Рисунки пылью

      В эту ночь они снова уснули вдвоём. Между ними не было ничего больше поцелуев, но этого было достаточно, чтобы Феликс вновь спал на чужой груди. Спал крепко и до самого обеда, не заметив, как около десяти Джин встал, чтобы приготовить ему завтрак. Те самые блинчики, которые Ли так понравились.       — Почему ты меня не разбудил? — спросил Феликс, заходя на кухню.       Сонный и взлохмаченный, он подошёл к стоящему у окна Хёнджину и обнял его со спины, посчитав, что после вчерашнего у него на это имелось полное право.       — Зачем портить хорошие сны? — спросил тот, опустив ладонь поверх тёплых рук и едва повернув голову в сторону Феликса. — Твоё лицо так редко выглядит настолько умиротворённым.       Уличный художник редко говорил, почти никогда не отвечал на вопросы, но он очень многое видел и многое замечал. Прогрессирующая хмурость человека, который подходил к нему по вечерам, делился едой и задерживался рядом на какое-то время, была одной из таких вещей. Джин никогда не спрашивал, что не так в жизни его благодетеля, и никогда не настаивал на продолжении разговора в момент, когда тот собирался уйти, но он всегда замечал его разочарование в этой жизни и позволял находиться рядом с собой столько, сколько Феликсу того хотелось. Сейчас эта хмурость если не ушла полностью, то хотя бы поредела. Хёнджин хотел сохранить это состояние и все цветные сны, которые Феликсу снились.       — С тобой мне хорошо и спокойно, — пожав плечами, ответил Ли, не видя смысла скрывать этого или лгать самому себе. Он не собирался забирать назад все сказанные вчера слова, какими бы смущающими они сейчас ни казались. — И ещё спокойнее, когда я просыпаюсь и вижу, что ты рядом, — добавил он без упрёка.       Разжав объятия, Феликс, извернувшись, юркнул вперёд. Так обнимать Джина было намного удобнее, к тому же он сам мог оставить на его подбородке смазанный след от поцелуя.       — Доброе утро. Я люблю тебя.       Почему-то ему захотелось так сказать. Сказать о том, что он чувствует, снова. Сказать, чтобы Хёнджин навсегда отпечатал эти слова в своей голове, как мантру, как молитву во спасение. Как то, к чему можно вернуться из мира своих чёрно-белых картин. К тому же у Феликса уже давно не было такого утра, когда после пробуждения он мог подойти к кому-то, обнять и сказать о своих чувствах с уверенностью в том, что эти чувства примут, что они вообще кому-то нужны. Хван принимал их и делился собственными. Он был искренним. Во всём. Искренним в своей боли, в своей тоске, тревоге, потерянности, но и в привязанности тоже.       Хёнджин обнял Феликса и прижался губами к его виску. И было в этих объятиях что-то очень живое и преданное, но вместе с тем Хван обнимал так, словно с этого дня планировал защищать Феликса от всех горестей жизни, даже если сам Ли в этой защите и не нуждался.       — Садись завтракать, пока чай ещё не остыл, — выдохнул он. — А после я нарисую для тебя тюльпаны.       — А ты? — уже привычно спросил Ли, тепло улыбаясь в ответ на слова Джина и ощущая себя счастливым, как никогда. — Ты уже завтракал?       — Конечно, нет, — ответил Хван.       Это было само собой разумеющимся: он никогда не ел без Феликса. Джин завтракал с ним утром и ужинал вечером. Днём он к еде не притрагивался и заходил на кухню, только чтобы налить себе чашку воды или заварить чай, но то, что он не отказывался от еды, уже было неплохим знаком.       — Я ждал тебя, — продолжил Хёнджин. — Тебя это расстраивает?       — И да, и нет, — ответил Ли. — В какой-то степени я считаю это даже милым. То, что ты всегда ждёшь меня.       Пока это не приносило ущерба здоровью Хвана, Феликса всё устраивало. Ему было ради чего просыпаться по утрам, и было ради чего возвращаться вечерами домой. И дело было не столько в еде, приготовленной Джином, сколько в возможности разделить эту самую еду на двоих.       — С другой стороны, мне становится неловко от того, что тебе приходится всегда меня ждать. Как сегодня, когда я спал больше обычного.       Ли сел за стол не сразу. Сначала он налил Джину чай – в этот раз чёрный и с долькой лимона, потому что фруктовый они вчера так и не купили, а тот, что был, уже закончился. Он сделал это скорее по привычке и в благодарность за то, что Джин всё ещё готовил для него.       — Разве это плохо, когда есть, кого ждать? — тихо спросил Хван, и это был очень опасный вопрос.       Вопрос, который в любой момент мог столкнуть его за грань, вновь окунуть в давние воспоминания, дать понять, что то место, которое когда-то было домом, уже давно пустует, и там нет ничего, кроме теней, шепчущихся с ветром. А главное, этот вопрос мог поднять со дна сознания мысли, почему именно так произошло. Почему дом опустел и уличного художника больше никто не ждал в тех стенах.       — Не плохо, — помедлив, ответил Феликс.       Он обнял чашку, в которую для него Хёнджин налил чай, и ненадолго затих, глядя на то, как рябит подкрашенная вода, как она дымится, напоминая о том, что тепло, хранящееся в ней, ускользает так же быстро, как и магия этого утра.       — Я рад, что ты ждёшь меня, Хёнджин. Я теперь спешу с работы, потому что знаю, что ты будешь ждать меня на остановке. И в то же время иногда меня это злит. Злит, потому что бывает холодно и сыро. Бывает очень одиноко ждать кого-то. И мне становится неспокойно от осознания, что из-за меня ты можешь замёрзнуть, промокнуть, проголодаться и многое другое. В такие моменты мне кажется, что я эгоист, если позволяю тебе и дальше жертвовать своим временем и комфортом. Так же и с едой. Я бы не обиделся, если бы ты поел без меня, но настоял бы, чтобы после ты посидел со мной. Ты мог бы выпить чай, пока я доедаю приготовленный тобою завтрак, или просто поговорить со мной, или посидеть в тишине и порисовать. Главное, что рядом.       — Не волнуйся, — ответил Джин, качнув головой, и опустился рядом, чтобы мягко прикоснуться к ладони Феликса. — Я не выхожу на улицу без тёплой одежды и больше не голодаю. Даже лекарства, которые мне назначили, уже почти закончились. Я чувствую себя хорошо.       Свободной рукой Хёнджин потянулся к чаю, который для него заварил Феликс, и привычно провёл пальцами по растительному узору.       — Но сейчас осень, и темнеет очень рано. На набережной холодно и малолюдно. Ты возвращаешься домой в сумерках и на самом последнем автобусе, и рядом с тобой обычно никого нет. Я не смогу спокойно оставаться здесь, зная всё это. Я провожал тебя так долго...       Это было правдой. Хван провожал его уже давно. Пожалуй, с самого первого дня их знакомства. Он говорил с актёром театра, принимал еду, которую тот давал, провожал взглядом до остановки и наблюдал за ним до тех пор, пока тот не садился в автобус, и только после возвращался к своим картинам и чёрно-белому миру с грязной рекой. И не то чтобы этот город пестрел сводками криминальных новостей, но Джину всегда казалось, что за Феликсом кто-то следит или, скорее, наблюдает со стороны. Иногда он ощущал этот взгляд и на себе тоже. Впрочем, всё это могло быть всего лишь плодом его воображения. Но даже так Хван всё равно хотел и дальше встречать Ли на автобусной остановке и возвращать его домой, даже если раньше Феликс прекрасно справлялся с этой задачей и без него.       Поставив свою чашку, Ли взял Джина за руку, переплетая пальцы. Он поднёс их ладони к своим губам и, прикрыв глаза, прижался к руке Хвана. Ему нравилось так делать. Пальцы Джина были длинными и тонкими, музыкальными. Его кожа пахла сладкой выпечкой и немного моющим средством, и Феликс точно знал, что к вечеру всё изменится. К вечеру эти руки будут пахнуть размытой в воде акварелью и плотной бумагой, а ещё грифелем заточенного карандаша.       — Тогда мне ничего не остаётся, кроме как и дальше позволять тебе меня встречать.       Это была неправда. Ли мог попытаться настоять, завести спор о том, что он давно не ребёнок, и что всё это время как-то справлялся сам, но он знал, что это заденет Джина, вызовет в нём сопротивление и, быть может, оттолкнёт их друг от друга. Этого Феликс не хотел, и если для их общего спокойствия нужно было разрешить Хвану и дальше встречать его на автобусной остановке, он готов был это сделать.       — Но взамен, — открыв глаза, Ли перевёл взгляд на Джина, — не оставляй меня надолго в постели одного. Лучше разбуди, и я помогу тебе с завтраком. Или оставайся со мной до самого конца. Идёт?       — Хорошо, — кивнул Джин.       Это было тем, что он действительно мог пообещать. Будить Феликса он бы не стал, но оставаться рядом до тех пор, пока тот сам не захотел бы проснуться, был способен.       Хван улыбнулся, едва приподняв уголки губ, и, склонившись, прижался к запястью Феликса губами так же, как сделал это в больнице. Это был особенный жест, очень трепетный. Жест нежный и преданный тоже.       — Я сделаю так, как ты хочешь.       — Спасибо, — выдохнул Ли.       Ему нравились такие моменты: интимные, трепетные. От них кожа Феликса покрывалась предательскими мурашками, а в груди начинало колотиться сердце.       — Я буду благодарен, если ты меня ещё и поцелуешь, — прищурившись, он сам подался вперёд. Его забавляло, что о таком ему нужно было просить, и в то же время Феликсу это даже нравилось. — В губы, — уточнил он, ощутив, как дыхание Джина скользнуло по запястью.       Хван усмехнулся. Эту эмоцию на его лице Феликс увидел впервые. Она была яркой, немного лукавой и очень живой. Она говорила о художнике, как о личности в прошлом общительной, экстравертной и, возможно, даже немного нахальной, но сейчас всё это забылось или даже совсем исчезло под напором обстоятельств.       Джин приблизился к Феликсу и прижался губами к его губам. Он поцеловал Ли, как тот и просил, а после были блинчики и чёрный чай с лимоном. После был очередной дождливый день, на который они оба не обращали внимания, потому что в квартире на пятом этаже было очень тепло, и пахло свежими яблоками, и на белой бумаге расцветали тюльпаны нежно-розового оттенка, какими время от времени становились щёки Феликса.       Утро следующего дня было обычным. Ли снова нужно было на работу. Он просыпался по будильнику, шёл умываться и переодеваться, после завтракал с Джином и с ним же брёл на автобусную остановку, доезжал до городской набережной, а оттуда уже пешком добирался до театра. Вечером Ли спешил на последний автобус, точно зная, что Хёнджин будет ждать его на той самой остановке, что и всегда, чтобы вместе вернуться домой, поужинать и лечь спать.       В таком однообразном ритме они прожили пять дней. Пять дней, необременённых ничем, кроме необходимости расставаться на несколько часов. Сегодняшний день должен был стать таким же. Обычным, как выразился бы сам Феликс. Стабильным, как сказал бы его дедушка. Уже стоя на остановке перед тем, как сесть в автобус, Ли предупредил Джина о том, что сегодня должна будет приехать посылка с телефоном, который Феликс всё-таки заказал в интернете. Джин пообещал забрать. После обеда в дверь квартиры на пятом этаже действительно постучали, но вместо курьера почтовой службы на лестничной клетке стояла невысокая темноволосая девушка с миловидным лицом и большими голубыми глазами. Девушка с фотографии, которая раньше была на заставке телефона, принадлежащего Феликсу. Хван узнал её практически сразу. Он коротко поздоровался, и его голос был слегка хрипловатым. Какое-то время после ухода Ли Джин сидел над альбомом, но погода стояла паршивая, в комнате было совсем серо. Вставать и включать свет он не захотел, а после уснул под мерный шелест робота-пылесоса. Его разбудил звонок в дверь, и Хёнджин ещё не успел до конца проснуться.       — Феликса сейчас нет, — сказал он и попытался пригладить свои волосы. — Он будет только вечером.       Джин надеялся, что этого ответа будет достаточно и девушка уйдёт, но та стояла, подняв голову и глядя ему прямо в глаза. Пусть только на мгновение, но ей показалось, что она ошиблась дверью. Показалось, что в этом доме жило два Феликса, но слова этого парня развеяли все сомнения. Это была та самая дверь и та самая квартира тоже.       — Я подожду его внутри — с нажимом произнесла она.       Не спрашивая разрешения, девушка сделала шаг вперёд и, толкнув незнакомца, вошла внутрь. Не снимая своей обуви, она миновала маленький коридор и направилась в сторону комнаты, которая была и гостиной, и спальней одновременно. Она точно знала, где находился выключатель, и что по утрам Феликс всегда застилал свою постель, если он спал в ней один.       — Кто ты и что ты делаешь в квартире моего парня? — услышав позади себя шаги, она резко обернулась и едва не выплюнула эти слова.       — Я... здесь живу, — тихо ответил Джин, замирая в дверях.       Это был далеко не лучший ответ, но единственный вразумительный, который он мог сейчас дать. Хван не знал, кто он и что делает в этой квартире. Точнее он, естественно, помнил собственное имя и то, что Феликс сам привёл его сюда, но они никогда не говорили о том, на каких правах он тут находится и сколько в действительности пробудет. Не так давно Ли предложил просто жить тут и друг для друга, и прочее его не тревожило. По крайней мере, так было до этого визита, до необходимости как-то представить себя и до слов, уверенных и резких, которые эта девушка ему сказала. Она пришла к Феликсу и была здесь далеко не впервые. Они встречались, и Ли приглашал её в эту квартиру, и её фото действительно стояло на заставке его мобильного телефона. И, наверное, быть здесь она имела полное право.       Внутри что-то неприятно шевельнулось и сжалось. Джин поморщился и поправил футболку, которую не было нужды поправлять. Выглядел он вполне прилично, как и эта комната, как и квартира в целом. Только диван действительно не был сложен.       — Живёшь или трахаешься?! — не подбирая слов, спросила она, и её миловидное лицо исказила кривая пренебрежительная усмешка.       Феликс, которого она знала, ценил своё личное пространство. Феликс, с которым она встречалась ещё с университета, и который бросил её по смс, не любил гостей. Даже она сама никогда не задерживалась у него надолго, потому что Ли уставал. Уставал от её общества и тех вещей, которые она считала ценными. Впрочем, её это заботило мало. Эта квартира ей не нравилась. Она была слишком маленькой для неё и её вещей, которые она бы привезла с собой, если бы они наконец-то съехались. Она ненавидела эти вазоны и кучу никому не нужных растений, за которыми необходимо присматривать. Единственное, что ей здесь нравилось, это робот-пылесос: жестянка, которая делала ту работу, которую она бы в жизни не стала выполнять. И всё же, несмотря на это, Феликс был красивым и перспективным, и его родители вроде как неплохо зарабатывали. Они любили единственного сына, и если бы тот однажды захотел переехать, то, возможно, купили бы ему квартиру побольше. Ему и девушке, на которой тот в будущем мог бы жениться.       — Впрочем, можешь не отвечать. У Феликса всегда были странные вкусы. Ты же, кажется, тот бродяга с набережной? Я видела тебя. В приличной одежде ты выглядишь даже ничего. Поэтому он тебя захотел? Потому что за кусок хлеба ты можешь ему отсосать?       Она всё говорила, а Джин только стоял, смотрел на неё и сжимал пальцами край своей футболки. И, наверное, его молчание сейчас выглядело таким же жалким, как и он сам. Около пяти лет назад он был совершено другим. В то время, когда он жил полной жизнью, когда его не терзали никакие призраки прошлого и не завораживало бесконечное течение грязной реки, он бы нашёлся, что ответить. Хван бы сказал, что ей следует позаботиться о своём имидже, чтобы в будущем никто не променял её на тощего бродягу с набережной. Или он мог бы полюбопытствовать, какое количество булок зарабатывала она сама, когда оставалась на ночь в этой квартире. Это было бы плосковато и даже несколько низко – спорить о таком, но его бы это не смутило. Так было бы в прошлом, а сейчас... сейчас Хван был болен. Болен душевно. Его подсознание всё ещё отрицало, что он уже давно остался один. Он до сих пор говорил о брате, как о живом человеке, копил на игрушку и время от времени – пусть и редко, – замолкал, погружаясь в собственные мысли и свои мрачные картины. И когда Джин начинал нервничать или чего-то боялся, когда он оказывался в стрессовой ситуации, как это было там, в торговом центре, к нему всегда приходила головная боль. Она появлялась внезапно, била по вискам, ослепляла. Она заставляла морщиться и мешала дышать.       — Замолчи, — тихо попросил Хёнджин, привалившись плечом к дверному проёму, и сжал пальцами переносицу. — У нас ничего не было...       — Замолчать? Ничего не было? — повторила она, и в её голосе проскользнули издевательские нотки. — Если ничего не было, тогда почему ты всё ещё здесь?! Это не твоя квартира! И Феликсу ты неинтересен! Он просто актёр. Ему нужны были новые эмоции, вот и всё. Ты не больше, чем способ развлечься.       Несмотря на просьбу замолчать, она всё продолжала говорить. Её слова были громкими, и в какой-то момент к ним прибавился звон битого стекла. В порыве злости она смахнула со стола альбом и вазон с той самой луковицей тюльпана, которую по просьбе Хвана Феликс посадил у себя дома, и которую хотел сегодня вечером пересадить в другой, как ему казалось, более подходящий вазон.       За то время, которое Джин провёл в этой квартире, луковица уже проросла. Этот росток был слабым и ещё очень бледным, но живым. Он напоминал Хвану о том, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается. Что она может быть в совершенно ином месте, даже если он далеко от дома. Даже если никогда туда больше не вернётся. Но ему и ненужно было. Он забрал оттуда всё самое ценное. Всё, что посчитал необходимым. Здесь, в этой квартире, у него была новая жизнь, где не было места многим вещам из прошлого, включая его картины, написанные чёрной акварелью и уличной пылью. Хван с этим смирился и пытался не оборачиваться назад, и не ходить на набережную, и не искать знакомые лица в бесконечном потоке прохожих. Каждый день он смотрел на росток и знал, что однажды всё переменится. Этот цветок был его блёклой надеждой. Хёнджину казалось, что если однажды этот тюльпан зацветёт, то и он сможет. Сможет выжить, унять голоса в голове, перестанет считать центы и останется рядом с Феликсом. Он действительно в это верил. Верил ещё минуту назад. А после Хван увидел, как падает на пол вазон, как по ковру разлетаются глиняные черепки и как росток обламывается, оставаясь лежать среди рассыпавшейся земли. Джин смотрел на него немигающим взглядом, и его брови были болезненно сведены к переносице, и он больше не слышал ни едких слов, ни прочих звуков этой квартиры.       Сердце громко колотилось в груди, в ушах шумело, и звук битого стекла всё ещё звенел где-то глубоко в подсознании, превращаясь в визг резины на мокром асфальте, в грохот удара и крики. У Хвана перехватило дыхание. Ему показалось, что его окунули в ледяную воду. Она застилала глаза, лилась в рот, давила грудь. Джин пошатнулся, но устоял на ногах. Он оттолкнулся от стены и, не помня себя, направился прочь из квартиры. Хван ушёл в том, в чём был: без верхней одежды и в домашних тапочках. Он не забрал с собой ничего, включая драгоценный чехол от мольберта. Его пошатывало, и перед глазами плыло, и люди, которые проходили мимо, старались обходить его стороной.       Он шёл, не зная, что обещанный курьер всё же пришёл, и что посылку, которая предназначалась ему, забрала девушка, оставшаяся в квартире в ожидании Феликса. Девушка, которую Ли не ожидал увидеть, когда вернулся домой.       — Что ты… Что ты тут делаешь? — спросил Феликс, сталкиваясь с взглядом голубых глаз. — Где Джин?       — Что? В каком смысле, что я тут делаю? Мы же встречаемся, и…       Её голос оборвался на полуслове, когда Феликс сдёрнул её с места и прижал к стене, заставляя всхлипнуть скорее от неожиданности, чем от боли. Прежде она никогда не видела его таким. Его взгляд был тяжёлым, тёмным и пугающим. Феликс был зол. Хёнджин не встретил его после работы на автобусной остановке. Ли ждал его, опасаясь, что тот просто не рассчитал время и опоздал. Он даже пропустил свой последний автобус, и спустя полчаса, когда понял, что никто не придёт, вызвал такси, чтобы доехать домой. По лестнице на пятый этаж Феликс буквально взлетел. Он видел, что в окне его квартиры горел свет, только впервые это вызвало тревогу, природу которой Ли не мог объяснить даже самому себе. До этого самого момента.       — Отпусти... Отпусти, Феликс! Мне больно! — всхлипывала девушка. — Пожалуйста, Феликс!       — Где он? — повторил сквозь стиснутые зубы Ли, встряхнув свою бывшую за плечи.       — Я… я не знаю, — заикаясь, пролепетала она, ощущая, как больно щиплет в глазах из-за слёз и потёкшего макияжа. — Он ушёл. Ушёл ещё днём. Я, правда, не знаю, куда.       Она всё всхлипывала, не подозревая, что от возможной смерти её спасало только то, что Ли знал: если он сядет за убийство, то Хван снова останется совсем один.       — Феликс, пожалуйста... Давай поговорим. Мне жаль. Правда жаль.       — Заткнись!       Ли не хотел слушать. Его колотило от злости, смешанной с беспокойством, и назойливый голос шептал, что если он сейчас не поторопится, то будет поздно. Что Джин исчезнет, поглощённый болью, обидой и тенями этого города.       — Если я когда-нибудь снова тебя увижу, клянусь Богом, я тебя убью! — выволакивая свою бывшую из квартиры, выплюнул Ли.       Он отпустил её и, спешно закрыв дверь, поспешил вниз. Феликс не знал, куда ему идти и где искать Хёнджина. Он пытался вспомнить о тех местах, о которых тот говорил, собираясь начать с набережной, а после отправиться в дом, где Джин когда-то жил. Он нашёл его спустя практически три часа, что было гораздо дольше, чем Феликс планировал. Когда он добрался до набережной и обошёл все места, где появлялся уличный художник, то попытался снова вызвать такси. С машиной не складывалось. До заброшенного дома пешком было идти слишком долго. Такси нашлось, только когда Ли был уже на полпути от того места, где когда-то жила семья Хван. Когда он добрался до нужного дома, было уже около одиннадцати ночи. Тротуары были пустынными, окна двухэтажных коттеджей – слепыми, и только свет уличных фонарей казался живым и дарил какую-то призрачную надежду.       Феликс прошёл по аллее, где весной, вероятнее всего, расцветали тюльпаны, и толкнул незапертую дверь. Та поддалась с тихим протяжным скрипом. Ночью этот дом выглядел особенно жутковато. Так, словно здесь жили настоящие привидения. Ли пришлось освещать себе путь фонариком мобильного телефона. В комнате, где все стены были сплошь изрисованы краской, он нашёл Джина. Тот лежал в темноте на сыром матрасе, скрутившись в какой-то очень болезненной позе, и его дыхание было тяжёлым и хриплым.       — Хёнджин, — одними губами произнёс Феликс так, будто опасаясь, что тот окажется плодом его воображения, игрой больного разума и пережитком всех тех пугливых и тревожных мыслей, которые крутились в его голове до этой самой минуты.       Сейчас там был страх. Ли опустился на пол. Он поспешил снять с себя куртку, чтобы укрыть ею Джина в попытке согреть.       — Джин, ты меня слышишь? Джин? — уже громче позвал Феликс, протягивая руки, чтобы коснуться лица. — Посмотри на меня. Пожалуйста… Ты же обещал, что не уйдёшь. Что не бросишь меня.       Джин слышал голос, зовущий его по имени, но не понимал, кому он принадлежит. Голос звучал очень глухо, словно через толщу воды, и Хван не мог вспомнить ни лица человека, который пришёл в это место, ни тех эмоций, которые он в нём вызывал. Хёнджин пробыл здесь слишком долго, и к этой минуте не ощущал ни запаха этого дома, ни сырости, ни холода, ни даже жара собственного тела. Его голова всё ещё болела, он замёрз и находился в полусознательном состоянии. Он уже соскользнул за грань между реальностью и забытьем, окунулся в нечто холодное и тёмное и перестал бороться. И, пожалуй, только этот голос мешал ему уйти окончательно, чтобы больше не ощущать ни боли, ни тоски, ни разочарования.       — Цветок... цветок... умер, — прохрипел Хёнджин и, поморщившись, закашлялся.       — Цветок? — переспросил Ли, схватив телефон, который до это он положил на матрас, чтобы осветить хотя бы часть комнаты.       Он скользнул взглядом по пространству в поисках цветка, о котором Джин говорил. Феликс не видел разбитого горшка. Всё произошло слишком быстро, и дальше коридора он не успел пройти.       — Какой цветок, Хёнджин? — вернувшись, переспросил Ли.       Его руки подрагивали. Он старался говорить с Джином, чтобы тот не терял связь с реальностью. Чтобы тот и дальше говорил с ним, пока он набирал номер скорой помощи.       — Тюльпан, — выдохнул Хван, и его голос прозвучал ломко и очень тихо. — Мой тюльпан... Она... она убила его.       Он не двигался, не пытался завернуться в куртку или открыть глаза. По большей части, Джин уже был не здесь. Его сознание плыло, мысли не складывались, и о цветке он говорил только потому, что это было его последним ярким воспоминанием. Хван не помнил ни того, как покинул квартиру, ни того, как добрался до этого дома. Он не понимал, где находится, что с ним происходит, и с кем он говорит, но продолжал это делать, чтобы хотя бы тени этого места знали о том, что произошло.       Он не видел, как переменилось лицо Феликса, и не знал, как внутри Ли всё похолодело и свернулось от боли. Если бы он только знал, он бы, наверное, всё-таки не сдержался и убил её.       — Здесь есть ещё. Слышишь? Есть ещё, — произнёс Феликс, а после сорвался с места.       Он помнил, где в прошлый раз Хёнджин выкопал луковицу, и надеялся, что там ещё что-то сохранилось. Что-то выжило. Выскочив на улицу, Ли назвал адрес дома диспетчеру. Он вкратце обрисовал ситуацию, и когда на том конце провода стало тихо, снова включил фонарик. Ему не сразу удалось найти и выкопать луковицу, потому что под рукой не было никаких инструментов, кроме собственных рук. Его пальцы вгрызались в землю, грязь забивалась под ногти, причиняя боль, но Ли упрямо копал, для того чтобы вернуться к Джину.       — Посмотри, Хёнджин! Посмотри! — просил он, спешно вытирая руки о собственные джинсы, чтобы после показать Хвану луковицу. — Мы вырастим новый, Хёнджин! Вырастим, ты меня слышишь? Посмотри, пожалуйста. Вот она, луковица. Наш цветок. Я посажу его дома, и он расцветёт для нас.       Феликс говорил так торопливо и упорно, что в какой-то момент Джин всё-таки открыл глаза. Его взгляд был тусклым, расфокусированным. Феликс не был уверен, видит ли Хван хоть что-нибудь, но он заметил, как уголки его губ приподнялись в знакомой робкой и тёплой улыбке. Хёнджин протянул руку и дрожащими пальцами прикоснулся к луковице в кусках вязковатой земли.       — Когда расцветёт, — шепнул он, — то будет очень красивым, как... как на картине.       Это были последние слова, которые Джин сказал, его последняя улыбка и последний взгляд тоже. После его сознание померкло, и он окончательно провалился во тьму, и его рука безвольно упала на отсыревшие простыни.