, — тихо выдохнул Хёнджин, натаскивая одеяло повыше и прячась от этой палаты. — Ты только вернись, потому что я... я здесь не смогу, — сказал он так, словно никогда прежде не произносил эту фразу.       Ли кивнул, но Хван этого уже не видел.       Поднявшись со стула, Феликс потянулся к своему рюкзаку. Он собирался вытащить оттуда кошелёк, после взять висящую на вешалке куртку и уйти, но в последний момент передумал. Точнее он решил сделать это после того, как даст Джину возможность ненадолго уйти от реальности. Ли собирался поделиться с ним кое-чем очень личным: музыкой, которую он любил слушать по дороге домой, и когда ему не хотелось оставаться в квартире в полной тишине.       — Хёнджин, — позвал Феликс и, когда тот посмотрел на него, протянул ему один из беспроводных наушников, из которого едва слышно доносилась мелодия. — Не знаю, понравится ли тебе такая музыка, но это лучше, чем ждать меня в тишине. Я оставлю свой телефон здесь. Его и наушники. Всего несколько песен, и ты не заметишь, как я вернусь.       Хван окинул наушник таким же взглядом, каким смотрел на все пакеты с едой, которые ему приносил Феликс, но после всё-таки протянул руку и взял.       — Спасибо, — тихо поблагодарил он, и его лицо вроде бы немного разгладилось.       Джин лёг на подушку, прикрыл глаза, и музыка ему, кажется, понравилась. По крайней мере, он больше не просил Ли вернуться как можно скорее и ни о чём ему не напоминал. И какое-то время после ухода Феликса всё шло вроде бы даже хорошо. Музыка отвлекала, баюкала мысли. Музыка уводила за собой, а после затихла. Её сменил громкий однообразный рингтон вызова. Хёнджин поморщился и открыл глаза. Он дотянулся до телефона и скользнул взглядом по фотографии миловидной девушки в чёрном берете, высветившейся на экране. Принимать вызов он не стал. Звонок длился недолго, и после в палате вновь стало тихо. Какое-то время Хван держал в руках телефон и смотрел на погасший экран, после прикоснулся к нему пальцем и по памяти торопливо набрал номер, который вчера дал Феликсу. Медленно и несмело Джин поднёс телефон к уху и замер в ожидании, ощущая, как сердце колотится где-то под самым горлом. Когда механический голос в трубке сообщил, что номер не обслуживается, Хван задохнулся вздохом и выронил телефон из рук. Тот соскользнул на подушку, а глаза вновь заволокло слезами. Горячие, они потекли по коже, запутались в волосах и быстро иссякли, а Хёнджин вновь скрутился на кровати, обнимая себя руками за плечи в попытке то ли защититься, то ли удержаться в этой реальности.       Таким его по возвращении обнаружил Феликс. Он понятия не имел, что произошло за столь короткое время. Его не было всего ничего. Да, Ли ненадолго задержался на светофоре. Да, на кассе ему пришлось оплатить купленный пожилой женщиной хлеб, чтобы та сгребла свою мелочь обратно в карман и не задерживала очередь, но этого времени всё равно было не так много, чтобы мир, который, как ему казалось, посветлел, вновь погрузился для Джина во тьму.       Феликс оставил свой пакет с канцелярскими принадлежностями, парой бутылок йогурта и булочками у стены и, бросив на стул куртку, вновь опустился на край чужой кровати.       — Джин, — позвал он, скользнув взглядом по своему телефону, погасшему и лежащему без дела, и когда тот не отозвался, Ли снова попытался назвать того по имени: — Хёнджин!       Это работало безотказно. Хван замирал, а после всегда откликался. Наверное, кто-то раньше часто называл его вот так, полным именем. Кто-то, кто был ему очень дорог или дорожил им самим. Он вскинул голову, вцепился в одежду Феликса, а после скрутился и упёрся лбом в его бедро. Джин не пытался его обнимать, не плакал и ни о чём не просил, но его всё ещё потряхивало. Он тяжело дышал, смотрел немигающим взглядом и крепко сжимал пальцы. Так продолжалось несколько долгих минут. Ему всегда нужно было время, чтобы успокоиться, чтобы понять, где он, кто и в каком времени находится. Под прикосновениями и повторением собственного имени Джин затих.       — Прости, — прошелестел он. — Прости меня.       — У кого ты просишь прощения? — Феликс не отталкивал, но ему, правда, нужно было знать, чтобы понимать, как быть дальше.       Джину было плохо, и Ли опасался, что такими темпами тот останется здесь, в ненавистной ему палате, ещё на какое-то время. На лишний день или неделю, и тогда он, Феликс, должен будет оставить его, чтобы вернуться на работу и, быть может, к привычной жизни. Он не знал, а потому не понимал, что по большей части Джину было плохо именно из-за этой палаты, из-за больничных стен, из-за едкого запаха дезинфицирующего средства. Всё это будило воспоминания, от которых его воспалённое сознание так долго и старательно отгораживалось. Воспоминания, которые швыряли Хвана в ту реальность, где его никто не ждал на городской набережной недалеко от автобусной остановки и никто не мог ответить на звонок, несмотря на то, что номер абонента он всё ещё хорошо помнил. Возможно, пневмонию здесь бы действительно смогли вылечить, но после из этого места с большей долей вероятности он бы отправился в психиатрическую лечебницу и вряд ли бы когда-то покинул её стены.       Хёнджин затих. В какой-то момент он собирался сказать, что Феликсу лучше уйти. Уйти и больше никогда о нём не вспоминать, потому что Ли с ним не справится. Потому что он уже потерян и для этого мира, и для людей, живущих под этим небом. Джин действительно хотел, но в итоге так и не смог.       — Ликс, — тихо произнёс он, так говоря о том, что хорошо понимает, кто сейчас рядом с ним, и за кого цепляется он сам.       — Я здесь, — ответил Феликс, будто в этом была какая-то нужда.       Закрыв глаза, Ли ненадолго затих. Ему не нравилось, что дрожь Джина передавалась и ему самому. Она будила в нём воспоминания о прошлом, навеянные этим прозвищем. Феликс их не стыдился, они не были плохими, и при других обстоятельствах он бы даже назвал их счастливыми, но конкретно сейчас они напоминали ему об утрате и о том, чего уже не вернёшь.       — Обними меня, — открыв глаза, попросил Феликс.       Он сказал так, чтобы отвлечь Хвана, а ещё вспомнил, что в детстве, когда он сам боялся монстров, живущих под кроватью, то всегда прибегал к дедушке, и тот, чтобы успокоить его и защитить, всегда обнимал. И в этих объятиях, тёплых и пахнущих горьковатым табаком, Феликс переставал бояться того, чего нет.       — Хёнджин.       Тот откликнулся, приподнялся и действительно обнял. Обнял осторожно, словно его могли оттолкнуть, и достаточно бережно, и снова положил подбородок на его плечо. Джину нравилось, как Феликс пах. Нравилось, как аромат слегка сладковатых духов смешивался с запахом сырости и опавших листьев. Когда-то он любил осень. Особенно недели до Хэллоуина, когда время от времени ещё выдавались тёплые дни, и деревья в городских парках были особенно яркими. Тогда картины Хвана ещё были цветными.       Какое-то время Джин просидел, не шевелясь и ничего не говоря, а после вспомнил о телефоне.       — Твой телефон звонил, — не отстраняясь, сказал он. — Я не отвечал.       — Вот как, — задумчиво протянул Феликс, всё ещё поглаживая Джина по волосам и спине. Он хотел спросить, кто звонил, но что-то внутри него – тот самый голос жалости – оборвало эти мысли и заставило похолодеть.       — Скажи... когда музыка затихла, ты...       Феликс хотел спросить о том, попытался ли Хван позвонить по номеру, который вчера назвал. Он практически сделал это, но слова комом застряли в горле.       — Ты не смог включить мой плейлист?       Ему не хватило смелости задать тот самый вопрос, потому что спустя несколько месяцев после смерти дедушки он сам пытался ему дозвониться. Это выходило само собой. В моменты радости, которыми Ли хотел бы поделиться так, как делал это всегда. Тогда его встречали монотонные гудки и голос бабушки, которая после смерти своего супруга забрала его мобильный телефон и не деактивировала сим-карту. Тогда он вспоминал о том, что ему больше некому рассказывать обо всех пойманных им для своей коллекции жуков, хороших оценках или интересной книге, прочитанной дома. Тогда он был ещё ребёнком, но эти воспоминания всё равно отпечатались в сознании.       — Я не пытался, — ответил Хёнджин, и в этот момент могло показаться, что он совершенно не умеет лгать. — Но музыка мне понравилась, — продолжил Хван. — Это было красиво.       В последние годы сам он слышал музыку только на улицах города и в тех магазинах, куда заходил за продуктами. В последних зачастую играл один и тот же плейлист изо дня в день в течение года. Хёнджин отвык от удобств и простых радостей жизни. Прослушать песню от начала и до конца, лёжа в своей кровати, было одной из них.       Губы Феликса сжались в тонкую полосу. Джин этого не видел, но лицо Ли переменилось. Близость Хвана что-то ломала в нём, перекраивала на свой лад, и Феликсу казалось, что он теряет если не связь с реальностью, то со своими принципами точно. Потому что иначе ему сложно было объяснить даже себе самому, почему всё это происходит. Почему он подыгрывает Хёнджину и продолжает его обнимать.       — Может, послушаем музыку вместе? — предложил Феликс, цепляясь за сказанные Джином слова, как за возможность отвлечь его от тяжёлых мыслей. — Ты можешь в это время рисовать. А можешь просто отдыхать, и если вдруг музыка снова затихнет, я сам её включу.       Идея была неплохой. Судя по лицу Джина в тот момент, когда он отстранился, предложение ему понравилось. Он перестраивался слишком быстро. Иногда это пугало, но, наверное, так было даже лучше, потому что если бы он продолжал цепляться за собственные воспоминания, то действительно был бы окончательно потерян.       Хёнджин отодвинулся на край, освобождая место рядом с собой, и замер в ожидании. И возможно, он слишком буквально воспринял предложение послушать музыку вместе, но его лицо вновь несколько посветлело. И если бы не эта эмоция, робкая и очень пугливая, Ли предпочёл бы вернуться на свой стул.       — Подожди секунду, — попросил Феликс, снимая обувь. Он не хотел лезть в кровать в уличной одежде, но из сменной у него была только футболка и пара носков на случай, если станет холоднее. — Надеюсь, меня за это не выгонят, — уже тише добавил он, аккуратно ложась рядом.       Ли похлопал по кровати, давая понять, что Джин мог бы лечь и удобнее, потому что ему, Феликсу, хватало места. И когда Хван придвинулся, он отдал ему один из наушников. Не сразу, но Ли включил музыку, мимолётно бросив взгляд на экран мобильного, чтобы знать, кто ему звонил. Это снова была его девушка, которой он решил, что позвонит, когда Хёнджин уснёт, но в итоге провалился в сон первым. Это вышло не сразу, но усталость от пары бессонных ночей и относительно мягкая постель сделали своё дело.       Хёнджин его сон не тревожил. Он никуда не вставал и почти не шевелился, только его пальцы, сжимающие карандаш, неспешно скользили по бумаге. Хван делал мелкие наброски простым карандашом, время от времени косился на Феликса и слушал музыку. Впервые за долгое время он рисовал цветы. Это были аккуратные ещё закрытые бутоны, но для разнообразия хотя бы не мрачная осенняя набережная, изображённая почти на всех его пейзажах.       Когда плейлист подошёл к концу, Джин положил альбом и карандаш на пол. Он кое-как повернулся на бок, поправил одеяло на плече Феликса и лёг.       — Спасибо тебе, — одними губами прошептал Хёнджин и всё-таки закрыл глаза.       Он уснул, и под закрытыми веками не было ничего, кроме спокойной обволакивающей тьмы. И впервые она не звала его за собой.       

***

      Когда Феликс проснулся, время близилось к закату. Его телефон практически сел, и наушник, выпавший из уха, мигал красным, говоря о том, что заряд кончился. Не сразу, но Ли попытался пошевелиться. Он сделал это аккуратно, на пробу, и когда Хёнджин нахмурился, ему пришлось замереть.       Будить Хвана он не хотел. Сон сейчас был лучшим для него лекарством, и Феликс предпочёл бы, чтобы тот спал, но вошедшая в палату медсестра сказала о том, что пациенту пора принимать лекарства и мерять температуру. Тогда Ли поблагодарил её за то, что та говорила шёпотом, и пообещал, что сам обо всём позаботится.       Когда женщина ушла, Феликс ещё некоторое время лежал без движения, разглядывая в тусклом свете прикроватной лампы всё ещё болезненно-бледное лицо Хёнджина. Кончиками пальцев Ли коснулся острой скулы, а после привычно заправил прядь слегка вьющихся и требующих мытья волос за ухо.       — Хёнджин, — позвал Ли. — Хёнджин, тебе нужно принять лекарство.       Хван отозвался тихим протяжным мычанием. Он слышал слова Феликса, но не хотел просыпаться. Не хотел покидать то место, где ему было хорошо, тепло и очень спокойно. Место, где не было никакого холода, никакого одиночества и никаких беспокойных мыслей, превращающихся во вспышки головной боли. Но когда Феликс вновь позвал его, ему всё-таки пришлось открыть глаза. Хёнджин выглядел заспанно, но воспаление с белков полностью сошло, так что взгляд больше не казался отталкивающим. Хван не пытался оглядеться, как делал это обычно в первые минуты после пробуждения, и смотрел только на Ли. Он не пытался придвинуться ближе или сделать что-то не то, но он нашёл точку своеобразной опоры и не хотел её отпускать.       — Ещё немного, — прошелестел он. — Можно я посплю ещё?       Ли собирался ответить отказом. Сказать, что тот может поспать после того, как проглотит лекарство, но Джин просил, и его взгляд, пусть и сонный, источал какую-то мольбу.       — Хорошо, — согласился Феликс, опуская руку, чтобы, поддев одеяло, натянуть его немного выше, скрывая обнажённые плечи Хвана. — Ты можешь ещё поспать. Прости, что разбудил.       — И ты тоже, — глухо произнёс Джин, когда его веки вновь опустились. — Тоже поспи.       Он слепо нашарил руку Феликса и сжал. Хван больше не пытался поднести её к губам и поцеловать. Он только слабо сжимал тёплые пальцы, держась за Феликса, и его лицо вновь разгладилось. Джин успокоился. На этот раз полностью. И, наверное, сейчас он выглядел так, как четыре года назад, когда в его жизни ещё длилась белая полоса. Выглядел молодо, умиротворённо, совсем неопасно. И Ли больше не пытался его тревожить. Когда вновь пришла медсестра, он виновато ей улыбнулся и попросил не будить Хвана. Женщина нехотя согласилась, и до самого утра в палату больше никто не входил.