Рисунки пылью

      Утром Феликса разбудил Джин. Он сидел на полу у дивана и осторожно тормошил его плечо в попытке вернуть из мира тёплых снов в унылый день дождливой и холодной осени.       — Ты забыл завести будильник, — сказал Хван, когда Феликс разлепил глаза и перевёл на него мутный взгляд. — Но ты просыпаешься в это время. Тебе пора вставать, иначе ты опоздаешь в театр.       Вообще Хёнджин не знал, когда именно Ли поднимался с постели. Он просто не мог этого знать. Зато Хван хорошо помнил, в котором часу тот выходил из автобуса на остановке у самой набережной, а ещё помнил, сколько времени занимала дорога от того места до этой квартиры. Он добавил около сорока минут на неторопливые сборы и посчитал, что Феликс просыпается где-то в семь, чтобы к девяти добраться до театра, в котором оставался до самого вечера.       — Я приготовлю тебе завтрак, — добавил он.       — А... сколько времени? — встрепенулся Ли.       Слепо он нашарил под подушкой свой мобильный телефон и, сев, несколько долгих секунд вглядывался в экран. Время действительно близилось к отметке, когда можно было бы считать, что он скоро проспит. Конечно, Ли мог бы дать себе ещё несколько минут, но тогда ему пришлось бы бежать к автобусной остановке или вызывать такси, которое отняло бы у него деньги. Не последние, но всё же. Теперь их было двое, и взятый за свой счёт больничный не прибавлял цифр на его карте. Нужно было экономить. Хотя бы не ездить на такси.       — Спасибо, — смущённо улыбнулся Феликс, когда понял, что не поблагодарил Джина за то, что тот буквально спас его от штрафа за опоздание. — Мне хватит и пары тостов, — сказал он, поднимаясь на ноги, чтобы после взять свои вещи и направиться к дверям ванной комнаты.       Хван услышал, но впервые за всё время сделал по-своему. Пока Феликс был в ванной, он приготовил что-то вроде американского завтрака. Не полного, но вполне сытного, с омлетом, жирными жареными сосисками, хрустящими тостами и фасолью в томате. Естественно, консервированной, но подогретой. Это не заняло много времени, но сэкономило Феликсу лишних минут пятнадцать на то, чтобы растянуть завтрак и спокойно поесть.       Когда Ли появился на кухне, Хёнджин улыбнулся ему той улыбкой, которую в больнице он назвал красивой, и поставил на стол чашку с горячим чаем.       — Ты ведь позавтракаешь со мной? — спросил Ли, глядя на одинокую тарелку, стоящую на столе.       У Феликса по этому поводу было много вопросов и их все ему пришлось проглотить, чтобы не разрушить магию момента. На самом деле ему давно никто не готовил завтраки по утрам. Даже когда его девушка оставалась у него ночевать, она никогда не делала для него ничего подобного. Обычно этим вопросом всегда занимался Ли. До этого самого дня.       — Садись, я налью тебе чай.       Пусть и запоздало, но Феликс тоже улыбнулся мягко и как-то благодарно. Он заварил Джину тот самый чай с кусочками фруктов, взял ещё одну вилку и сел рядом. В больнице они уже ели из одной тарелки, так что ничего страшного в повторении Ли не видел.       Хван согласился, но всё равно не взял много. Он съел половину сосиски, один тост, пару ложек фасоли и чай. Чай Джин выпил весь. И, судя по расслабленному лицу, ему, кажется, нравилось сидеть с кем-то за одним столом. Говорить с кем-то пусть и короткими фразами. Видеть чью-то улыбку рядом.       — Могу я, — начал он, — проводить тебя до остановки?       — Проводить? — переспросил Феликс, дожёвывая свой тост.       Он перевёл взгляд на экран мобильного, чтобы убедиться, что у него ещё осталось время. Время действительно было. Как раз на то, чтобы Джин успел одеться, пока он, Ли, вымыл бы посуду.       — Только если потом пообещаешь вернуться сюда, — Феликс нарочно не стал использовать слово «дом», чтобы Хёнджин вдруг не решил вернуться в то место один. — Тебе стоит больше отдыхать. Ты еще не выздоровел.       — Ладно, — помедлив, ответил Джин.       Он действительно задумался, но, приняв окончательное решение, привычно кивнул и ушёл в комнату. Пока Феликс приводил в порядок кухню, он переоделся. Джин надел свои вещи. То есть те, которые он носил до тех пор, пока не обосновался на городской набережной со своими чёрно-белыми картинами и не начал покупать одежду в магазинах подержанных товаров. Он поправил высокое горло мягкого свитера и как-то неловко переступил с ноги на ногу. В той прошлой жизни у Хёнджина был довольно неплохой вкус. Он предпочитал немного строгие, элегантные, но удобные вещи. Такие, которые подчёркивали его рост и фигуру. И то, что Хван вновь надел их, говорило о многом. Ещё не о принятии действительности, но о каких-то слабых попытках это сделать точно.       Феликс замер. Он оценивающе скользнул взглядом по фигуре Джина, пока не остановился на его лице.       — Тебе очень идёт, — сказал Ли, подходя ближе. Подняв руки вверх, он мягко пригладил волосы Хвана, а после попытался зачесать их назад, оголяя ровный лоб. — Хочешь, я вечером приведу твои волосы в порядок? — спросил Феликс, всё ещё перебирая тёмные отросшие пряди. — Не скажу, что я очень хороший парикмахер, но немного убрать длину смогу.       Хван и сам поднял руку и рассеянно прикоснулся к своим волосам. Когда они становились слишком длинными, он отрезал их ржавыми канцелярскими ножницами, но после они всегда отрастали, свисая бесформенными неровными прядями.       — Хорошо, — согласился он и, поразмыслив, добавил: — Только если немного.       А после он перевёл взгляд на окно и ненадолго замер. Там было серо, и по стеклу стекали первые дождевые капли, и тучи висели настолько низко, что, казалось бы, задевали крыши высотных домов. Тучи были ленивыми и неповоротливыми, и сегодня неспешно плыли куда-то на запад. Хёнджин провожал их взглядом. Он хотел спросить, точно ли Феликсу нужно идти, но не стал. За короткое время, которое они провели вместе, Хван уяснил одно: если бы тот мог, то обязательно бы остался.       — Немного, — согласился Ли. — Идём. Скоро подъедет автобус.       Феликс так сказал, но сдвинуться с места не спешил. Он думал о том, правильно ли будет оставлять Джина одного. Не вернётся ли тот на холодную и сырую набережную снова? Будет ли он создавать свои картины, глядя на грязную реку, заполнившую канал, забыв о том, что здесь, в этой квартире, его ждут?       Ждут, — повторил про себя Ли и опустил руки.       — Не забудь шарф и шапку. И когда придёшь, не игнорируй необходимость пообедать и принять лекарства. Я постараюсь вернуться вовремя, но если вдруг опоздаю, садись ужинать без меня.       Хёнджин рассеянно кивнул. Склонившись, он обнял Феликса одной рукой, положив подбородок на его плечо так же, как тогда, в больнице, но достаточно быстро отстранился, чтобы не задерживать время.       Они вместе вышли на улицу и вместе добрались до остановки. Хван не пытался взять Феликса за руку, но шёл достаточно близко, чтобы соприкасаться с ним плечом, и нёс большой чёрный зонт, под которым им приходилось ютиться вдвоём. Он пробыл с Ли до тех пор, пока не подъехал автобус, подождал, пока тот скроется в салоне, и остался на остановке уже один. Какое-то время Хёнджин смотрел на пустующее шоссе, однообразные фасады зданий и размокший тротуар в пятнах опавших подгнивающих листьев. Иногда мимо проходили люди. Каждый под своим зонтом. Каждый в своих особенных мыслях. Хван провожал их взглядом, но не вглядывался в лица, а после всё-таки сдвинулся с места, чтобы вернуться в квартиру на пятом этаже и остаться там среди теней.       Он постирал те вещи, которые ещё остались, а после черкал какие-то наброски в альбоме Феликса. К вечеру Джин приготовил ужин – какую-то его часть, – но даже когда за окном начало темнеть, он не включил свет. Хван по привычке жёг свечи и покинул квартиру, когда не было ещё пяти. Он закрыл дверь, спустился вниз и, кутаясь в свою куртку, под мелким моросящим дождём подбрёл в сторону набережной. Джин ничего с собой не взял: ни чехол от мольберта, ни хотя бы несколько альбомных страниц. Сегодня он не собирался писать свои картины. Он только стремился добраться до остановки, где всегда видел Феликса, а когда дошёл, то опустился на лавочку, устремил взгляд в сторону театра и замер в ожидании.       Хван не знал, сколько времени прошло, когда он вновь увидел Ли. Феликс выглядел хмуро, как в те дни, которые Хёнджин называл плохими. Сегодняшний день был для него таким же. Сегодня Ли спешил на свой последний автобус из-за того, что его снова задержали, и ему казалось, что однажды злость и усталость возьмут верх, и он раздобудет спички, стрельнет у своих коллег сигарету и закурит, стоя на сцене, а после выбросит тлеющий окурок прямо в груду исписанных сценариев. И когда языки пламени будут виться вверх, когда они расползутся вокруг, он, Ли, наконец-то сможет выдохнуть с тем облегчением, с которым предвкушал возвращение домой в тепло и уют. Феликс мечтал об этом, и в какой-то момент его лицо, казалось бы, просветлело, но стоило ему ступить на остановку, как оно замкнулось и помрачнело. Губы Ли сжались в тонкую полосу, и ему стоило больших трудов не накричать на Хёнджина. Он сделал глубокий вдох и медленный выдох и только после этого заговорил:       — Почему ты здесь, а не в постели?— спросил Ли, подходя ближе. Погода была отвратительная, а Джин – снова без шарфа и шапки. — Ты же болеешь. Неужели хочешь снова свалиться без сил? — накидывая на шею Хвана свой шарф, не сдержавшись, запричитал он.       Хёнджин поник. Не сказать, что он не понимал, что именно сделал не так, но ему всё равно нечего было ответить. Он привык встречать Феликса здесь. Каждый день, кроме выходных. То есть чуть больше двадцати дней в месяц на протяжении полугода они виделись на этой набережной и иногда говорили. Ли делился с ним едой и смотрел на картины. Это стало неотъемлемой частью жизни, от которой сложно было отказаться. По крайней мере, сделать это настолько быстро.       — Прости, — тихо произнёс Джин, опустив взгляд. Какое-то время он смотрел на шарф, слишком длинный для него одного, а после накинул один конец на шею Феликса. — Я скучал, — едва слышно добавил он.       С губ Феликса сорвался тяжёлый вздох.       — Меня не было всего несколько часов… — Ли собирался сказать ещё что-то, но замолчал, предположив, что, возможно, для Джина время течет по-другому. — Я понимаю, что снова задержался, — подняв руки вверх, Феликс обнял лицо Хвана, призывая посмотреть в глаза. — Прости. Давай договоримся, что в следующий раз ты всё-таки будешь ждать меня дома? По крайней мере, пока не вылечишься. А после, если захочешь, сможешь встречать меня после работы. На остановке у дома.       — Но здесь же недалеко, — в своё оправдание произнёс Джин.       В действительности он шёл пешком около часа, чтобы добраться до этого места, но он так привык перемещаться по городу на своих двоих, что не замечал этого. Время от времени Хван просто шёл вперёд, пока не забредал в какой-нибудь захудалый район или даже за пределы города. Тогда ему приходилось поворачивать назад и возвращаться к людям. Сейчас всё было иначе. Сейчас Джину казалось, что он действительно прошёл не так много. А ещё он мог доехать сюда на автобусе, но тогда пришлось бы взять деньги из неприкосновенного запаса, а этого Хёнджин себе позволить не мог.       — Не беспокойся, я хорошо себя чувствую, — сказал он, опустив руку поверх ладони Феликса. — И мне совсем не холодно.       Последнее очень даже могло быть правдой, потому что вместо своей тонкой ветровки Джин сейчас был одет в свитер и вполне тёплую куртку.       — Далеко, — настаивал на своём Феликс, но его запал угас быстро. Быстрее, чем мог бы угаснуть огонь, если бы он действительно поджёг театр. — Просто не делай так больше. Пожалуйста, — уже мягче попросил он.       В его голове роились мысли. Те самые, которые можно было бы назвать назойливыми, и от которых нельзя было так просто избавиться. Он думал о том, послушает ли его Джин, если завтра с утра снова услышит просьбу не встречать его. Останется ли тот дома или побредет в другую сторону: подальше от его квартиры и театра тоже. Туда, где он, Феликс, его уже не найдёт.       — Мне спокойнее, если я знаю, что ты ждёшь меня дома, – Ли нехотя опустил руки. Он сделал это только потому, что увидел знакомый свет мигнувших фар. — Наш автобус, – сказал Феликс, кивнув в сторону приближающегося транспорта.       Он заплатил за двоих и уже в автобусе сам прислонился к Джину, а после спросил:       —Ты не забыл о лекарствах? И о еде тоже?       — Нет, — Хван покачал головой и вновь взял Феликса за руку, осторожно переплетая пальцы.       О лекарствах он действительно не забыл, прикрепив что-то вроде напоминания на холодильник рядом с рецептом блинчиков из телепередачи. А о еде он не вспоминал до самого вечера, пока не начала близиться пора ужина. Хёнджин отвык от того, что продукты могут быть под рукой и в свободном доступе.       Он поморщился и как-то виновато опустил взгляд на ладонь Феликса в своей руке, а после уже привычно тихо сказал:       — Я не забыл о еде. Я приготовил ужин.       — Правда? — спросил Ли, свободной рукой потянув Джина на себя, позволяя тому положить голову на плечо.       Ругаться Феликсу не хотелось. Обвинять в чём-то Хёнджина тоже. Тот не был виноват в том, что Ли не везло на работе. Что театр больше не привлекал его из-за людей и отношения, с которыми он там столкнулся. Сегодня, вновь выйдя на сцену, Феликс вдруг осознал, что там, в больничной палате, он чувствовал себя куда счастливее, чем в месте, о котором мечтал. Та неделя была для него глотком свежего воздуха и толчком к переменам. Ли подумывал о том, чтобы сменить театр и город тоже. Но не сейчас. Немногим позже, когда Хван поправится и сможет жить без него.       — Звучит здорово. Знаешь, я голоден.       — Догадываюсь, — коротко улыбнувшись, ответил Хёнджин.       Он не знал этого наверняка, зато помнил, что почти каждый день, выходя из театра, Феликс покупал хот-дог. Иногда их было два, и один всегда доставался ему – уличному художнику с городской набережной. В такие дни они ужинали вместе – совершенно чужие друг другу люди, погружённые каждый в свои мысли, но нашедшие точку соприкосновения в чём-то совершенно незримом и, возможно, даже несуществующем. Феликс всегда ел с аппетитом. Правда, зачастую его настроение так и оставалось паршивым. Хёнджин не знал, в чём причина, и в ту пору не спрашивал, опасаясь, что единственный человек, который подходил к нему и задерживался на какое-то время, уйдёт и больше никогда не вернётся, однако сейчас ему хотелось знать. Хотелось сделать что-то такое, чтобы Феликс снова улыбался.       — Ликс, — позвал он, рассеянно водя большим пальцем по ладони, — скажи, почему ты считаешь свои дни плохими?       Феликс поморщился. Этот вопрос и это прозвище казались ему несовместимыми, потому что в то время, когда его ещё называли Ликсом, он был по-своему счастлив. Тогда он был ещё ребёнком, и его не заботили материальные блага, необходимость соответствовать обществу. В то время он жил и мечтал. Тогда он творил по-детски неумело, но с огромным энтузиазмом. Его вдохновляли фильмы и книжные герои. Он строил замки из диванных подушек и представлял себя королём или рыцарем. Тогда его сценой был не маленький участок в театре, а целый мир. Мир огромный и безграничный.       Сейчас всё было по-другому. Сейчас он не был свободен, и чем глубже погружался в мир закулисья, тем сильнее ему хотелось снова построить дом из диванных подушек, сделать крышу из простыней и спрятаться там, если не навсегда, то на очень долгое время точно.       — Просто я повзрослел и понял, что мои мечты разбились о суровую реальность, — ответил он, отворачиваясь к окну.       — Мечты? — повторил Джин так, словно в очередной раз пытался вспомнить значение слова, которое давно не употреблял сам. Он приподнялся, чтобы взглянуть на Феликса, но столкнувшись взглядом с затылком, вновь опустил голову на его плечо. — А о чём ты мечтал?       — О сцене, — коротко и как-то очень тихо ответил Ли.       Он смотрел на плывущие мимо дома и деревья, на загорающиеся огни и яркие вывески магазинов, ресторанов и круглосуточных аптек. Феликс смотрел, но, кажется, ничего не видел: ни людей, спешащих домой, ни проносящихся мимо автомобилей.       — Возможно, я оказался недостаточно талантлив, чтобы она стала моей.       Хёнджин выслушал, на мгновение крепче сжал его руку, а после расслабил пальцы, но не убрал ладонь. Для многих он сам, наверное, был чокнутым или пропащим человеком, выброшенным на обочину жизни, запутавшимся в потоке времени и потерянным для общества. Люди отвергали его, как отвергали всё, что не было похоже на них, что не соответствовало их стандартам и виденью. Джин их никогда не винил и ничего не ждал от прохожих, но и сам виноват тоже не был. Он приходил на набережную не ради людей – только ради реки, медленно несущей свои воды куда-то за город.       — Скажи, ты считаешь меня талантливым? — вдруг спросил он.       — Да, считаю, — Ли ответил, не задумываясь.       Он действительно считал Хёнджина талантливым. Тот создавал свои картины буквально из ничего. Джин пропитывал их своей болью и одиночеством. Он вдыхал в них жизнь, даже если эта жизнь больше была похожа на сценарии Тима Бёртона с его мрачностью, чёрным юмором и готическим великолепием.       — Ты, правда, талантлив, Хёнджин. Если усадить тебя за мольберт, дать в руки нормальные краски, ты сможешь создать шедевр. Такие картины, за которые люди захотят заплатить большие деньги.       — Но сейчас за них готовы дать не больше десяти долларов, — тихо ответил Джин, глядя на потёртую обивку автобусных сидений прямо перед собой, и неопределённо повёл плечом: — Может, с тобой всё так же? Может быть, всё дело не в недостатке таланта, а в том, что у тебя в руках просто не те краски, а вокруг тебя не те люди? Но их так много, и однажды обязательно найдётся тот, кто оценит тебя по достоинству, и всё встанет на свои места.       — Возможно, — не стал спорить Феликс, отрывая свой взгляд от окна.       Ему было что сказать и о чём подумать тоже, но всё это могло подождать. Сейчас Ли не хотел закапывать себя ещё глубже и делать этот день ещё хуже. Вместо этого он наклонил голову, прижимаясь щекой к макушке Джина.       — Давай поговорим о чём-нибудь другом? — предложил Феликс, желая сменить тему. — Например, чем ты сегодня занимался, что успел соскучиться по мне?       — Постирал вещи, — ответил Джин, прикрывая глаза и ощутимо расслабляясь. — Они сырые. Мне показалось, такой запах тебе не понравится, — мерно и тихо повествовал он. — Ещё я сделал несколько набросков в твоём альбоме. Я продолжил твои работы. Мне показалось это интересным. А потом... — Хван ненадолго замолчал, словно силясь вспомнить, что именно происходило после и существовало ли это после вообще, но решив, что да, продолжил: — Потом я приготовил ужин. У тебя было мясо. Так что я запёк его с грибами и сыром. Я не знаю, любишь ли ты такое, но у меня не было возможности узнать.       — Мне нравится, как пахнет одежда после стирки, — согласился Ли. — И я совсем не против мяса с грибами, — продолжил он. Феликс говорил тихо, и его голос сливался с гудением автобуса в моменты, когда тот останавливался на остановке или светофоре. — И мне было бы интересно увидеть твои рисунки. После ужина покажешь мне их? Заодно, если захочешь, я расскажу, что мне ещё нравится.       — Покажу, — согласился Хёнджин, несмотря на то, что, по его мнению, смотреть там было не на что. Но сам факт того, что у него вообще появилось хоть на какое-то событие или действие своё мнение или какое-то его подобие, было очень значимым. Буквально это означало, что сегодня весь день или большую его часть Хван находился в этой реальности, анализируя её, воспринимая, пусть и не до конца. — И мне бы хотелось тебя послушать. Может, я что-то умею. Что-то, что тебе нравится. Готовить или делать...       — Блинчики, — напомнил Ли о том, что уже получил. — Они у тебя отлично получаются.       Феликс мог бы рассказать о многом из того, что ему нравится, но он хотел услышать и о тех вещах, которые нравились Джину. Для этого салон автобуса не подходил, и Ли надеялся, что они по прибытии домой не забудут об этом разговоре.       — Мы почти подъехали, — сказал Феликс, переведя взгляд на окно. Пейзаж там, за грязным стеклом, был ему знаком. Оставалось всего несколько домов, и автобус остановится на нужной остановке.       — Да?       Джин нехотя приподнялся, чтобы окинуть взглядом улицу в пятнах фонарного света. Мимо проплывали магазины с подсвеченными витринами и люди под своими разномастными зонтами. Хван не следил за дорогой. Ему нравилось просто ехать вперёд. Точнее нравилось находиться здесь, сидеть, держать Феликса за руку и вести тихую беседу. Сейчас ему было спокойно. Впервые за практически пять лет он действительно ехал домой. Во всяком случае, Феликс так сказал. Хёнджин ему верил.       — Тогда вскоре ты сможешь поужинать. Я всё сделаю, пока ты примешь душ.       — Мы, — поспешил исправить Феликс. — Мы сможем поужинать.       Что-то из рассказа Хвана навело его на мысль о том, что тот не ел днём, а если и ел, то только те несколько таблеток, прописанных ему врачом. Их и витамины, которые Феликс оставил на столе перед своим уходом.       — Идем, — выдохнул Ли, когда автобус начал тормозить.       Они вышли на уже знакомой Джину остановке, и Феликс накинул на его голову шарф, чтобы спрятать от дождя. Практически в тишине они добрели до нужного дома. После зашли в подъезд и поднялись на пятый этаж. Феликс первым впустил Хёнджина, а после зашёл сам, ощущая, что впервые за долгое время в этой квартире пахло совсем по-другому: едой и стиральным порошком, каким-то домашним уютом и немного дождевой сыростью.       Оставив обувь на полке, Ли прошёл внутрь, окидывая комнату взглядом.       — Тебе необязательно каждый раз убирать матрас и постельное бельё, — произнес он.       — Комната небольшая, — пожал плечами Хёнджин. Он знал, что в этот раз сделал всё правильно, но всё равно по привычке перемялся с ноги на ногу. — Матрас занимает много места, проходить неудобно. И твой пылесос не в восторге от таких изменений.       Хван кивнул в сторону робота, мирно дремлющего на своей станции, и подцепил пальцами свитер, стаскивая с себя. В этой квартире было слишком тепло. Особенно для него, привыкшего коротать вечера посреди набережной, продуваемой всеми ветрами, и спать на матрасе в сырой и холодной комнате, куда не попадал солнечный свет.       — Пожалуй... ты прав, — помедлив, согласился Феликс. Для него одного этой квартиры хватало с головой. Здесь было всё необходимое для жизни. С появлением Хёнджина стало тесно. Ли ещё до конца не осознавал насколько. — Но с этим ничего не поделать. Квартира, правда, маленькая, — стараясь не смотреть на Джина, продолжил он. — Позже я попробую придумать, как правильно обыграть пространство, а сейчас... Сейчас мне хочется в душ и есть.       — Не надо, — Хван покачал головой и, аккуратно сложив свой свитер, оставил его на подлокотнике дивана. — Сходи в ванную и ни о чём не думай. Это красивая комната. Тебе не нужно ничего здесь менять. Я могу класть матрас там, у дальней стены, а ты сможешь разложить диван и спать спокойно. Тебе будет удобно, — сказал Джин, и это была, пожалуй, самая длинная и осознанная фраза, произнесённая за всё время их своеобразного знакомства.       Он улыбнулся, надел чистую и давно высохшую футболку и устремился в сторону кухни, чтобы успеть закончить с ужином до того, как Феликс выйдет из ванной комнаты.       Джин не видел лица Ли, и того, как на нём осело что-то вроде сожаления. Феликс действительно сожалел о том, что увидел в том доме. Он помнил комнату, в которой спал Хван. Комнату со старым матрасом у изрисованной стены. В какой-то момент ему даже показалось, что обоняние вновь защекотало запах затхлости и давно подсохших масляных красок, а после это наваждение прошло. Оно и чувство отвращения к самому себе за свою относительно сытую, тёплую жизнь.       Взяв из шкафа домашние штаны и футболку, Ли ненадолго скрылся за дверью ванной комнаты. Он только слегка ополоснулся, смыв с себя едва уловимый запах пота и сдержанного парфюма, а после, переодевшись, вышел. Оставив свои вещи в кресле у окна, Феликс направился на кухню и улыбнулся.       — Пахнет вкусно, — сказал он, улавливая аромат мяса, подпечённого сыра и фруктового чая.       — Приятного аппетита, — ответил Хёнджин, ставя тарелку на стол.       У него была неплохая память. Он положил перед Феликсом именно ту вилку, которой тот обычно ел, и налил чай в чашку с цветочным узором, которую Ли доставал, когда приводил его на эту кухню. Впрочем, такая внимательность к мелочам была всего лишь способом как можно дольше оставаться в этой реальности, отвлекаться и продолжать функционировать. На предметах Хван концентрировался неосознанно, и многое делал автоматически, но результат ему, кажется, нравился. Он и реакция Феликса.       Хёнджин занял место, которое Ли ему выделил, и на этот раз прихватил с собой тарелку. Правда, его порция была всё равно разительно меньше. Есть слишком много он всё ещё не привык и большую часть оставлял на потом, подсознательно опасаясь, что эта еда закончится, а другой не будет долгое время.       — Если ты так и продолжишь, я начну выкатываться из квартиры, — беззлобно заметил Феликс. Отрезав от своего мяса кусочек, он переложил его на тарелку Джина, создавая иллюзию того, что они едят на равных. — Здесь всегда будет еда, — уже тише добавил он в попытке донести до Хвана, что тому больше не нужно скитаться по улицам в одиночку и ждать, чтобы кто-нибудь пришёл к нему, чтобы поделиться своим хот-догом. Возможно, такая опека была лишней, но Ли уже для себя понял, что Хёнджин в его жизни будет столько, сколько сам того захочет. Столько, сколько они смогут выдержать.       Хван опустил взгляд на тарелку, задумался, но возвращать мясо обратно не стал. Ли делился с ним едой последние полгода. Джин помнил, поэтому это действие не показалось ему странным и не вызвало отрицания.       — Я попытаюсь привыкнуть, — очень тихо ответил он, крепче сжимая вилку, и это был голос из прошлого. Голос глухой и далёкий. Голос человека, запертого глубоко внутри собственного сознания, лишённого простых радостей, обычного тепла и, возможно, даже надежды. По крайней мере, так было, пока Феликс не подошёл к нему, не протянул руку и не увёл за собой.       — Не нужно торопиться и заставлять себя, — Ли качнул головой, — но я буду благодарен, если ты будешь заботиться и о себе тоже. Еда – первое, что может скрасить твой день и укрепить твоё тело.       Улыбнувшись, Феликс демонстративно отрезал ножом кусочек мяса и отправил в рот. Он мог бы сыграть для Хвана роль. Мог бы сымитировать удовольствие от процесса пережевывания и глотания еды, если бы в этом была острая необходимость, однако то, что приготовил Джин, было на самом деле вкусно.       — Для меня еда – способ забыть о плохом дне. Вкусная еда, приготовленная тобой.       — Я могу готовить для тебя каждый день, — просто ответил Джин, глядя на свои ладони – на тыльную сторону в сплетении синеватых вен, проступающих под слишком тонкой кожей.       Он действительно мог это делать. Это было несложно. Причём Хван не знал, почему именно так решил. Если бы Феликс попросил, он вряд ли бы смог вспомнить хотя бы один рецепт, но его руки точно что-то знали. Руки помнили, как и что нужно делать. Наверное, в прошлом он много готовил. А если и нет, то делал это с определённой периодичностью, достаточной для того, чтобы последовательность действий въелась в память. Хёнджин поморщился, а спустя минуту сознание услужливо подкинуло ему несколько вполне чётких образов.       — Я готовил брату. Когда он возвращался из школы, всегда был зверски голоден, но даже так накормить его было тяжело. Приходилось изощряться. По утрам мама оставляла мне записку на холодильнике. Каждый день новый рецепт.       Губы Феликса дрогнули, и он с трудом удержал свою улыбку на месте. Воспоминания о доме, о брате и матери – всё это могло бы стать шагом навстречу, а могло, напротив, откатить все его старания назад. Последнего Ли опасался так же сильно, как и однажды сорваться и всё-таки что-то сделать с театром и играющими в нём людьми.       — Я был бы не против, если бы ты готовил для меня каждый день. И я могу оставлять тебе рецепты. Правда, иногда они будут повторяться, — Феликс не был уверен, что это правильный поступок, но они могли бы попробовать. И если бы Хвану стало лучше, это дало бы понять, что они двигаются в правильном направлении. — Или... ты можешь готовить что-то из рецептов своей мамы. Если, конечно, ты помнишь их.       Хёнджин поморщился, ощутив вспышку головной боли. Она не ослепила его, как тогда в гостиной, когда он впервые оказался в этой квартире, но заставила ненадолго прикрыть глаза. Его сознание защищалось. Оно подкидывало ему образы из прошлой жизни – счастливые или просто будничные, – но не давало ответов на иные вопросы. Даже на тот, почему его дом стал таким ветхим и поросшим сорной травой, и почему он сам сейчас находился в этой квартире. Тихий голос в голове шептал только о том, что он, Джин, должен здесь быть, чтобы выжить. Он взял с собой всё, что нужно: чашку, старые детские рисунки и луковицу тюльпана. Для памяти этого было вполне достаточно. Ему нельзя было оборачиваться и возвращаться назад. Хван этот голос слушал, хотя и не знал почему. А может, он просто слушал Феликса. Человека, который был добр к нему, и у кого были такие тёплые руки. Неосознанно Джин потянулся к нему, но после заметил вилку, сжатую в пальцах, и не стал прикасаться.       — Я попробую, — пообещал он. — Мне бы хотелось, чтобы каждый твой день был хорошим.       — Всё в твоих руках, — ответил Ли, улавливая, как переменилось лицо Хёнджина. Он видел, как тот протянул руку к нему, и как после убрал. Этот жест показался Феликсу важным, как если бы Джин сейчас тонул и искал, за что зацепиться, чтобы спасти себя. — Ты можешь, — отложив вилку, Ли сам протянул руку ладонью вверх, — прикоснуться ко мне.       Джин помедлил. Он вгляделся в лицо Феликса так, словно пытался отыскать там какие-то подсказки, а после вновь опустил взгляд вниз и всё-таки пошевелился. Хван прикоснулся к его пальцам аккуратно, только подушечками, и медленно заскользил к раскрытой ладони. Этот жест был растянутым, долгим, постепенным, но для уличного художника действительно важным. Это прикосновение привязывало его к Феликсу и к этому месту. Оно его берегло и позволяло вновь ощущать тепло где-то глубоко внутри. Хван склонился, и могло показаться, что он вновь оставит поцелуй на запястье так, как сделал это в палате, но этого не случилось. Он только прикрыл глаза и, шумно выдохнув, прижался лбом к сплетению рук. И его боль, яркая и почти осязаемая, стала какой-то глубинной и очень далёкой, уступив место этому вечеру, аромату свежей еды и лавандового геля для душа.       — Так... хорошо, — шепнул Хёнджин, но после всё-таки отстранился. Феликсу нужно было поесть. Он помнил.       — Хорошо, — согласился Ли, чего обычно не делал. Не в его правилах было всегда соглашаться. Он предпочитал взвешивать свои решения, анализировать и прокручивать в голове до тех пор, пока не станет ясно, нужно ли ему это или нет. С Джином всё было несколько иначе. С ним Феликс вёл себя осторожно и в то же время слишком опрометчиво. Особенно в такие моменты, когда ему казалось, что тот от него ускользает обратно в свой чёрно-белый мир. — Если хочешь, потом сможешь снова подержать меня за руку. Но только после того, как мы поедим, ты примешь лекарство и я подстригу твои волосы. Я помню, что обещал тебе утром.       Джин тоже помнил. Пожалуй, он помнил вообще всё, что говорил ему Феликс, и не сопротивлялся, когда тот попытался прикоснуться к его волосам. К тому времени они уже поужинали и перебрались в комнату, выступающую гостиной и спальней одновременно. Хван сидел на стуле в самом центре, поближе к свету. Его порядком отросшие волосы влажными неровными прядями обрамляли лицо. Он ничего не говорил и только вслушивался в тихие щелчки ножниц. Как Ли и обещал, он не состриг много – только подправил кончики и придал волосам более-менее приличный вид.       — У тебя красивые волосы, — произнёс он.       Его мать была парикмахером. В детстве он часто после школы заходил к ней и сидел, наблюдая за тем, как она работает. После, став немного старше, Ли попросил её научить его азам парикмахерского дела на тот случай, если однажды ему придётся сыграть парикмахера или стилиста на сцене. Конечно, такая роль ему так и не подвернулась, но кое-что он всё же запомнил, и в жизни ему это очень даже пригодилось. По крайней мере, Феликс смог сэкономить на парикмахерской, подстригая себя самостоятельно.       — Мне нравится к ним прикасаться, — отложив ножницы, Ли пальцами зарылся в тёмные пряди, пытаясь их вновь зачесать назад.       Джин закрыл глаза и слегка откинул голову. Он расслабился и, кажется, в этот момент полностью доверился. Его плечи были слегка ссутулены, руки вольно лежали на коленях. Тело приятно млело. К нему так давно никто не прикасался: ни к волосам, ни даже просто к ладоням. За последние несколько лет Феликс был первым, и эти прикосновения напоминали, что он всё ещё человек, а не призрак, обосновавшийся на набережной недалеко от автобусной остановки.       — Во сне я чувствовал твои руки, — тихо и, быть может, невпопад произнёс Хван.       — Вот как, — помедлив произнёс Ли, замирая на несколько секунд. Джин не видел его лица, но, кажется, Феликса смутили эти слова. — Было плохо? — спросил он, опасаясь, что, возможно, сделал что-то не так.       — Нет, — покачал головой Джин. — Было хорошо.       Он свёл к переносице брови, и его лицо приобрело задумчивое выражение, но после вновь разгладилось.       — Это было что-то такое же приятное, как тёплое воспоминание из прошлого. Может, даже из детства. В ту ночь мне не снилось ничего плохого. Я видел только темноту под веками, но и она была мягкой. Совсем не опасной. Она не звала к себе.       Хван не знал, зачем говорит всё это. С другой стороны, он всегда отвечал на вопросы Феликса, пытаясь быть откровенным. Он жил ощущениями и чувствами, которые испытывал. И анализировать их ему нравилось больше, чем реальность. От последней Хёнджин всё ещё скрывался, хотя и делал это не так тщательно, позволяя окружающему миру влиять на себя.       — Тогда, — Феликс неосознанно улыбнулся, — тогда я буду чаще держать тебя за руку, — Ли пообещал то, что мог бы дать Джину. Это было что-то нематериальное, но, возможно, такое же важное для художника, как для него самого были важны замки из диванных подушек. — А ты в ответ держи меня, что бы ни случилось. Пообещай мне, что всегда придёшь ко мне, чтобы взять меня за руку, если тебе плохо или страшно.       — Хорошо, — ответил Хван и наконец-то открыл глаза. Светлые, они не выглядели так тускло и болезненно, как неделю назад. После Джин обернулся, подался вперёд, обнял Феликса за талию и прислонился щекой чуть выше живота. — Обещаю, Ликс, — тихо шепнул он. — И спасибо.       Феликс собирался ответить, что его не за что благодарить, но после решил, что есть за что. Если бы не он, то возможно, Хвана уже не было бы в живых. Ли хотел бы так думать. Он хотел бы быть для него героем. Человеком, который мог бы спасти, если не себя, то хотя бы его от трудностей и разочарований этого мира.       — Знаешь, обещания нужно закреплять на мизинцах, — обняв Хёнджина одной рукой, Ли поднял свободную, оттопырив мизинец.       Хёнджин помедлил. Он как всегда какое-то время только смотрел. Причём в этот раз гораздо дольше, чем обычно. Это был какой-то знакомый, но давно забытый жест. Такой, которые ему хотелось бы повторить, но что-то внутри всё равно останавливало. А после он увидел, как Феликс начинает опускать руку, и дёрнулся, чтобы перехватить его ускользающий палец.       — Я знаю, — торопливо выдохнул Хван. — Я обещаю.       — Хорошо. Я верю тебе, — Ли сжал своим мизинцем мизинец Джина, словно в подтверждение уже сказанных слов. И пусть это обещание на самом деле было только на словах, он всё равно надеялся, что оно привяжет Хвана к этому месту. Что тот больше не будет бродить по городу один среди узких улочек и шепчущихся теней, бездушных взглядов и слепых уличных фонарей. — Идём, я подсушу твои волосы, и будем ложиться спать.       Нехотя Ли отпустил руку Джина. Ему пришлось отойти, чтобы убраться. После он действительно повёл Хвана в ванную, чтобы высушить влажные пряди. Это заняло не больше десяти минут.       — Скажи, если я попрошу тебя лечь на диван, а сам перемещусь на матрас, ты не будешь против? — спросил Феликс, когда они вышли из ванной. — Так, вставая, я не буду будить тебя по утрам, и ты сможешь поспать немного дольше.       — Разве ты не сказал, что я могу готовить тебе каждый день? — спросил Джин, послушно идя следом. — Я буду просыпаться вместе с тобой, и готовить тебе завтрак.       Хван не привык спать долго. Часто он засыпал где-нибудь среди городских улиц, которые с рассветом редко оставались тихими, а когда становилось совсем дождливо и холодно, то возвращался в свой дом, где жили запустение и воспоминания. Там было сыро. Огонь в камине, который он изредка разжигал, не мог прогреть даже одну комнату. И если ему всё-таки удавалось уснуть, то ненадолго. Холод всегда возвращал его в реальность.       — Можешь, — кивнул Феликс, но после продолжил: — но разве тебе не хочется поспать немного дольше? Я не против, если ты будешь готовить мне только ужин.       — Не хочется, — покачал головой Хван, направляясь к шкафу, чтобы достать матрас. Он всегда так делал, когда Феликс говорил о том, что пора ложиться спать. — Если я тебя провожу, буду знать, что ты вернёшься, но если проснусь один... — Он ненадолго замер и нахмурился, пытаясь подобрать подходящие слова, а после всё-таки продолжил: — Если проснусь один, я решу, что тебя никогда не существовало. Так же, как и моих картин. Если окунуть их в воду, пыль смоется, и холст вновь станет белым.       — Мне кажется, стоит открыть шкаф, и ты поймёшь, что я реален. Там полно моей одежды.       Ли попытался примирительно улыбнуться. В какой-то степени он понимал, о чём говорил Джин. Тот боялся одиночества так же сильно, как и привязываться к людям. Пусть вслух Хёнджин этого не говорил, но Феликс помнил, каким равнодушным тот становился по отношению к другим людям, и как цеплялся за него взглядом, когда ему, Ли, нечего было ему предложить там, на набережной.       — Но если ты так хочешь, то ладно. Можешь просыпаться вместе со мной, готовить мне завтрак и провожать до остановки.       Пока Джин уже привычно подключал насос, Феликс достал постельное бельё.       — Хочу, — ответил Хван.       Ему действительно так было легче, даже если он до конца не мог объяснить все причины. Даже если не только Феликсу, но и себе самому. Ему просто нужно было за что-то держаться, привыкнуть к другим повторяющимся в его жизни событиям, потому что если бы он не стал провожать Ли на работу и встречать его у остановки, то вернулся бы на набережную к реке и картинам и, возможно, эта осень стала бы для него последней.       — Разбуди меня, если я не услышу твоих шагов, — попросил Хёнджин, когда уже лежал на своём матрасе под сухим и тёплым одеялом.       — Хорошо, — пообещал Феликс.       Он смотрел на Джина сверху вниз. Смотрел на его очертания в мягкой полутьме и думал о том, как всё странно складывается. Они были знакомы всего ничего, если не считать встреч на набережной, а он, Ли, подпустил этого парня так близко. Ближе, чем многих из тех, с кем был знаком. Иногда ему казалось, что он сам сошёл с ума, и что если художник однажды исчезнет, то его жизнь потеряет смысл.       — Спокойной ночи.       — Хороших снов, Ликс, — отозвался Хван и, прикрыв глаза, привычно скрутился на матрасе в попытке сжаться и защититься от теней или даже от себя самого.       Он шумно выдохнул, а после затих. Хёнджин засыпал очень быстро – почти сразу, как только ему становилось тепло – и не просыпался до самого рассвета. По крайней мере, так было в больнице, когда его перестал мучить жар, и так было здесь, в этой квартире. Во всяком случае, было раньше, потому что около двух часов ночи он открыл глаза, резко дёрнулся и сел. За окном дождило и было совсем черно. Крупные капли барабанили по стеклу, и над городом разносились раскаты грома. Они били по сознанию, клокотали в висках. Джин никогда не боялся грозы, но и не любил её тоже. Она вызывала в нём чувство странной тревоги. Какое-то подсознательное ощущение, что что-то должно случиться. Ощущение заставляло его забиваться в тёмные углы и плотнее кутаться в тонкую одежду. И, пожалуй, сейчас он поступил бы так же, если бы не вспомнил о своём обещании.       Неслышно Джин приблизился к дивану. Он сел на пол рядом, осторожно прикоснулся к руке Феликса и, уронив голову на мягкую обивку, закрыл глаза.       — Джин? — тихо произнёс Ли.       Он проснулся, услышав шуршание со стороны матраса, но так и не открыл глаза. Ему казалось, что это сон, навеянный усталостью и разгорающимся ненастьем, и если бы не это прикосновение, то он бы, скорее всего, снова уснул.       — Что-то случилось? — приподнимаясь, спросил Феликс.       — Я обещал взять тебя за руку, если мне будет плохо или страшно, — шепнул Хёнджин, поднимая голову.       В темноте он видел только очертания Феликса, но когда за окном небо разрывали вспышки молний, его лицо на мгновение становилось различимым.       — Прости, что разбудил. Дай мне ещё минуту, и я вернусь к себе.       Хван просил, и Ли ничего не оставалось, кроме как коротко кивнуть.       Переведя взгляд в сторону стены, куда Хёнджин ещё несколько часов назад передвинул свой одноместный матрас, Феликс нахмурился. Он вспомнил все свои мысли, которые крутились в голове в том заброшенном доме, когда он так же, как и сейчас, пристально смотрел на матрас Джина. Старый, пошарпанный матрас с уже отсыревшим одеялом и потерявшей свой товарный вид подушкой. Тогда его сердце сжималось. Ли считал, что люди не должны так жить. Спать, впрочем, тоже.       — Джин, — вернув свой взгляд Хвану, Феликс улыбнулся, — можешь принести мне своё одеяло и подушку? — попросил он.       Когда Хёнджин неуверенно кивнул и поднялся с пола, Ли встал с дивана, чтобы разложить его. Конечно, он мог бы просто подождать, когда гроза утихнет и Хван вернётся на своё место, но это было бы слишком жестоко. К тому же никто не мог гарантировать, что всё так и будет, поэтому Феликс принял единственное, как ему показалось, правильное решение, чтобы больше не просыпаться посреди ночи.       — У стены или с края? Где тебе будет удобнее?       Хван замялся и покосился в сторону своего опустевшего матраса. Он не спрашивал, зачем Феликсу понадобилось его одеяло. Хёнджин принёс эту вещь просто так, потому что Ли просил, и потому что он сам мог обойтись и без этого. Уже давно обходился, и сейчас не знал, что именно должен ответить, но лечь... лечь ему хотелось, чтобы оказаться подальше от окон, от вспышек молний и от теней, в которых прятаться сейчас желания не было.       — У стенки, — коротко ответил Джин. — Я... не займу много места, — тише добавил он.       — Он больше больничной кровати, поэтому ложись так, как тебе будет удобно, — подавив зевок, Ли кивнул в сторону дивана. Он не подгонял Хёнджина, но и стоять, переминаясь с ноги на ногу, ему не хотелось. — Или я перегибаю палку и тебе не совсем комфортно?       — Нет, всё хорошо, — покачал головой Хван и после этих слов как-то торопливо забрался на диван.       Он отодвинулся к стенке, освобождая Феликсу место, завернулся в своё ещё тёплое одеяло и метнулся взглядом в сторону окна, когда очередной раскат грома прокатился над городом, врываясь в окна людских домов и тревожа сознание. А после Джин вновь сосредоточился на лице Феликса и почти умоляюще протянул в его сторону руку.       — Тебе нечего бояться, это всего лишь гроза, — произнёс Ли, ложась рядом.       Он сжал протянутую руку, а после накрыл её вместе со своей одеялом. Так было теплее. По крайней мере, Феликсу так показалось.       — Я рядом. Теперь тебе ничего не угрожает, — уже тише добавил он, и тихий голос в голове Джина с ним согласился.       Гроза всё ещё бушевала и, кажется, только начинала набирать силу, но ему больше не было одиноко и страшно тоже. Непонятная тревога, зародившаяся в сознании, утихла или, во всяком случае, отошла на второй план. Внутри вновь стало спокойно и тихо, и мрак этой комнаты сделался обычной бархатистой темнотой, которая приятно давила на глаза и навевала сонливость.       Хёнджин повернулся на бок, всё ещё держа Феликса за руку, и тихо выдохнул, закрывая глаза.       — Спасибо, — произнёс он. — И спокойной ночи.       — Спокойной ночи, — отозвался Ли, и на этом можно было бы закончить, но он всё равно прикоснулся свободной рукой к волосам Хёнджина.       Феликсу нравилось прикасаться и перебирать эти тёмные пряди. Это успокаивало его самого и отвлекало ото всех беспокойных мыслей, которые приходили в такие моменты, как сейчас. Пугливые, но по-своему важные моменты, когда Хёнджин становился к нему ближе.