Рисунки пылью

      — Дайте нам ещё несколько минут, — попросил Феликс, обращаясь к миловидной официантке. Та, улыбнувшись ему в ответ, сказала, что подойдёт позже, и удалилась, оставляя Ли и Джина наедине с меню. — На улице холодно. Как насчёт чего-то тёплого? Здесь подают неплохой луковый суп с гренками. Или мы можем заказать что-то вроде горячих бутербродов и десерт.       Феликс говорил, водя пальцем по позициям. Он сидел рядом с Хваном, и его обоняние щекотал аромат сырости и хорошего парфюма. Они с Джином попали под дождь полчаса назад. Он вынудил их скрыться за дверью торгового центра, где в обеденное время было практически не протолкнуться. Сначала Ли хотел зайти в магазин мобильной связи, чтобы присмотреть Хвану телефон, но аромат свежезаваренного кофе и подпечённого яблока заставил свернуть в сторону кафе.       — Или, может быть, ты хочешь что-то другое?       Джин не хотел. Он вообще ничего не хотел, причём это настроение было с ним с самого утра. Ещё с той минуты, когда Хван только открыл глаза и, выбравшись из тёплой постели, побрёл в ванную, чтобы уже там почистить зубы и привести себя в относительный порядок. Хёнджин молчал практически всё утро, но, несмотря на это, всё равно приготовил завтрак. А после Феликс понял, что это молчание не столько угрюмое, сколько потерянное. Это было то самое молчание, с которым он столкнулся, когда впервые решил подойти к уличному художнику и поделиться с ним едой и стаканом горячего кофе. Молчание, отбрасывающее их обоих на много шагов назад и возникшее по совершенно непонятной причине, потому что робкое касание губ, случившееся глубокой ночью, вряд ли могло заставить Джина захлопнуться. Впрочем, если тот и закрылся, то не до конца. По крайней мере, Хван всё ещё продолжал контактировать с реальностью и делать всё, что ему говорил Ли.       Хёнджин опустил взгляд на меню, но после его внимание привлекла яркая брошюрка с осенними специальными предложениями, где помимо прочих позиций был кусок яблочного пирога с мороженым и карамелью.       — Когда-то я это ел. Это было вкусно, — сказал Джин, и это была одна из самых длинных фраз, произнесённых им с момента пробуждения.       Он тревожился, хотя и сам не знал почему. Что-то внутри заставляло его нервничать. Что-то давнее и очень болезненное. Ему всё казалось, что что-то должно случиться, и когда он поднимал взгляд, то смотрел на Феликса так, словно готов был в любую секунду сорваться с места и закрыть его своим телом.       — Если тебе неуютно, — произнёс Ли, мягко положив руку на бедро Джина в каком-то примирительном жесте, — мы можем заказать с собой и вернуться домой к твоим рисункам и моим цветам. Выберем какой-нибудь фильм и будем смотреть, не вставая с дивана.       Феликс надеялся, что эта прогулка поможет Джину немного адаптироваться к этому миру. К его шумным, но конкретно сейчас дождливым и сырым улицам. Он хотел бы иметь возможность иногда выбираться куда-нибудь с Хваном, и чтобы этим местом была не остановка на городской набережной.       — К тому же в художественный мы можем сходить и завтра, если тебе станет лучше. Или в следующие выходные.       — Не надо, — Хван покачал головой. — Не надо возвращаться домой, — уточнил он, и его рука легла поверх ладони Феликса.       Джин сделал это осторожно, опустил взгляд вниз и мягко погладил бледную кожу в паутине совсем тонких синеватых вен.       — Мы съедим то, что ты захочешь, а после... после пойдём туда, куда запланировали, — едва поморщившись, продолжил он, прислушиваясь к тихому голосу в голове, который вновь дал о себе знать.       Голос говорил, что он, Хван, должен это сделать. Должен остаться, должен съесть что-то в этом кафе, пойти в магазин и купить то, что пожелает Феликс, а уже после зайти в отдел игрушек и выбрать робота. Может быть. Впервые в сознании Хёнджина возникла такая мысль. Впервые он подумал о том, стоит ли вообще покупать эту игрушку.       Он немного крепче сжал руку и попытался улыбнуться.       — Не беспокойся. Всё в порядке. Это всё осень...       А осень ли? — пронеслось в голове Феликса, и его пальцы неосознанно дрогнули.       — Здесь прохладно, — соврал Ли, чтобы избежать вопросов.       Ему не было холодно. Напротив, в кафе было достаточно тепло, чтобы сидеть без курток и головных уборов. Им достался вполне себе уютный столик, за которым Феликс мог прикасаться к Джину так, чтобы этого не видели ни посетители, ни работники заведения, ни те, кто пришёл в торговый центр, чтобы, как и они, спрятаться от дождя.       — Если ты уже определился, тогда давай закажем яблочный пирог, о котором ты говорил, и шоколадный чизкейк?       Ли жестом подозвал официантку и сделал заказ, добавив к вышеперечисленному два фруктовых чая. Джину, кажется, такие нравились.       — Ты сегодня сам не свой, — начал Феликс, когда за столом стало совсем тихо. — Если… если это из-за того, что произошло ночью, то мне, правда, жаль. Я не хотел тебя обидеть или что-то в этом роде.       Феликс хотел сказать что-то ещё, но Джин дёрнулся и прикрыл его рот ладонью. Прикрыл осторожно, едва прикасаясь к губам, и, глядя в глаза, качнул головой. Прошлая ночь была лучшей в его жизни. Во всяком случае, лучшая за последние несколько лет. Он ни о чём не жалел и, тем более, ни в чём Феликса не винил. Хёнджин мало понимал, за что тот вообще извиняется.       — Мне давно не было так тепло, как этой ночью, — сказал он, опуская руку, чтобы вновь сжать ладонь Ли там, под столом. — Просто...       Хёнджин замолчал на полуслове. Он не знал или просто не понимал, что именно с ним происходит. Это чувство тревоги и грядущего несчастья приходило к нему каждую осень, но до этого дня ещё никто не просил его объяснить природу такого волнения.       — Я беспокоюсь, — тише произнёс Хван. — Беспокоюсь, но не знаю, о чём.       — Тебе не о чем волноваться, — качнул головой Феликс.       Природу чужого беспокойства он знал. Точнее он догадывался, что дело было в приближающейся дате. Семья Хвана погибла в середине осени, и если сознание Джина блокировало это воспоминание, то тело могло помнить все те чувства и переживания. Всё то, что Хван испытал в тот день.       — Я всё ещё здесь. Ты тоже. Попробуй отпустить себя и насладиться этим днём, потому что кто знает, когда ещё у меня будет два выходных подряд. Близится время, когда в нашем театре будет много выступлений. Мы будем ставить спектакль за спектаклем, и выбраться в кафе будет сложнее.       Ли знал, что у него всего лишь второстепенные роли, но даже так это было время, когда он мог подзаработать, а отказываться от денег сейчас он считал скверной идеей. К тому же Хван тоже должен был двигаться дальше.       — Значит, ты практически не будешь жить дома? — спросил Хёнджин, зацепившись за эти слова, как за самые важные именно для него.       Он смотрел на Феликса с плохо скрытой надеждой, но ничего не говорил. По крайней мере, Хван не просил его остаться. Даже если Ли уходил, то всегда возвращался. Ничего, если это происходило вечером. Ничего, если тот задерживался. Главное, Феликс всё равно приходил, и ужинал на своей кухне, и засыпал рядом.       — Я буду встречать тебя у театра, — тише добавил Джин. — И мы вместе будем возвращаться домой. Ты будешь там отдыхать, а я займусь всем остальным.       — Мы всегда будем засыпать вместе, — сам не зная почему, но Ли выбрал именно эти слова в качестве утешения. Он не мог пообещать Хёнджину того, что они и дальше будут проводить время, так же, как все дни до этого, но то, что он всегда будет возвращаться спать домой, пообещать было в его силах. — И я не против того, чтобы ты встречал меня у театра. Но только если погода будет хорошей.       — Осень... — как-то туманно и тихо выдохнул Джин, но после странная пелена с его глаз спала, и он сосредоточился на лице Феликса. — В эту пору почти не бывает хорошей погоды, но я всё равно приду.       Время от времени характер Хвана начинал проявляться. Когда-то он был решительным и целеустремлённым человеком. Сейчас это было почти незаметно, но когда дело касалось Феликса и чего-то такого, чего Хёнджину очень хотелось, он не уступал. Впрочем, желание приходить вечером к театру было до крайности безобидным. Во всяком случае, оно было лучше постоянной тяги вернуться на промокшую набережную, чтобы неподвижно сидеть и наблюдать за течением реки, ждать встречи, которая никогда не состоится, и писать чёрно-белые картины.       — Упрямый, — выдохнул Ли, и его слова, вопреки желанию, прозвучали не как упрёк.       Он переживал за Хвана. Его состояние было нестабильным, и тело ещё до конца не окрепло. Феликс помнил, как тот реагировал на больницу, и каких трудов ему стоило убедить Джина в том, что белые стены палаты – это всего лишь стены. Что те не давили на сознание, и за ними не скрывалось ничего, что могло бы ему навредить. Ли хотел бы, чтобы Джин оставался дома, и если бы он мог, то давно бы привязал Хвана к батарее, чтобы спрятать его от мира.       — Если ты заболеешь, — всё же добавил Феликс, — я запру тебя в квартире и запрещу меня встречать, — предупредил он, но тут же примолк.       Официантка принесла их заказ, и пока она ставила тарелки и чашки, пока желала им приятного аппетита, Ли вежливо улыбался, не переставая сжимать ладонь Джина под столом.       — Пахнет вкусно, — выдохнул он.       Джин коротко улыбнулся. Он хотел сказать, что они могли бы зайти в чайный магазин и купить какой-нибудь чай, очень похожий на этот. Точнее он бы хотел купить это для Феликса, но вовремя вспомнил, что денег на такие траты у него не было. То, что удалось скопить с продажи картин, сейчас лежало в рюкзаке Ли. Джин это точно знал, но тихий и отдалённо знакомый голос в голове нашёптывал, что это далеко не все его сбережения; что у него есть ещё. Хван не хотел его слушать. Он поморщился и сжал переносицу пальцами и только после, когда шёпот утих, потянулся к своему пирогу с уже подтаявшим мороженым.       Феликс наблюдал за ним молча. Он не давил на Хёнджина и старался ничего ему не говорить, давая возможность справиться со всем в одиночку. Иногда это срабатывало, и Джин довольно быстро возвращался к нему в эту реальность, а иногда ему приходилось отвлекать его, просить о чём-то или просто держать за руку. Сейчас в этом не было нужды, но Феликс всё равно протянул Хвану свою вилку с кусочком шоколадного чизкейка.       — Попробуй. Он тает на языке.       Хван отказываться не стал. Он осторожно сжал запястье Феликса, склонился к его руке и забрал предложенный кусочек торта, обхватив вилку губами, тёплыми и мягкими, которые вчера ночью сминались и откликались на поцелуй, длившийся всего несколько коротких секунд.       Они пробыли в кафе ещё около получаса. Этого времени вполне хватило, чтобы съесть десерт и допить фруктовый чай из маленького белого чайника. Хёнджину больше ничего не хотелось – во всяком случае, из еды, – но когда они добрались до художественного магазина, его глаза загорелись живым блеском осознанности и чего-то похожего на восторг. Хван замер у витрины с палитрами и тюбиками красок.       — Посмотри, сколько их, — благоговейно выдохнул он и ненавязчиво подёргал Феликса за рукав.       Тот обернулся и ненадолго застыл, разглядывая художественные принадлежности. Большинство из них были самыми обычными, и при необходимости Ли смог бы назвать их поимённо, но были и те, о назначении которых он мог только догадываться.       — Много, — улыбнулся Феликс, переводя взгляд на Джина. На его, казалось бы, просветлевшее лицо. Лицо юное и красивое, как никогда. Неосознанно Ли сжал ткань своего тонкого свитера в том месте, где находилось сердце. То самое, которое снова билось, как сумасшедшее, разгоняя по венам кровь. — Выбери то, что тебе нужно будет для работы, и мы это купим, — продолжил Феликс. — И нет, отговорки не принимаются. Ты хотел в будущем продавать свои картины. Для этого нужно их чем-то писать. Чем-то, кроме карандашей.       — Это слишком дорого. Дороже телефона, — ответил Хёнджин.       Пусть в магазин с художественными товарами он зашёл впервые за практически пять лет, но приблизительные цены всё равно знал, потому что изредка подходил к витрине и подолгу смотрел на холсты, палитры и кисти, точно зная, что не будет их покупать. В прошлом Хван тратил на это почти все свои карманные деньги, включая стипендию, поэтому, когда брат попросил купить ему игрушку, у него не оказалось средств. А позже, когда Хёнджин всё-таки принёс домой того самого робота, его уже некому было дарить. Так на полке в заброшенном доме появился первый трансформер.       — Сейчас хватит только коробки акварели, — сказал он и, поразмыслив, добавил: — Цветной.       — Цветной, значит, — повторил Феликс, и в его груди растеклось тепло.       Ему нравились картины Джина. Тёмные, мрачные и порой абстрактные, они напоминали ему о том, что плохие дни бывали не только у него. Ли понял, что им обоим не хватало в жизни красок. Тёплых и солнечных красок, которые напомнили бы им о том, что жизнь на самом деле была куда более многогранная, и что она не состоит только из чёрных и белых полос. В ней были и другие цвета, и осень не могла длиться вечность.       — Давай возьмём акварель, кисти и хорошую палитру. А ещё карандаши или пастель. Ты как-то говорил, что умеешь ей рисовать. А что касается денег... это вложение в будущее. Станешь известным художником, и мы сочтемся. Идёт?       Уголки губ Джина приподнялись в какой-то робкой улыбке. Он знал, что этого никогда не случится. Такое могло произойти с кем угодно другим, но точно не с ним. Он не знал, почему именно придерживался такого мнения, но и менять его не планировал. Впрочем, отказываться от предложения Феликса Хван тоже не стал. В первую очередь из-за самого Ли. Тот выглядел воодушевлённо, и на его щеках в россыпи веснушек играл нежный знакомый румянец. Расстраивать его Хёнджин не хотел. К тому же тюльпаны, которые так нравились Феликсу, должны были быть живыми.       — Хорошо, — согласился Хван. — Выбери то, что понравится, и я нарисую для тебя то, что ты захочешь. Или мы вместе... вместе можем нарисовать.       — Эй, — тихо возмутился Ли, — я ведь ничего не понимаю в красках. Если я чем-то и рисовал, то только в детстве, поэтому выбирать должен ты. Хорошие материалы и бумагу к ним, а после... — Феликс затих, и в его глазах загорелись лукавые огоньки. Ли не стал брать Джина за руку на людях, но он позволил себе аккуратно потянуть его за рукав, вынуждая склониться. — После мы снова нарисуем тюльпаны. Вместе, — тихо шепнул он на ухо Хвана, хоть в этом и не было никакой нужды. Просто Ли захотелось подразнить художника, а ещё ему важно было, чтобы Хёнджин сам выбрал то, что ему понравится.       Тот не торопился. Он только стоял, ощущая, как Феликс всё ещё держится за рукав его куртки, и смотрел в глаза – тёмные и тёплые, а после подался вперёд. И могло показаться, что Джин сейчас поцелует его. Поцелует прямо здесь, на глазах покупателей и людей, проходящих мимо витрины, но этого не случилось. Хван только аккуратно убрал тоненькую нитку, запутавшуюся в волосах Феликса, и улыбнулся.       — Если ты хочешь, то мы это сделаем. Я тебя научу.       — Д… да, — Ли не сразу нашёлся, что ответить.       Сердце, которое, как ему казалось, не могло биться сильнее, сейчас грозилось раздробить грудную клетку. Близость Джина, его пронизывающий серый взгляд и эти прикосновения… Феликс проиграл в своей же игре. Безоговорочно и очень быстро.       Ощущение поражения опустило его с небес на землю. Ли был азартен, упрям, а ещё он не любил проигрывать. И в любой другой момент, окажись они один на один, он бы попытался взять реванш, но вокруг было слишком много людей, и проклятые бабочки в животе, о существовании которых Феликс даже не подозревал, сводили его с ума.       — Идём, — буркнул он, кивнув в сторону входной двери. — Сначала материалы, потом уроки.       Феликс первым сдвинулся с места, и Джин послушно поплёлся следом. Он взял только самое необходимое: набор акварели, бумагу и несколько кистей. Всё это поместилось в небольшой бумажный пакет, который Хван отказался положить в рюкзак. Он носил его прямо так, прижимая к себе обеими руками, и, наверное, в этот момент был счастлив настолько, насколько вообще может быть счастливым человек, балансирующий на тонкой грани между реальностью и миром своих чёрно-белых картин, в которые только начали просачиваться хоть какие-то светлые краски. Хёнджин улыбался, но когда они дошли до отдела детских игрушек, эта эмоция очень быстро поблёкла.       Хван неуверенно замер на пороге и посмотрел на Феликса так, словно ждал какого-то одобрения, или знака, или чего угодно другого.       — Всё будет хорошо, — произнёс Ли. Он по-прежнему не мог прикоснуться к Джину так, как ему этого хотелось, но был способен сжать край его рукава, как сделал это у художественного магазина минут пятнадцать назад. — Я рядом.       Хван коротко кивнул, но всё равно не торопился сдвинуться с места. Что-то останавливало его. Что-то незримое, малопонятное. Что-то из прошлого говорило, что ему не следует туда идти. Не следует не потому, что после обязательно произойдёт что-то страшное, а потому и это действие, и будущая покупка абсолютно бессмысленны. Джин понятия не имел, откуда к нему пришли такие мысли, но они удерживали его, заставляли спорить с самим собой. В какой-то момент он всё же взял Феликса за руку и только после шагнул в сторону входа, но, пройдя мимо стеллажей с акционными мягкими игрушками, остановился. У него болела голова. Эта боль пришла внезапно и отзывалась в висках тошнотворной пульсацией. Хван морщился и всё крепче сжимал ладонь Феликса, а после повернул назад. Он практически вылетел из магазина и, тяжело дыша, привалился к стене.       — Не могу, — выдохнул Хёнджин. — Не могу... не сегодня.       Голос тихий, но очень упрямый, взял верх. Голос заставил его уйти. Джин пытался его подавить, пытался не слушать это звучание из прошлого, но оно крепло, набирало силу, выталкивало его в события реального мира. Это возвращение было постепенным и весьма болезненным, и если бы сейчас рядом не стоял Феликс, то уличный художник, вероятно, сорвался бы с места, бросил всё и вернулся в свой мрачный и сырой дом, чтобы там слиться с тенями.       — Хёнджин. Джин, — позвал Ли.       Он не отпускал его руку, несмотря на своё первоначальное нежелание делиться чем-то личным с толпой зевак. Эти прикосновения должны были принадлежать только ему, как и эти руки, глаза и голос, сбивчивый и дрожащий.       Свободною рукой Феликс мягко обхватил подбородок Джина, призывая того посмотреть ему прямо в глаза.       — Всё хорошо, Хёнджин. Всё хорошо. Мы можем отложить эту покупку на потом. Слышишь? В этом нет ничего плохого. Тебе не за что извиняться и незачем злиться на себя. — Ли старался говорить медленно. Он подбирал слова и даже тембр своего голоса, чтобы Хван прислушивался к нему. — Я с тобой. Просто дыши. Глубокий вдох и медленный выдох.       Хёнджин поддавался. Слушался. Он смотрел на Феликса каким-то испуганным, умоляющим взглядом и дышал вместе с ним, и его тревоги, кажется, утихали, вытесняясь звучанием чужого голоса, прикосновениями рук, образом в целом. Хван видел перед собой только Феликса и слышал только то, что он говорил, а после Джин потянул его на себя и крепко обнял. Он поменялся с Ли местами, прижимая его к стене, закрывая собой от людей и их скучающих взглядов. Он держался за него отчаянно, из последних сил. Физически Хёнджин был в норме, но морально... морально эта осень, возможно, могла стать для него последней. Он сам или что-то внутри него – что-то такое, что так стремилось выжить, – ощущал это и впервые пытался бороться ради нарисованных тюльпанов, ради завтраков и ужинов на крохотной кухне, ради улыбки человека, который был добр к нему.       — Всё хорошо, — шепнул Хван. — Всё уже хорошо. Дай мне минуту.       — Я дам тебе столько минут, сколько ты захочешь, — уже привычно ответил Феликс.       Он не обнимал Джина в ответ только потому, что тот буквально зажал его, но даже так Ли не отталкивал и не пытался сбежать. Феликс был рядом столько, сколько было нужно, шепча всякие глупости о цветах и вкусных завтраках, о том, что позже нужно купить рамку и повесить на стену картину с Бобби. Ли говорил, а когда Джину стало немного лучше, увёл его прочь из этого места и центра тоже. Домой они вернулись на такси. Для себя Ли решил, что закажет мобильный по интернету, потому что на сегодня с них уже было достаточно.       — Опробуешь краски? — спросил Феликс, когда они уже были дома и он наконец-то переоделся.       — Если ты не против, — ответил Хёнджин.       В квартире он окончательно успокоился и заметно расслабился, и даже его лицо вновь посветлело. Вдали от торгового центра, вымокшей набережной и бесконечной реки с мутной грязной водой ему было лучше. В этих стенах, где не жили никакие отравляющие воспоминания, Хван забывался и отпускал себя. Здесь с ним не происходило ничего плохого.       — Прости, — сказал он, неторопливо подходя к Феликсу. — Я... испортил тебе день.       — Тебе не за что извиняться, — покачал головой Ли. Феликс не винил Джина в том, что произошло, считая, что если кто-то и виноват, то только он. — Это я должен просить прощения. Мне взбрело в голову, что ты сможешь всё и сразу, а стоило делать всё постепенно. К тому же это я захотел пойти сегодня в торговый центр, не посоветовавшись с тобой. Прости меня.       Ли сам сделал шаг навстречу. Подняв руки, он обнял лицо Хёнджина ладонями и попытался улыбнуться как всегда мягко.       — В следующий раз пойдём, куда захочется тебе.       — Мне хотелось туда пойти, — ответил Джин, опуская ладони поверх пальцев Феликса, небольших и тонких. — Магазин товаров для творчества, помнишь? Я сам выбрал это место, а ещё... ещё мне понравился пирог и фруктовый чай тоже. Всё было хорошо, просто...       Хван осёкся. Он не понимал, почему отреагировал так на обычный магазин игрушек, в котором до этого дня бывал неоднократно. Почему собственное подсознание заставило его уйти, выжало, измотало. А если и понимал, то всё ещё отказывался это принять. Всё это было сложно. Для него в первую очередь. Сложно для человека, прожившего практически пять лет в одиночестве, в мире теней, сырости и чёрно-белых красок.       Хёнджин так и не закончил свою мысль, столкнувшись с взглядом Феликса. Он всмотрелся в его глаза, глубокие и сейчас немного обеспокоенные, в россыпь веснушек, которые так долго пытался запомнить, чтобы передать на бумаге, а после опустил взгляд на выразительные губы и ощутил, как сердце в груди забилось быстрее. Они влекли его – приоткрытые, мягкие, немного влажные. И на вкус они должны были быть, как кусочки фруктов на дне чашки, как подтаявший шоколадный десерт. Неосознанно Хван склонился ниже. Он сделал это неторопливо и замер в миллиметре от губ. Его брови свелись к переносице, тёплое дыхание щекотало кожу. Джин медлил, но после всё-таки накрыл их своими, сминая осторожно и чувственно.       Он ощутил, как губы Ли поддаются и приоткрываются в каком-то приглашающем жесте. Как его собственных касается кончик языка – аккуратно, на пробу, прежде чем вновь скрыться в теплоте рта. Феликс не отталкивал Хёнджина, несмотря на то, что ещё несколько секунд назад его сердце пропустило несколько ударов, потому что сейчас всё было совсем по-другому. Их лица не были скрыты мягкой полутьмой, их тела пусть и были в одежде, но соприкасались, вызывая волну мурашек, бегущих по позвоночнику.       Ли ощутил, как в животе вновь защекотало от бабочек, вспорхнувших там, в торговом центре, когда он смотрел на художника, на его яркий счастливый взгляд и на то, как тот бережно прижимал к груди бумажный пакет с красками и кисточками. В тот момент Хёнджин был красивым, как никогда, и те чувства, всколыхнувшие его сознание, сейчас трепетали, захлёбываясь в глумливом шёпоте о том, что, кажется, он, Ли Феликс, влюбился.       — Хёнджин, — шепнул Ли, прикрывая глаза. Почему-то ему показалось значимым позвать Джина по имени. Сделать его таким же влажным и чувственным, как этот поцелуй, который, по мнению Феликса, должен был длиться если не вечность, то очень долго.       — Я здесь, — тихо ответил Хван, несмотря на то, что необходимости в этой фразе не было, и обнял Феликса, привычно прислоняясь лбом к его плечу.       Джин не пытался поцеловать его снова, ощущая знакомое приятное покалывание в губах, не пытался раздеть или каким-то образом залезть под одежду. Он не делал ничего из того, что могло бы смутить Феликса или как-то унизить. Хёнджин только стоял, рассеянно гладил его по спине и впитывал живое тепло. Тепло, которого ему так не хватало с тех пор, как он остался один. Оно не было способно изменить его прошлое, но, возможно, смогло бы исцелить в настоящем. Что-то внутри, глубоко в подсознании, этого даже хотело. Что-то отчаянно тянулось к Феликсу, и Джин поддавался.       — Ты мне так нужен, — прошептал он.       — Я здесь, — повторил Ли слова Джина. — Я твой.       Он не знал, почему сказал именно эту фразу. Возможно, потому что понял, что влюбился задолго до этого дня. Влюбился ещё в тот самый день, когда впервые встретил высокого худого парня, сидящего на тротуаре и рисующего пылью свои удивительные картины. Эти чувства не были ядовитыми. Они росли в нём, как тот самый тюльпан. Медленно, сантиметр за сантиметром, удобренный их редкими встречами и разговорами ни о чём. Наверное, уже тогда отношения с его девушкой окончательно изжили себя. Феликс больше не держался за них, не пытался вдохнуть в них краски и стать для человека кем-то большим, чем уже был.       Сейчас он, Ли, наконец-то был свободным.       — Может быть, однажды... ты сможешь влюбиться в меня, — уже тише добавил он, повернув голову, чтобы губами прижаться к чужому виску.       — Разве я не люблю тебя? — спросил Хван, и в этот вопрос просочилась неуверенность, знакомая робость и искреннее непонимание.       Хёнджин задал этот вопрос так, словно действительно нуждался в ответе. Словно Феликс, его собственное подсознание или даже этот город, серый и равнодушный в осеннюю пору, должны были ответить ему. Джин делал всё, что мог, или, скорее, всё, на что был способен в своём состоянии. Он просыпался вместе с Ли и готовил ему еду. Джин провожал его до остановки, встречал с работы, поддерживал порядок в этом доме и самого Феликса тоже. Он больше не возвращался на набережную, чтобы писать свои старые картины, и согласился вместе с ним покинуть место, которое когда-то было его домом. Что важнее, Хван боролся. Боролся там, в больнице, и даже после неё. Это была тяжёлая борьба с самим собой, с собственным прошлым, с запечатанными воспоминаниями. Хёнджин был искалечен ими и всем, что с ним случилось. Он привык так жить, не замечая течения лет и вспоминая о смене времён, только когда начинало холодать, когда близилась дата трагедии. Но Феликс был добр к нему, и Хван пытался выбраться из этого порочного круга, чтобы в больших и часто печальных глазах Ли появилось редкое спокойствие, чтобы тот улыбался своей светлой улыбкой, чтобы его дни наконец-то стали хорошими. И пусть прошло не так много времени, но, наверное, это и называлось любовью. Наверное, он, уличный художник без судьбы, действительно его любил своей робкой болезненной любовью.       — Люблю, — прошептал Джин слово, вырванное из быстрого потока мечущихся мыслей. — Я выживу. Выживу для тебя, — продолжил он, но не стал объяснять, что именно означали эти слова. Возможно, Хван вообще не смог бы этого сделать, даже если бы Феликс об этом попросил.       — Я тоже... люблю тебя, — выдохнул Ли, ощущая, как подрагивают собственные пальцы, когда он неосознанно сильнее сжал ткань чужой футболки.       Сначала он хотел ответить иначе и сказать о том, что понятия не имеет, что на самом деле чувствовал к нему Джин. Возможно, это могла быть всего лишь благодарность или даже страх одиночества. Это могло быть что угодно, и только сказанные вслух слова были способны развеять его сомнения и прогнать страхи. Они обличали всё то, что делал для него Хёнджин, и всё то, что он сам делал для художника.       — Давай жить друг для друга. Ради друг друга. Жить, а не выживать, — попросил он, ощущая, как его голос начинает подрагивать. — Ли не плакал, но его переполняли эмоции, делая чувствительным и нуждающимся. — Что бы ни случилось, я буду рядом. Я буду на твоей стороне. Просто помни об этом. Помни и всегда возвращайся ко мне, где бы ты ни был.       — Я буду пытаться, — пообещал Хван. — Пытаться, чего бы мне это ни стоило.       Он прижал Феликса к себе сильнее и гораздо увереннее, и в его словах осознание смешалось с горечью и надеждой. И, возможно, на те несколько секунд, которые Джин потратил, чтобы произнести эти две короткие фразы, он действительно полностью вернулся в своё сознание и стал тем, кем должен был быть: человеком, столкнувшимся со страшной трагедией, но отчаянно жаждущим выжить. Это было всего лишь мгновение, но в рамках его жизни являлось огромным шагом навстречу свету, Феликсу и всем краскам этого мира. Впервые Джин хотел жить в реальности больше, чем в собственных мыслях. Впервые он всерьёз к кому-то тянулся.       Его рука скользнула вверх, и пальцы запутались в волосах Феликса. Хван повернул голову и поцеловал его в шею. Это был мягкий поцелуй, интимный, преданный, но совершенно не жаждущий. Это было доверительное прикосновение и та нежность, на которую он ещё был способен.       — Спасибо, — на выдохе ответил Ли и, склонив голову набок, позволил Джину вновь прикоснуться губами к шее.       То, что пообещал сделать для него Хёнджин, действительно было важным для Феликса. Он не говорил об этом вслух и боялся признаться даже самому себе, но художник с городской набережной стал и его спасением тоже. Джин был его луной, светящейся в полной темноте. Ещё до того, как они начали жить вместе, Ли всё сильнее и глубже погружался в пучину отчаяния. Преданный своими мечтами, раненный в сердце реальностью, он подумывал о том, чтобы закончить всё это. Уйти, если не из жизни, то со сцены точно, признав поражение и собственную бесталанность. Джин вдохнул в него жизнь. Он позволил ему ощутить свою значимость и одарил заботой и теплом, которых Феликсу так не хватало.       — Поцелуй меня снова, — попросил Ли. — В шею, а после в губы.       Хван коротко кивнул. Он провёл кончиком носа вдоль пульсирующей вены на шее и, убрав волосы Феликса немного назад, прижался губами к нежному месту за самым ухом, а после отстранился. Джин вновь всмотрелся в знакомые тёмные глаза и опустил взгляд на гостеприимно приоткрытые губы. Он склонился и, не закрывая глаз, коснулся их кончиком языка, и когда они не сомкнулись, Хёнджин накрыл их своими. Он поцеловал Феликса, как тот и просил. Поцеловал глубоко, по-настоящему, и его рука всё ещё лежала на затылке Ли. А за окном по-прежнему дождило. За окном город остался всё таким же серым, вымокшим и безразличным к своим детям, как и несколько минут назад, но здесь, в квартире на пятом этаже, что-то сдвинулось и переменилось. Пусть едва заметно, но здесь стало теплее.