Рисунки пылью

      Так прошло ещё четыре дня. За окном дождило, холода подступали всё ближе, и Хёнджин всё плотнее кутался в своё одеяло. Постепенно ему стало лучше. Он поднимался с постели и бродил по палате, но никогда не выходил в коридор. Хван больше ни разу не просил его забрать, не хватал Феликса за руки, не порывался уйти самостоятельно. Его глаза не воспалялись, он не плакал во сне и не называл никаких имён, но его взгляд время от времени вновь становился каким-то растерянным и робким, и иногда он замирал у окна и подолгу смотрел на однообразный серый пейзаж больничного двора, в котором не было ничего, кроме узких аллей, деревянных лавок и облетевших деревьев. Хёнджин больше не просил никому позвонить и не обещал ни с кем познакомить, но иногда он тянулся к телефону Феликса и включал музыку. Тогда они снова садились на кровать и слушали песни. Под них на листах альбомной бумаги постепенно расцветали бутоны. Ли точно не знал, что именно это значит, но надеялся на некую положительную тенденцию. А ещё Хван стал разговорчивее. То есть полноценных бесед всё равно не выходило, но их диалоги перестали походить на несколько обрывочных фраз, связанных воедино случайными прикосновениями. Особенно если дело касалось еды. Джин заказывал больше, чем мог съесть сам, и половину своих завтраков, обедов и ужинов отдавал Феликсу.       Это в какой-то степени спасло кошелёк Ли от лишних трат, но ему всё равно пришлось выложить кругленькую сумму, когда они с Джином зашли в магазин за продуктами. Как и обещал, Феликс забрал его домой – к себе домой, – и поход в магазин был необходимостью.       Уже в квартире, раскладывая продукты, Феликс произнёс то, о чём хотел поговорить с Джином ещё до выписки того из больницы:       — Завтра мне нужно будет выйти на работу, — сказал он, ставя на нижнюю полку банку с зелёным горошком. — Если меня ничего не задержит, я заеду в магазин и куплю тебе что-нибудь из одежды. Нижнее бельё, пижаму. Если у тебя есть какие-нибудь предпочтения в цвете, ткани и так далее, скажи мне об этом сейчас.       Хёнджин ожидаемо покачал головой. Он никогда не говорил о том, что ему нравится, кроме той ситуации, когда разговор зашёл о музыке Феликса. Возможно, он не хотел этого делать, а может, просто не помнил. По большей части, чтобы понять, что ему на самом деле нравилось, за ним приходилось наблюдать. На подсознательном уровне Хван тянулся к той еде, которую любил, и к тем вещам, которые находил более предпочтительными. Например, на завтрак он зачастую ел омлет и фруктовый салат, избегая жирного зажаренного мяса, на ужин предпочитал печёный картофель и курицу. Он спал на левом боку, обнимая то, что попадалось под руку, и, наверное, когда-то ежедневно выходил на утреннюю пробежку, потому что ничем другим его ранние подъёмы и перемещения из одного угла палаты в другой Феликс объяснить не мог.       — Только бельё. Больше ничего не надо, — сказал Хёнджин. Он стоял рядом, доставал продукты из пакетов и подавал их Феликсу. — Дома... дома у меня всё есть. Если хочешь, я отведу тебя.       Ли замер. Это вышло само собой. Он предполагал, что у Джина есть дом. Возможно, такая же небольшая квартира, как та, в которой жил он сам. Может, там тоже уже месяц не могут починить лифт, и жильцам приходится подниматься по лестнице на верхний этаж. Он мог представить многое, но точно не то, что Хван решится пригласить его домой.       — Было бы неплохо, — поняв, что молчит слишком долго, произнёс Ли. Он вновь задвигался, продолжая заполнять полку банками кукурузы, томатов и консервированных ананасов, которые любил особенно сильно. — Тебе нужна одежда. Одежда по размеру, — уточнил он.       Хёнджин замялся и как-то неловко переступил с ноги на ногу. Он знал, что его одежда имеет не лучший вид. Часто она была потёртой и мешковатой, но он всё равно пытался за ней ухаживать. По крайней мере, он никогда не ходил в рваном или грязном. Бывало, что его вещи пачкались за то время, пока он сидел на набережной, и тогда на следующий день Хван приходил в других – мятых, но чистых.       — Если это важно, я что-то найду, — сказал он и перевёл взгляд в сторону окна. Там, за стеклом было серо, но ещё вполне светло, и дождь вроде бы утих, только выжатые тучи всё ещё висели над городом. — Можно даже сегодня. Это недалеко. Не придётся ничего покупать.       — Я имел в виду, что я ниже тебя и меньше. В моей одежде тебе может быть неудобно. — Ли видел, как Джин замялся, и решил, что ему стоило лучше подбирать слова.       Выпрямившись, он закрыл дверцу кухонного шкафчика и снова перевёл взгляд на Джина.       — Если ты хорошо себя чувствуешь, мы можем сходить, но при условии, что ты наденешь шапку и шарф.       У Ли не было куртки подходящего размера, и он опасался, что Джин замёрзнет, пока они будут ходить за одеждой, даже если это, как тот выразился, было недалеко.       — Со мной всё хорошо, — ответил Хван, хотя они оба знали, что это было не так.       Хёнджин всё ещё кашлял, и иногда в груди у него болело, и к вечеру температура ещё поднималась. С другой стороны, он больше не бредил и не терял сознание. Так что если сравнивать с состоянием недельной давности, с ним действительно было всё хорошо настолько, насколько возможно в сложившейся ситуации. Особенно если учесть, что в больнице у него был доступ к еде, и за время пребывания в стационаре Хёнджин немного отъелся. По крайней мере, его рёбра перестали так выпирать.       — Тогда закончим с продуктами, возьмём сумку и пойдём. Но сначала, — подойдя к раковине, Феликс вымыл руки теплой водой. Вытерев их полотенцем и немного согрев, он подошёл к Джину ближе и, попросив того склониться, приложил ладонь к его лбу. Ли сделал это, чтобы убедиться, что Хван не горит. — Действительно хорошо, — подвёл он итог и, отступив, вернулся к практически опустевшему пакету.       Когда они закончили, на улице ещё было светло. Феликс, как и обещал, дал Джину шапку и шарф.       — Прикрой рот, чтобы ничего не подхватить. Я сейчас возьму сумку, и мы можем идти.       Хван слушался. Он надел свою старую кожаную куртку, которая как-то странно сочеталась с шарфом, прикрыл последним лицо и остался стоять в коридоре в ожидании Феликса.       Когда они вышли на улицу, вновь потянуло сыростью. Ветер, до этого поутихший, вновь трепал волосы, тащил по тротуарам мелкий сор и опавшие листья, которые собирались в сточных каналах, и гнили, и медленно превращались в ничто. В ничто превратился бы и сам Джин, если бы к нему никто не подошёл. Если бы никто не отвёз его в больницу и не поделился с ним частью своего тепла. Еду и одежду он всегда мог достать сам, но тепло... Этого у него не было уже четыре года. Или больше. Он давно перестал считать, всё глубже погружаясь в мир своих чёрно-белых картин. Картин, которые сейчас вроде бы немного посветлели.       Хёнджин огляделся и зябко поёжился. Он сунул руки в карманы и ссутулился в провальной попытке укрыться от ветра. Феликс предложил вызвать такси, но Хван не смог назвать ни номера своего дома, ни даже улицы. Пришлось идти пешком.       Он сказал, что это недалеко, но в итоге они шли около часа. По истечении этого времени Феликс уже начал сомневаться в том, что этот дом вообще существует где-то ещё, кроме воображения уличного художника, и собирался повернуть назад. Он понимал, что не может просто уйти, поэтому брёл и пытался придумать более-менее подходящие слова, которые заставили бы Джина вернуться в пусть маленькую, но сухую и тёплую квартиру, но когда Феликс сложил в голове несколько относительно щадящих фраз, Хван как-то оживился и произнёс:       — Мы почти на месте.       Он махнул рукой и сунул её обратно в карман. Феликс не успел заметить, куда именно тот указывал, но он отдалённо понимал, где они находятся. Это был тихий район, состоящий преимущественно из частных двухэтажных домов с одинаковыми фасадами. Вдоль тротуара тянулись низкие заборы, аккуратно подстриженные газоны и клумбы с увядшими цветами и садовыми гномами.       Хёнджин ускорил шаг, и Феликс было подумал, что тот сейчас свернёт в сторону одного из этих домов, и, может даже, действительно познакомит его с семьёй, но этого не случилось. Хван прошёл мимо всех домов, в окнах которых горел свет. Мимо тех, где на подъездных дорожках стояли автомобили. Он прошёл мимо всех презентабельных и с виду обжитых домов, а после его шаг вновь замедлился.       Хёнджин остановился посреди тротуара, и Феликс, едва не врезавшийся в спину, увидел его... Дом, о котором тот говорил. Это был компактный двухэтажный коттедж. И, наверное, когда-то он выглядел так же, как и его соседи, но это время давно прошло. Белый забор облупился и нуждался в покраске. Газон давно порос сорной травой. Кустарники на территории никто не стриг, и они разрослись в бесформенные кляксы сочной зелени на фоне увядающей травы. В некоторых окнах первого этажа не было стёкол. Вместо них в рамах виднелись листы приколоченной фанеры.       Хван сдвинулся с места. Он толкнул низкую калитку, и та с тихим скрипом отъехала в сторону. Каменная дорожка, ведущая к ступеням, выглядела более-менее ухоженно. Кто-то за ней следил. Кто-то сметал с неё листья, но забросил прочую территорию. Дом был не заперт. Это Феликс понял, когда Джин потянулся к дверной ручке и спокойно вошёл в коридор. В нос ударил тяжёлый запах сырости и даже плесени. И в какой-то момент Ли даже подумал, что это просто случайный заброшенный дом, который Хван однажды облюбовал в качестве своего временного пристанища, но после он увидел картины на стенах в потёках влаги. Цветы на холстах сочились красками, но всё равно были очень похожи на те, которые Хёнджин рисовал в принесенном ему альбоме.       — Сейчас дома никого нет. Родители вернутся нескоро, так что тебе не о чем волноваться, — обернувшись, сказал Хван и робко улыбнулся, а Феликс по этой короткой фразе понял, что мысленно тот вновь находится где-то не здесь. Точнее в этом доме, но точно не в этом времени. Для себя Ли понял, что сюда вообще никто не вернётся – ни сейчас, ни когда-нибудь позже, – но сказать об этом у него не хватило духу.       Джин повёл его вглубь дома. Комнаты на первом этаже были относительно чистыми, но практически пустыми. Кое-где стояли оплавленные свечи, в камине виднелось что-то похожее на доску от какой-то мебели. Электричества в доме не было. Пока Хёнджин возился со свечой в попытке зажечь фитиль, Феликс обратил внимание на какие-то бумаги, разложенные аккуратными стопками на единственном уцелевшем журнальном столе. Он не сразу понял, что это счета. Среди них были неоплаченные счета за электричество, интернет, водоснабжение и штрафы. Дом своей неухоженностью портил общий вид улицы. Джина штрафовали, но задолженности он так и не погасил.       — Моя спальня здесь, на первом этаже, — сказал он, когда свеча наконец-то зажглась.       Здесь, в гостиной, было ещё относительно светло, но, вероятно, в том месте, куда он собирался пойти, доступа света не было.       — Пойдём, — нерешительно кивнув, Ли пообещал себе, что позже, когда они будут уходить, он возьмёт с собой один из листов, лежащих на столе.       Сейчас, будучи в этом доме, Феликс окончательно понял, что стал частью чужой истории. Он погряз в ней, и каждый его шаг – неважно, сделанный он будет вперёд или назад – уже ничего не мог изменить. Ли должен был всё узнать, чтобы после эта история, какой бы она ни была, не являлась ему в кошмарных снах.       — Одной свечи будет мало.       Вытащив из кармана мобильный, Феликс включил фонарик и только после согласился пойти дальше. Конечно, где-то глубоко внутри он опасался, что найдёт то, чего не должен был. Наткнуться на чьи-то истлевшие кости не входило в его планы, но даже так Ли не ушёл, несмотря на то, что у него была такая возможность. Он мог оставить Джина и уйти, пока тот пребывал в своём иллюзорном мире, где этот дом, возможно, выглядел не так уныло и заброшенно, и где существовала вероятность того, что семья Хвана всё же вернётся домой, но предпочёл остаться.       Пока они шли, Феликс молчал. Он старался смотреть на стены, выискивая там семейные фотографии или какие-нибудь мелочи. Что-то, что могло бы дать ему подсказку о случившемся с семьей Хёнджина или о том, каким тот был раньше и можно ли это раньше вернуть. Подсказку, сможет ли он сам помочь уличному художнику, но не нашёл ничего подходящего. Однако когда они проходили мимо арки, ведущей на кухню, Феликс успел зацепиться взглядом за холодильник. На дверце виднелось несколько магнитов. В центре была та самая корзина с французскими багетами, какая имелась у него самого. Корзина держала блокнотный лист с каким-то списком. Возможно, это был список продуктов или каких-либо важных дел. Из коридора было не видно, а заходить на кухню Хёнджин не стал.       Хван отвёл Феликса в комнату, которую назвал своей спальней. Света там действительно не было. Там вообще практически ничего не было. Единственное окно заколотили куском фанеры. Кровать отсутствовала. Вместо неё лежал матрас, аккуратно заправленный постельным бельём таким же старым, как и вся одежда, которую носил Джин. В центре комнаты стоял мольберт и с виду неустойчивый стул, найденный, вероятно, где-то на помойке, потому что такие уже лет пятнадцать не продавались даже в самых дешёвых магазинах. Вокруг валялись баночки и тюбики из-под краски. Когда Хван поднял свечу повыше, то Феликс смог разглядеть, что все стены в комнате были в этой краске. Они были изрисованы настолько густо, что было невозможно разобрать ни их настоящий цвет, ни даже те рисунки, который Хёнджин пытался изобразить. Единственной пристойной вещью в этой комнате был шкаф, уцелевший то ли потому, что весил слишком много, чтобы вытащить его в одиночку, то ли потому, что плохо подходил для растопки камина из-за наличия зеркальных панелей.       Джин толкнул дверцу. На полке лежала одежда, которую он носил. Феликсу показалось, что он даже узнал пару растянутых маек, но Хван оставил их нетронутыми и наклонился, чтобы достать несколько клеёнчатых и достаточно увесистых мешков. Мысль о тлеющих костях сменилась предположением о чьих-то останках, бережно расфасованных по пакетам, но когда Хёнджин перетащил свою ношу в гостиную и вытряхнул содержимое на пол, всё оказалось куда прозаичнее. В мешках была одежда. Залежавшаяся, затхлая, но всё-таки одежда на вид гораздо приличнее той, которая обычно была на нём. Одежда из его прошлой жизни. На некоторой ещё остались нетронутые бирки.       — Вот, — сказал Джин. — Я могу взять что-то из этого.       — Что-то тёплое, — поняв, что молчит слишком долго, Ли произнёс первое, что пришло ему на ум.       Поставив мобильный телефон на заваленный стопками бумаг столик, чтобы тот служил дополнительным светом, он бросил на пол пустую сумку. Ли склонился, беря в руки вещи. Он собирался перебрать их и взять только необходимое, но те, несмотря на первое впечатление, были в отличном состоянии. Во всяком случае, их можно было постирать. После пары минут копания, Феликс взял в руки мешок, принимаясь складывать одежду назад.       — Мы заберём всё, — уловив непонимающий взгляд Хвана, сказал он. — Перестираем, погладим. В противном случае они испортятся. Ты ведь держишь их в мешках, а ткани нужно дышать. За ней тоже нужен уход.       — Это слишком много. Мне столько не нужно, — Джин не пытался спорить. Он озвучил это как факт, но не стал мешать.       Оставив Феликса наедине с одеждой, Хван ненадолго ушёл. Судя по звуку, направился куда-то в сторону кухни. Назад он вернулся через несколько минут, принеся с собой жестяную банку из-под консервов. Внутри были деньги – мелочь и мелкие купюры.       — Это копилка, — сказал он, поймав взгляд Феликса. — Мой брат попросил игрушку. Мы как-то были в торговом центре, и ему понравился робот. Трансформер или что-то вроде того. Я тогда не смог купить: у студента-первокурсника стипендия небольшая, — Хёнджин как-то виновато пожал плечами, — так что решил откладывать.       И, пожалуй, это был первый раз, когда он рассказал о своей жизни хотя бы что-то, кроме собственного имени и имени брата, которого до этого дня Феликс вообще считал несуществующим.       — Хочешь, чтобы мы пошли и купили робота? — осторожно спросил Ли.       В такие моменты, как сейчас, Феликс старался действовать мягко. Он не играл, но был очень близок к этому, поддерживая Джина, впитывая его слова и действия, анализируя и пытаясь понять, есть ли у того вообще шанс выбраться из круговорота событий, меняющих его личность и причиняющих ему боль.       Связав мешок, Феликс выпрямился и вновь посмотрел на то, что Хёнджин назвал копилкой.       — Джин?       Тот вскинул голову, посмотрев на Феликса знакомым растерянным взглядом, а после, словно вспомнив, о чём говорил, покачал головой.       — Нет, — ответил он. — То есть хочу, но здесь ещё не хватает. Это ничего. К концу осени я успею накопить.       На губах Джина вновь появилась робкая улыбка. При этом она совершенно не казалась блаженной. Он был всё ещё абсолютно уверен в том, что говорил.       — Лукас сейчас гостит у бабушки, но он вернётся. Если хочешь, я могу показать тебе его комнату.       Феликс собирался сказать, что им лучше вернуться до того, как стемнеет, но после он подумал, что может больше не попасть в этот дом, и Хван ему больше ничего не расскажет. Он улыбнулся ему в ответ и, взяв со стола свой мобильный, коротко кивнул. Ли сделал шаг навстречу и едва ощутимо коснулся кончиками пальцев ладони Хёнджина.       — Идём. Я с радостью посмотрю на комнату твоего брата. На неё и на всё, что ты мне покажешь.       Феликс так сказал, но Джин не торопился. Он опустил взгляд вниз и как-то непонимающе, немного растерянно посмотрел на пальцы, прикасающиеся к нему, но достаточно быстро сориентировался и сжал руку Феликса. Сжал достаточно крепко, словно действительно нуждался в этом прикосновении. Свободной рукой Хван взял свечу. Он повёл Феликса наверх, и ступени под их весом тихо поскрипывали. На втором этаже было светлее, потому что окон там было больше, и необходимость в свечах или мобильном телефоне отпала.       Хёнджин дошёл до конца коридора и толкнул дверь. И Феликс ожидал увидеть внутри одну из таких же заброшенных и полупустых комнат, как и везде, но ошибся. Спальня выглядела чисто и определённо принадлежала ребёнку. Как и во всём доме, здесь пахло сыростью и под самым потолком виднелись плесневые пятна, которые, судя по состоянию обоев, время от времени кто-то замывал, но в остальном эта комната выглядела вполне обжито. К тяжёлым запахам примешивался аромат дешёвого стирального порошка. Кровать была аккуратно застелена, на полу лежал толстый ковёр, на стенах висели детские рисунки. Здесь было много игрушек, на столе стояли кривоватые пластилиновые фигурки, а на полке – роботы. Четыре одинаковых трансформера, которые выглядели абсолютно нетронутыми. Ли увидел их первыми и посчитал. Четыре робота. Четыре года. Он мог ошибиться, но на мысль о том, что прошло уже четыре года со дня некого события, и сейчас шёл пятый, его натолкнули и слова Джина, там в гостиной. Слова о том, что тот копил деньги, чтобы купить брату игрушку.       Феликс сделал шаг в сторону полки, но остановился. Хван всё ещё держал его за руку.       — Здесь красиво, — произнёс Ли, обводя комнату взглядом. — У твоего брата, кажется, талант.       Феликс говорил, останавливая взгляд на детских рисунках, не замечая, как картина перед глазами становится мутной. В глазах неприятно щипало, а внутри всё сжималось от чувств, от которых Феликс старался отгородиться. Чувств, полных сожаления и печали, безысходности и непонимания, как Джин смог прожить всё это время здесь совершенно один. В месте, полном воспоминаний и шепчущихся теней.       — Красиво, — повторил Феликс, и его голос дрогнул.       — Да, я тоже так говорю, — согласился Хван. — Пусть это ещё только каракули, но позже, когда он станет старше, я его научу.       Он говорил благоговейно и так, словно не замечал эмоций Феликса, но Джин всё ещё сжимал его руку и, кажется, делал это немного крепче, чем пару минут назад. Подсознательно Хван ощущал его боль или, по крайней мере, видел, и, наверное, был за неё благодарен. Или хотя бы за то, что кто-то ещё захотел посмотреть на эти рисунки и посчитал их красивыми, несмотря на то, что они по-прежнему оставались обыкновенными детскими каракулями, нарисованными цветными карандашами на листах альбомной бумаги.       — Я возьму с собой один, ладно? — спросил Хёнджин, словно ему действительно было необходимо то ли разрешение, то ли одобрение Феликса. — Иначе они отсыреют, и тогда ничего не останется.       — Мы можем забрать их всех. Их и роботов тоже, — не сразу сумел ответить Ли.       Он отвернулся, чтобы рукавом своей куртки стереть предательские слёзы, и, прикрыв глаза, досчитал до трёх в попытке успокоиться. Вышло не сразу. В глазах по-прежнему щипало, и ком в горле не давал нормально говорить. Но Феликс старался. Старался, а после всё равно поддался той самой жалости и желанию забрать всю эту комнату, уменьшить её до размера мобильного телефона и спрятать подальше от чужих глаз и от глаз Хвана в первую очередь. Ли знал, что в его квартире не так много места, но он всё равно хотел, чтобы Джин больше не возвращался в этот дом.       — Нет, не надо, — ответил Хван. — Лукас очень хотел получить эти игрушки. Когда он приедет, то расстроится, если не найдёт их здесь. Но рисунки... рисунки я заберу.       Хёнджин вёл себя спокойно. Он больше не улыбался, но его лицо пока ещё не искажалось от боли. И создавалось такое впечатление, что в словах, которые он произносил, прошлая давно угасшая надежда как-то странно сочеталась с осознанием действительности или какой-то её части. Замолчав, Хван всё-таки разжал пальцы и неспешно двинулся вдоль стен, снимая рисунки и складывая их в стопку. Их было не так много, и закончил он достаточно быстро, а после вернулся к Феликсу. Подойдя, Джин замер напротив него, всмотрелся во влажные глаза и, помедлив, обнял. И в этот момент Ли показалось, что это было куда больше нужно ему, чем Хёнджину.       — Вечереет, — обняв Джина в ответ, совсем тихо произнёс Феликс, будто опасаясь, что призраки этого дома осудят его. Он видел, как за окном алело небо, и ощущал, как начинали подрагивать его собственные пальцы, когда он сам обнимал Хвана в ответ. — Возвращаемся домой?       — Домой? — глухо выдохнул Джин и не сразу нашёлся, что ответить.       В конечном итоге он уже был дома. Кажется. По крайней мере, он был в месте, которое когда-то являлось его домом, где всегда было тепло, на столе ждал горячий ужин, а во дворе весной расцветали тюльпаны. Когда-то он любил рисовать эти цветы, но сейчас не мог вспомнить, когда видел их в последний раз. Не только тюльпаны, а вообще хоть какие-нибудь. Он давно перестал замечать краски этого мира и всё прекрасное, что в нём было, но вазоны в квартире Феликса ему понравились. Хван запоздало кивнул.       — Да, — ответил он, — давай вернёмся... домой.       Феликс мог бы уточнить, что к нему домой, но не стал этого делать. Он не хотел проводить границы, чтобы не спугнуть Джина и себя в первую очередь.              — Я вызову такси, — сказал он и, отстранившись, вновь взял Хвана за руку. Обычно Феликс такого не делал, но с появлением в его жизни Хёнджина такое проявление чувств и поддержки стало для него обычным делом. Ли начинал привыкать становиться чужой точкой соприкосновения с реальностью. — Идём.       Он сам потянул Джина вниз, но перед тем как уйти Феликс плотно закрыл дверь, ведущую в комнату мальчика, о котором он знал всего ничего: только имя, его зарождающиеся художественные таланты, любовь к роботам и то, что у него был замечательный старший брат.       Когда они спустились, Ли отдал Джину свою пустую сумку, сказав, что тот может положить в неё рисунки брата и всё, что посчитает нужным. Сам он вызвал такси, решив, что это куда лучше, чем идти по улицам города с мешком наперевес.       Пока Феликс говорил с оператором на той стороне телефона, Джин стоял посреди гостиной, до побелевших костяшек пальцев сжимал в руках сумку, и у него было такое болезненное и острое лицо, словно в эту минуту в его сознании шла самая большая борьба, если не за всю жизнь, то за последние годы точно. По его взгляду было видно, что он хочет сложить в дорожную сумку весь этот дом вместе с его разбитыми окнами, неоплаченными счетами и запахом сырости. Всё это Хвану не нравилось, но он всё равно любил это место, потому что здесь он когда-то был счастлив. Здесь жили его самые светлые и яркие воспоминания. Возможно, они всё ещё были среди этих стен и мрачных комнат. Он не мог уйти. Не мог бросить всё это. Джин почти сказал это вслух, но Феликс вновь позвал его по имени, и какой-то тихий и ещё очень робкий голос в голове прошептал о том, что ему нужно идти. Что он должен это сделать, чтобы выжить и помнить, чтобы писать картины, и купить робота, и, быть может, однажды прийти сюда вновь.       Хван ненадолго прикрыл глаза, а после сдвинулся с места. Его сборы не были долгими. Он положил в сумку детские рисунки, жестяную банку с деньгами, тот самый магнит с холодильника и записку, которую он удерживал на дверце. Он положил туда чашку, из которой пил, и запас свечей, который у него ещё оставался, а после Джин ушёл в свою спальню и принёс оттуда папку – белую и непрозрачную. Он взял только это. По большей части ему нечего было забрать. К тому времени машина уже подъехала, и начался мелкий моросящий дождь. Когда они уже собирались садиться, Хван обернулся и ещё раз посмотрел на дом, а после быстрым шагом направился назад по каменной тропке. И Феликс уже решил, что не сможет увезти его из этого места, но в какой-то момент Хёнджин остановился. Он присел и протянул руку. Что-то там было – прямо в высокой сорной траве. Тогда Ли не разобрал, что именно это было, но когда Хван вернулся к машине, в руках он сжимал грязную луковицу, которую с трудом сумел выкопать из вязкой земли.       — У тебя много цветов, — сказал он. — Может быть, эти тебе тоже понравятся.       Хван так сказал, и на мгновение Феликс нахмурился. Он собирался напомнить Джину, что тот не выздоровел до конца, чтобы копаться в холодной земле, но после решил, что это лишнее. Возможно, этот цветок был ему необходим. Он и рисунки с банкой, которая сейчас позвякивала при каждом шаге.       — Я постараюсь сделать всё, чтобы он прижился, — вытащив из кармана куртки носовой платок, Ли аккуратно завернул в него луковицу, а после, тяжело вздохнув, окинул грязные руки Хвана взглядом. — Ты весь испачкался, — сказав очевидное, Феликс кивнул в сторону машины.       Он сам закрыл калитку и, загрузив в багажник мешки с одеждой, сел рядом с Хёнджином на заднее сиденье. И когда они уезжали, Ли по-прежнему держал его за руку, а тот, обернувшись, смотрел на дом до тех пор, пока он не исчез из виду. После Хван перевёл взгляд на их сплетённые руки. На свою ладонь в постепенно засыхающей земле и на ладонь Феликса – относительно чистую и очень тёплую. И, наверное, что-то в увиденном или сделанном было для него очень значимо, потому что после Джин улыбнулся, приподняв уголки губ, и тихо шепнул:       — Спасибо.       Тогда Ли, погружённый в свои мрачные мысли, ничего ему не ответил. За него это сделало его тело, крепче сжимая ладонь Хёнджина в своей руке.       По возвращении домой Феликс тоже особо не разговаривал. Увиденное потрясло его. Тот дом выглядел одиноко и брошенно, как Джин среди толпы людей на набережной, несмотря на то, что когда-то в них обоих теплилась жизнь. Когда-то за ними следили и оберегали. За ними обоими, и то, что сейчас всё было так, разрывало Феликсу сердце. То самое, которое он считал закрытым для чужих мольб и проблем.       В кармане его куртки по-прежнему лежал лист бумаги, забранный из дома Джина. Ли собирался изучить его позже, но по возвращении у них с Хваном оказалось слишком много дел. Что-то из привезенного ими удалось постирать и высушить уже сегодня, что-то пришлось оставить на небольшом балконе до завтра. Время было уже поздним. Им обоим пора было ложиться спать.       — Ты выпил лекарства, которые я оставил на столе? — спросил Феликс, возясь со стоящим на подоконнике горшком с землёй, в который несколько минут назад он посадил забранную из дома Хвана луковицу.       — Да, — тихо отозвался Джин.       Он делал практически всё, что Феликс ему говорил, даже если и с запозданием. Но пока Ли занимался цветочным горшком, Хван не отходил от него ни на шаг. Он стоял рядом и смотрел на его руки и на то, что они делали. Джин наблюдал очень пристально, почти не мигая. Так, словно луковица могла раствориться и исчезнуть уже навсегда. Он словно хотел удостовериться, что она действительно окажется там, в вазоне, и задвигался вновь, только когда Феликс закончил.       Хван вернулся к своему застеленному матрасу, сел и отрешённо провёл пальцами по чистому постельному белью. Он больше не спрашивал у Феликса, зачем тот его привёл, и не задавал вопросов о том, что ему нужно делать. Возможно, Джин вообще об этом не думал. И не потому, что не хотел, а потому что его сознание ещё не привыкло к мысли, что теперь он будет находиться здесь. Жить здесь.       — Что-то не так? – спросил Ли, отставляя горшок в сторону. Он не убирал его далеко, оставляя на подоконнике рядом с другими вазонами.       Феликс не стал уходить сразу. Он замер в ожидании ответа, опасаясь, что, возможно, сделал что-то не так или, наоборот, сделал слишком мало, чтобы в этот вечер Хёнджин почувствовал себя в безопасности.       Хван покачал головой. Всё было так. Наверное. Он не знал. За время своих скитаний, за те месяцы, что он просидел на набережной, наблюдая за течением реки или блуждая в чёрно-белом мире своих картин, он забыл, что это такое. Каково это, когда всё так, когда не мучает голод, когда вокруг тепло и сухо. Забыл настолько, что всё казалось ему ненастоящим и эфемерным, поэтому он почти не отходил от Феликса; поэтому старался прикасаться к тем вещам, которые попадались под руку, и к ладоням Ли тоже.       — Посиди со мной, — попросил Хёнджин, подняв на Феликса взгляд. После он вспомнил, что тот говорил о работе, и тихо добавил: — Немного. Несколько минут.       — Хорошо, — ответил Ли, и впервые он не задумался о том, чтобы найти отговорку и не делать этого. — Я вымою руки и вернусь.       Ненадолго Феликс скрылся за дверью ванной комнаты. Он не стал закрывать её полностью, давая Джину возможность видеть его и то, что он действительно мыл руки, а после направился назад. Ли сел рядом, как тот и просил, и надувной матрас прогнулся под весом его тела.       Хван завалился на бок в точности так, как в тот день, когда впервые оказался в этой квартире, и уложил голову на колени Феликса. Только сейчас он не морщился от вспышки тупой боли, вгрызшейся в сознание, и его плечи не дрожали от беззвучных рыданий. Джин как-то облегчённо выдохнул и закрыл глаза. Его тело заметно расслабилось. Он лежал, дышал медленно и глубоко, и не пытался завести беседу. Ему вполне хватало того, что у него уже было. Хватало ощущения тепла и отступившего одиночества. Хватало того, что рядом с ним был кто-то, кто брал его за руку, вёл за собой и пытался вернуть в мир цветных красок и реальной жизни. Последнего Хёнджин не понимал, но какая-то часть его былого, запертая глубоко в сознании, это ощущала и отчаянно жаждала выжить.       Хван вздохнул ещё раз, привычно сжался, а после уснул. Он ещё не оправился от болезни, температура к вечеру возвращалась, и под действием препаратов Джин засыпал слишком быстро. И в такие моменты Ли оставался с ним рядом настолько долго, насколько это было вообще возможно. Там, в больнице, он больше не спал с Джином в одной постели, но часто позволял тому держать себя во сне за руку. Это создавало определённые неудобства, но Феликс знал, что так нужно. Хвану нужно было ощущать себя значимым и необходимым тоже. Это пусть и не спасало, но могло бы помочь залепить те небольшие трещинки в его сердце, которые продолжали разрушать его личность. Это бы не излечило его – по крайней мере, не сделало бы этого сразу, – но возможно дышать ему стало бы легче. Феликс это понимал, поэтому сидел рядом с ним до тех пор, пока сон не подобрался слишком близко. После он аккуратно переложил голову Хёнджина на подушку. Ли лёг на свой неразложенный диван и, опустив руку, коснулся волос Джина. Он перебирал их и гладил до тех пор, пока не уснул. И когда это случилось, в комнате наконец-то стало очень тихо.