Рисунки пылью

      Джин не слышал, как Феликс звал его по имени, и не видел, как за окном мигали проблесковые огни скорой помощи. Ли цеплялся за художника, даже когда его бессознательное тело грузили на носилки, а после и в машину. Джин попал в реанимационное отделение. Он горел, и стабилизировать его удалось только к двум часам ночи.       — Очнётся он или нет, зависит только от него, — сказал Феликсу врач, перед тем как покинуть палату.       Ли этого ответа было мало. Он хотел кричать и метаться, хотел молить врачей и всех богов, только бы эта ночь не стала последней, но даже знай он все молитвы, это вряд ли бы помогло. То, что забирало у него Хвана, было куда сильнее него и всех его слов.       — Лжец, — сжимая ладонь Хёнджина, всхлипнул Феликс. Он уже не плакал, но его глаза всё равно были воспалёнными. — Ты же обещал мне. Обещал, что всегда придёшь ко мне, что бы ни случилось. Почему луковица оказалась важнее меня?       Феликс злился. Он балансировал на тонкой грани между отчаянием, ненавистью, страхом и безразличием. Его пальцы всё ещё дрожали, одежда была грязной, и то, что его вообще впустили в эту палату, было своего рода чудом.       — Пожалуйста... не бросай меня. Если ты это сделаешь, я никогда тебя не прощу.       Феликс просил, но Хван ничего не слышал, ни на что не реагировал, и его показатели оставались низкими. Врачи оценивали его состояние, как стабильно тяжёлое. Почти пять лет жизни между улицей, продуваемой всеми ветрами, и сырым домом не пошли ему на пользу. Болезнь, отступившая не так давно, ослабила организм. Что хуже, Джин перестал бороться. Так сказал его лечащий врач на третий день после поступления, когда Феликс в очередной раз пришёл в больницу. Он ещё не называл пациента безнадёжным, но дал ясно понять, что Хван, возможно, уже никогда не очнётся, навсегда оставшись бродить где-то во тьме собственного сознания.       — Этот ребёнок пережил слишком много, — сказал седовласый мужчина, снимая очки-половинки, и посмотрел на дверь сожалеющим взглядом.       — Вы знаете его? — спросил Ли, и в его голосе не звучало ни интереса, ни опасения, ни какой-то предвзятости. В нём не было ничего, кроме бесцветной усталости и непонимания, как жить дальше, если Хёнджин не выберется. А в том, что тот не захочет этого делать, Феликс почему-то не сомневался. Он сам бы не захотел. — Если вы что-то знаете, — переведя взгляд на цветочный горшок с посаженной луковицей тюльпана, попросил он, — расскажите.       Мужчина вздохнул, окинул взглядом пустой коридор, освещённый холодным белым светом, сел на стул у самой стены и опустил взгляд на свои морщинистые руки.       — Знаю, да, — ответил он. — Мало кто в клинике не знает эту семью. Его мать работала здесь в отделении хирургии. Добрая была женщина, с золотыми руками. Оперировала такие случаи, за которые редко кто брался. А её сын, когда был помладше, часто здесь вился. Вообще не положено, но мы его всё равно пускали. А когда узнал, что у него будет брат, говорил об этом без остановки. Гордый такой был.       На губах пожилого врача появилась по-отцовски тёплая, но какая-то печальная улыбка.       — В ту осень, когда всё случилось, у его матери был отпуск. С мужем и младшим сыном летали куда-то. Вроде бы Джин встречал их в аэропорту, но на обратной дороге что-то там случилось. Что-то с машиной. Вроде, говорят, тормоза отказали. Занесло их, ну и прямо через ограждение.       Мужчина всплеснул руками, и было видно, как хмурятся его седые брови.       — Джина достали сразу. Он сам выплыл. На нём ни царапины не было. Отделался испугом и лёгким переохлаждением. Я сам его осматривал. А родители, конечно, не выжили. Говорят, выбраться не смогли. А его брата, семь лет тогда мальчику было, искали ещё около месяца. Джин тогда с набережной почти не уходил. Всё ждал новостей, а если их не было, то сам бродил вдоль берега. Всё надеялся найти живым. А когда обнаружили тело, то... — старик не договорил и вновь всплеснул руками. — Страшно, в общем, всё это было. С трудом успокоили. Выходили тут, насколько смогли, но то, что с ним стало... Да ты и сам всё видишь. В первые дни он вообще не говорил. Криком кричал. Приходилось на успокоительных держать. А потом замолчал, забылся и стал писать свои картины.       Мужчина замолчал, и Ли тоже не стремился продолжить этот разговор. Он забылся, а очнувшись, понял, что его губы сжаты слишком плотно, и костяшки пальцев уже побелели от напряжения.       — Простите, — поспешил он извиниться. — А родственники, друзья? У него ведь должен быть хоть кто-то. Кто-то, кто помог бы ему пережить всё это?       Ли спрашивал, ощущая, как в груди уже привычно сдавливает от боли, и как к горлу подкатывает ком. Статья, которую он читал в ту ночь, была сухой, лаконичной. Она высветляла случившееся, но не рассказывала о подробностях того дня.       — С родственниками я близко не знаком, — ответил врач, нервно потирая свои морщинистые пальцы. — Бабушка была, но скончалась через несколько дней после того, как нашли тело ребёнка. Сердце не выдержало. А друзья в первые дни приходили. И они, и медсёстры из тех, кто работал с его матерью. Джин всех впускал, но ни с кем не разговаривал. Только сидел и писал картины, а потом перебрался на набережную. Время от времени кто-нибудь его уводил, но он всегда возвращался назад.       Мужчина тяжело вздохнул и, упёршись руками в колени, поднялся на ноги. Он поправил свой белый халат и зацепился взглядом мутных глаз за цветочный горшок в руках Феликса. Вообще такие вещи в реанимацию приносить было нельзя, но мужчина ничего не сказал. Во всяком случае, ничего, что касалось бы этого странного подарка.       — Ты навести его. С тобой он хотя бы заговорил.       — И из-за меня оказался здесь, — тихо ответил Ли.       Он был уверен, что если бы прислушался к своей интуиции в тот день и остался дома, то ничего бы не произошло. Джин был бы здоров, и цветок, та маленькая луковица, тоже. Феликс помнил, как ему всё-таки пришлось вернуться домой, и как он, сидя на полу, собирал черепки разбитого горшка. Помнил, как стряхивал землю с альбома и мыл полы, после того как Бобби разнёс грязь по всей квартире в попытке убрать. В тот день Ли практически не спал, а после вернулся в больницу. Было достаточно поздно, но его всё равно пустили. С тех пор он покидал это место только трижды. В первый раз, чтобы собрать сумку со всем необходимым на тот случай, если ему разрешат остаться. Второй – когда встречался с режиссёром театра в попытке выбить себе отсрочку и новый больничный за свой счёт. У него ничего не вышло, и Феликсу пришлось уйти по собственному желанию, потому что он не представлял, как сможет играть в театре, пока Хёнджин лежал тут совсем один. Третий раз был сегодня. Ли ушёл, чтобы полить дома цветы и посадить ту самую луковицу, забранную из дома Джина.       Больше Феликс уходить не планировал.       — Скажите, — обратился он к врачу, — могу я быть с ним до самого конца тут, в палате? Каким бы этот конец ни был.       Мужчина с ответом не торопился. Он вновь надел на кончик носа свои очки-половинки и сквозь тонкие стёкла посмотрел на Феликса внимательным взглядом почти прозрачных глаз.       — Выгонять посетителей у нас полномочий нет, — в итоге произнёс он.       Мужчина о многом рассказал, но и о многом умолчал тоже. Физически Хван был в порядке. Почти. Люди от переохлаждения, конечно, умирали, но не в его случае. Он мог самостоятельно дышать и не нуждался в экстренной медицинской помощи, но и не приходил в себя. Хёнджин просто не хотел просыпаться. Это было ненаучно, но такие случаи всё равно время от времени происходили. Врач не стал говорить, что в таком состоянии тот может остаться как на сутки, так и на всю свою жизнь, спасаясь от мира реального где-то в подкорке своего подсознания. Не стал говорить, что он, Феликс, не сможет находиться здесь годами. Сказать подобное означало отнять последнюю надежду, а в таких ситуациях, как эта, кроме неё ничего другого уже не оставалось.       — Я понял. Спасибо, — коротко поблагодарил Ли.       Он собирался подняться на ноги и направиться к палате, но страх парализовал тело, заставляя медлить. Феликсу нужно было ещё немного времени наедине со своими мыслями, поэтому, когда мужчина ушёл, он всё ещё оставался неподвижным. Ли смотрел на вазон в своих руках и вслушивался в мерное гудение ламп над головой. Он слышал, как время от времени переговаривались медсёстры, сидящие на посту в конце коридора, и как загорался и гас торговый автомат, предлагающий газированные напитки. В какой-то момент звуков стало слишком много – монотонных, назойливых, бьющих по сознанию. Они призывали его встать и уйти прочь из этого места и города тоже. Сейчас кроме Джина Феликса уже больше ничего не держало, и он вполне мог позволить себе уехать, оставив после себя только вазон с непроросшим тюльпаном. Это было бы правильное решение, но Ли не мог так поступить, и дело было не только в чувстве вины, а в том, что он действительно влюбился в художника, рисующего пылью на городской набережной.       Не сразу, но ему всё же удалось в найти в себе силы, чтобы дойти до нужной палаты. Феликс не стал стучать, зная, что кроме Хвана там всё равно больше никого не было. Он вошёл, прикрыв за собой дверь, и, оставив вазон на прикроватной тумбочке, сел на край кровати.       — Я вернулся. Прости что так долго, — тихо произнёс Ли, сжав прохладную ладонь Хёнджина в своей руке.       — Знаешь, я скучаю по блинчикам, которые ты готовил для меня по утрам. У меня самого так не получается. Мне кажется, для этого нужен талант. У меня его нет. А может, у меня просто не было хорошего учителя и...       Феликс не знал, зачем говорил всё это. Наверное, чтобы не молчать и не оставаться один на один со своими страхами и звуками чужого сердцебиения на экране монитора.       Он говорил о всяких глупостях: о домашних делах и о Бобби, которого ему пришлось отмывать вместе с квартирой. Он говорил о цветах, о том, что скоро на одном из его кактусов расцветёт бутон. Что он, этот цветок, понравился бы Джину. Ли говорил ещё много чего, замолкая, когда безысходность брала верх, и он сам погружался в свои мысли так глубоко, что переставал контактировать с реальностью. Оживал Феликс, только когда приходил медперсонал. Тогда ему приходилось отходить от постели или помогать медсестре, когда нужно было перевернуть Джина или сделать какие-нибудь упражнения, чтобы сохранить правильное кровообращение в конечностях. Ли не противился этому и не уходил, несмотря на то, что видеть Хёнджина таким было эмоционально тяжело.       На третий день, когда тем для разговоров не осталось, Феликс начал читать книги. Он читал их вслух, чтобы Хван слышал его голос. За неделю Ли прочёл толстый приключенческий томик. Книга закончилась, и нужно было озаботиться поиском новой. Впрочем, особых проблем с этим не было. Он мог попросить какую-нибудь книгу у любого, кто сюда заходил, а таких людей было достаточно много: лечащий врач с очками-половинками на лице, похожем на сморщенный грецкий орех, медсёстры из отделения хирургии, врачи-анестезиологи и реаниматологи, которым когда-то довелось работать с матерью Джина. Все они смотрели на Феликса с сожалением, но и с какой-то надеждой тоже. Смотрели и надеялись, что, возможно, этот мальчик с тонким лицом и большими усталыми глазами сможет то, чего не смогли другие. Они приносили то, что Феликсу было нужно, а ещё еду. Кто-то домашнюю, кто-то из кафетерия, так что ему почти не приходилось тратиться.       Утром в начале новой недели Феликс всё-таки покинул палату. Ненадолго. Только чтобы спуститься вниз и выпить кофе. Он уже начал привыкать жить в больнице, многих сотрудников узнавал в лицо и ничего не ждал от этого дня, такого же пасмурного и мрачного, как и все остальные, но когда вернулся в палату, его встретил взгляд знакомых серых глаз. Взгляд тусклый, немного потерянный, но живой. Джин сидел на кровати, свесив вниз босые ноги, и крепко сжимал в руках вазон с тюльпановой луковицей.       Ли хотел броситься к нему и обнять, но опасался, что Хёнджин не узнает его. Что тот испугается, и это станет причиной нового приступа. Феликсу пришлось взять себя в руки. Он уже привычно тихо прикрыл за собою дверь и попытался улыбнуться так светло и мягко, насколько вообще был способен это сделать.       — Привет. Ты... помнишь меня? — тихо спросил Ли, подойдя ближе и опустившись перед Джином на одно колено. Он не стал прикасаться к нему, ощущая, как дрожат собственные пальцы, но поговорить с ним мог. — Хёнджин?       Тот ответил не сразу. Он медлительно наклонился, чтобы вернуть вазон обратно на тумбочку. Тело слушалось плохо, руки и ноги казались какими-то ватными, почти чужими, но у него получилось. После Джин выпрямился и сфокусировал взгляд на лице Феликса. Взгляд усталый, но, кажется, вполне осознанный.       — Сложно забыть человека с такими глазами, — тихо прошелестел он, ощущая, как сводит пересохшее горло, и, приподняв уголки губ в подобии улыбки, протянул к Феликсу руки. — Ликс, — коротко позвал Хван.       Губы Феликса дрогнули, и то, что должно было быть улыбкой, исказилось болью. Ли хотел держаться, но все чувства, которые он подавлял в себе всё это время, рвались наружу вместе с судорожным вздохом и объятиями. Крепкими и практически болезненными объятиями, которые, возможно, были сейчас противопоказаны Хёнджину.       — Джин... Хёнджин, — шептал Феликс, цепляясь за ткань чужой больничной рубашки.       Ли хотел разозлиться и рассказать о том, что ему пришлось пережить за эти дни, но вместо этого с его дрожащих губ срывались только слова благодарности за то, что тот вернулся к нему.       — Я боялся... боялся, что ты оставил меня одного.       — Феликс, — тихо выдохнул Джин и завалился на бок, утягивая Ли на кровать.       Он лежал, обнимал его обеими руками, прижимался губами ко лбу и не говорил о том, что действительно хотел уйти. Насовсем. Уйти, чтобы всё это наконец-то закончилось. Чтобы то, что в нём жило, перестало его мучить, а он сам прекратил мучить других. Феликса в частности. У него это почти получилось. Там, во тьме, он ничего не чувствовал, ни о чём не волновался, ни к чему не стремился. Там его не беспокоили никакие голоса подсознания, никакие игрушечные роботы, никакие проросшие луковицы тюльпанов, которые могли бы расцвести и без него. Там не было ни тревог, ни боли, ни памяти, ни даже времени – только бархатистая темнота, приятно давящая на веки, и голос. Голос Феликса, который не давал окончательно забыться. Хёнджин пытался его не слушать, но он звучал почти постоянно. Голос не отпускал его, удерживая на тонкой грани между реальностью и глубокой комой. И в какой-то момент Джин смирился с его присутствием, а после понял, кому именно он принадлежит. В тот день его показатели на мониторах начали расти вместе с шансом однажды очнуться.       — Я слышал тебя, — шепнул он. — Слышал, как ты читаешь. Прости, что заставил ждать так долго.       В действительности Хван не знал, сколько времени прошло, и не помнил, как именно здесь оказался, но ему казалось, что он долго слушал какую-то историю, поэтому предположил, что находится в этом месте не один день.       — Не прощу, — ответил Феликс, и это были не те слова, которые он должен был сказать Джину. Ему стоило снова улыбнуться, сказать о том, что они всё преодолеют вместе, и что больше никто не обидит Хвана, но страх всё ещё бродил рядом. Ли потерял многое, чтобы просто так смириться с тем, что Хёнджин хотел уйти, оставив его одного. — Тебе ещё долго придётся вымаливать у меня прощение, Хван Хёнджин, — продолжил он, приподнимаясь, чтобы посмотреть Джину прямо в глаза. — И, поверь, одних блинов будет мало. Я привяжу тебя к батарее и заставлю держать со мной связь двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Я больше не позволю тебе оказаться здесь.       Ли говорил, стараясь, чтобы его голос звучал строго и угрожающе. Он надеялся донести до Хёнджина то, что тот выбрал не того человека. Что он, Феликс, больше не отпустит его одного, даже если ради этого действительно придётся приковать Хвана к батарее.       — Хорошо, — так же тихо прошелестел Джин, всё ещё прикасаясь к Феликсу прохладными пальцами, ослабевшими за время, проведённое в этой кровати, а после его лицо помрачнело. Хван действительно не помнил, кто и как именно привёз его сюда, но он всё ещё хорошо помнил девушку в чёрном берете, которая пришла в квартиру Ли, испортила рисунки и разбила цветочный горшок. Он помнил всё, что она сказала, и то, как смотрела, тоже. — Только та девушка, — мрачно продолжил он, — вряд ли захочет, чтобы я приходил.       — Та девушка? — переспросил Ли, и его взгляд потяжелел. — Не беспокойся о ней. Она больше не придёт. Никогда.       Перехватив руку Хёнджина, Феликс поднёс её к своим губам и поцеловал. Он сделал это всё так же мягко, трепетно, будто ничего ценней этой руки в его жизни не было.       — Прости. Мне, правда, жаль, — прикрыв глаза, выдохнул он, прижимаясь щекой к раскрытой прохладной ладони. — Жаль, что я не встретился и не поговорил с ней, чтобы дать понять, что мы действительно больше не вместе. Я бросил её. Бросил по смс. Поэтому она пришла. Поэтому причинила тебе боль.       Хван тогда только коротко кивнул. Он очнулся не так давно. Ему трудно было говорить и формулировать мысли. События последнего дня, который он провёл в сознании, вспыхивали перед глазами отдельными фрагментами и гасли, заставляя хмуриться. Хотелось пить, но Джин не пытался встать или хотя бы попросить Ли подать ему воды. Он провёл языком по сухим губам и пошевелил большим пальцем, поглаживая Феликса по щеке. Это был незначительный жест, но хотя бы так Хван пытался его успокоить и дать понять, что всё ещё здесь. Сам Хёнджин так и не понял, рад ли этому, но если это было нужно Феликсу, если он сам был ему нужен, то готов был задержаться в этом мире ещё на какое-то время.       — Ты... поцелуешь меня? — тихо спросил художник.       Этот вопрос заставил Ли открыть глаза и как-то непонимающе посмотреть на Джина. В этой просьбе не было ничего противоестественного или странного, однако Феликс ожидал многого, но точно не этого. Обычно Хёнджин просил забрать его из больницы, но поцеловать... Поцеловать тот обычно не просил, в отличие от самого Феликса.       — Если ты этого хочешь, — кивнул Ли.       Он приподнялся ещё немного и нехотя отпустил руку Хвана для того, чтобы склониться к его лицу и кончиками пальцев очертить острые скулы.       — Знаешь... тебя сложно было брить, — невпопад произнёс он, ощущая лёгкое покалывание под подушечками пальцев.       Всё это время он заботился о Джине настолько, насколько вообще мог это делать. Он брил его лицо, расчёсывал волосы и даже чистил ему зубы или же пробовал это делать, поэтому сейчас от Хвана пахло не только лекарствами, но и мятой.       — Я люблю тебя, — шепнул он уже тише, кончиком влажного языка касаясь сухих губ Хёнджина, делая это на пробу, перед тем как прижаться к ним своими губами, аккуратно сминая.       Хёнджин ответил. В конечном итоге он сам об этом попросил, и тогда ещё никто из них не знал, что это будет их последний поцелуй. Во всяком случае, последний на много дождливых дней. Хван больше не терял сознание. Его осмотрели, пронаблюдали за состоянием до утра и выписали. Феликс смог увести его домой. Они провели вечер вместе и вместе уснули в одной постели, а после Джин начал меняться. Это был постепенный, но очень заметный процесс. С каждый днём он говорил всё реже и тише, пока не замолчал совсем. Он всё ещё узнавал Феликса, но большую часть времени его взгляд оставался каким-то потерянным или даже отстранённым. Мыслями уличный художник был где-то не здесь, не в этой квартире, и каждый день повторял одни и те же действия: готовил завтрак, после часами писал свои мрачные чёрно-белые картины, а потом возвращался на кухню, чтобы приготовить ужин. Иногда его удавалось отвлечь, выбить из этого круга, но надолго этого всё равно не хватало.       К концу октября Хёнджин начал рваться обратно на набережную. Он не кричал, не ломал вещи и не отталкивал Феликса от себя, когда тот останавливал его у двери. Но то, что он не мог уйти, оставляло на лице Джина какой-то мрачный серый след, и в итоге он начал подолгу замирать у окна и смотреть в том направлении, где протекала река. Отсюда её не было видно, но Феликс всё равно знал, куда именно тот смотрит. Он пытался говорить с Джином, но если тот о чём-то и заговаривал, то только об игрушечном роботе, которого так и не купил. Несмотря на зацикленность, Хёнджин всё ещё знал, где и с кем находится. И хотя бы это, если ничто другое, говорило о том, что где-то глубоко в собственном подсознании он действительно пытался бороться с собой, чтобы остаться с Феликсом и в реальности.       В той самой реальности, которая изматывала Ли. Тот больше не ходил на работу. Её у него просто не было. Сначала Феликс, конечно, пытался найти хоть какую-нибудь подработку: что-то вроде работы в кафе на неполный рабочий день или в вечернюю смену в магазине. Он мог бы работать, пока Джин спал, а после возвращаться домой, до того как тот проснётся, чтобы и дальше за ним присматривать. Ли думал об этом, не беря в расчёт, что без сна он бы продержался не так долго, как ему бы этого хотелось. Тогда Феликс ещё не знал, что будет так сложно. Что его некогда любимая квартира станет клеткой и для него самого. Клеткой, в которой он будет задыхаться от безысходности, плакать в ванной за закрытой дверью и возвращаться с натянутой улыбкой.       — Джин, — тихо позвал Феликс Хвана, стоящего у окна. — Поговори со мной, пожалуйста. — Иногда Ли просил Джина об этом. Это была тихая мольба и настоящий крик о помощи, разбивающийся о глухую стену, через которую он не мог пробиться. — Хёнджин...       На собственное имя тот всё ещё реагировал и, пусть и запоздало, но всегда оборачивался, отвлекаясь от созерцания. Правда, в последние дни Джин смотрел не столько вдаль, сколько вниз. Он ещё не тянулся открыть окно и не пытался забраться на подоконник, чтобы освободить Феликса от ноши, которая была для него слишком тяжёлой, но подобные мысли уже постепенно начали обретать форму.       Хёнджин обернулся на голос и встретился с взглядом глаз, которые больше не были тёплыми. В них угас какой-то внутренний свет, часто они были воспалёнными и влажными. Хван это замечал и сводил к переносице брови. Сейчас было так же. Он поморщился, и протянул к Феликсу руку, и опять заговорил об игрушке, которую так и не купил, а после замолчал на полуслове. В какой-то момент он обнял Ли и лбом прислонился к его плечу.       — Тебе не надо было меня забирать, — очень тихо прошептал Хван. — Не надо...       — Не говори так... Не говори...       Ли противоречил себе, произнося эти слова. Ещё несколько секунд назад он хотел, чтобы Джин с ним поговорил. О чём угодно, только бы в комнате было что-то, кроме гудения холодильника и шуршания Бобби, изредка выезжавшего со своей станции для того, чтобы убрать и без того чистый пол, который до этого уже успел вымыть Феликс в попытке хоть чем-нибудь занять себя и свои мысли.       — Ты нужен мне, Джин. Нужен, — не сдержавшись, Ли всхлипнул и судорожно втянул воздух. Он старался не плакать, кусая собственные губы, но внутри всё болело, рвалось и ломалось. — И ты говорил, что любишь меня. Почему ты просто не можешь остаться со мной? Почему ты всегда пытаешься уйти?       Феликс знал, что позже обязательно пожалеет обо всех сказанных словах. Обо всех тех вопросах, ответы на которые он знать не хотел, опасаясь, что это окончательно его доломает. Но сейчас ему было так больно, а слова срывались с искусанных губ раньше, чем Ли это осознавал.       Большую часть из них Джин слышал, но не понимал. Он не понимал их смысл и то, почему Феликс плачет. Моменты просветления у него случались всё реже и были очень короткими. Иногда они длились всего несколько секунд, а после выражение лица уличного художника вновь становилось либо мрачным, либо растерянным, как сейчас. Лечащий врач во время выписки предупредил Феликса, что осенью у Джина всегда случаются обострения, но слышать это и воочию наблюдать было вещами принципиально разными. Хван угасал, выгорал изнутри, а он, Ли, ничем не мог ему помочь. Или думал, что не может.       — Почему ты плачешь? — выдохнул Джин, и его голос прозвучал так, словно Феликс его ни о чём не спрашивал. Словно он сам ничего не говорил. — Я сделал что-то не так? — несмотря ни на что, его интонации в такие моменты всегда сочились искренним беспокойством, потому что, да, он любил Феликса, и его объятия стали крепче.       Он не видел, как лицо Ли исказилось от боли, и то, как тот приоткрыл губы в немом крике. Джин только услышал ещё один громкий всхлип, после которого, казалось бы, все звуки затихли.       Хватка Феликса ослабла, но он не убрал руки, потому что эти объятия могли больше не повториться. Однажды Джин мог просто забыть его, их встречи на набережной и первый робкий поцелуй. Он мог просто не вспомнить о том, о чём обещал, и Ли не мог его за это винить. Больше нет.       — Всё хорошо, — солгал он, и его голос прозвучал неправдоподобно низко и сипло. — Я просто... просто ударился об угол стола.       Ли замолчал, а Джин, склонившись, впервые поднял его на руки, осторожно подхватив под бёдра. Он отошёл от окна, у которого простоял несколько часов, и вместе с Феликсом сел на диван, где они всё ещё ночами спали вдвоём. Хван мягко прижался губами к его плечу и успокаивающе провёл ладонью по спине. Он жалел Феликса, веря в то, что ему действительно больно. Он вообще самозабвенно и искренне верил в то, что говорил Ли.       — Всё пройдёт, — повторял Хёнджин, и его руки по-прежнему скользили вдоль позвоночника. — Всё скоро пройдёт.       В такие моменты Феликсу не хотелось сопротивляться и напоминать о том, что он тоже парень. Он готов был сбить все углы в квартире, сломать себе руки и ноги, только если бы это вернуло ему Джина. Того самого Джина, которому нравится чай с кусочками фруктов и яблочный пирог. Джина, который лежал с ним на полу, учил его рисовать и так бережно относился к нему и его цветам.       — Болит, — пожаловался Феликс, не став уточнять, где именно, потому что на самом деле болело сердце, разбитое и перетёртое в порошок той реальностью, с которой он сам был не готов столкнуться. — Не отпускай меня, ладно? — попросил он без особой надежды, умащивая голову на чужом плече, но это всё же сработало.       Джин крепче сжал его в объятиях, но вместе с тем сделал это как-то осторожно, почти трепетно, потому что Феликсу было больно. Ли сам так сказал, а он не хотел ему навредить. Никогда. И даже та еда, которую Хван для него готовил, по-прежнему оставалась вкусной. И в моменты просветления и осознанности взгляд Джина всегда наполнялся какой-то глубинной болью. В такие моменты он начинал понимать, что мучает Феликса. Что это из-за него тот заперся в квартире, и тёмные бездонные глаза потускнели. А после Хван вновь терялся в собственном подсознании и становился абсолютно беззащитным перед событиями этого мира и перед Феликсом тоже.       — Я буду держать тебя столько, сколько захочешь...       Тогда Ли ничего ему не ответил. Он не попросил держать его вечно и не стал цепляться, когда ощутил, как напрягается тело Джина, как неосознанно тот ищет более удобное положение.       Больше в тот день они ни о чём не говорили. Феликс сидел на диване, наблюдая за Джином. За тем, как тот вновь возвращается к своим чёрно-белым картинам, игнорируя цветную акварель, а после, ближе к вечеру, уходит на кухню, чтобы приготовить ужин. Тогда Ли впервые отказался от еды. Аппетита у него не было, и он попросил Хвана оставить его порцию на потом.       — Мне нужно будет завтра ненадолго уйти, — уже лёжа с Джином на диване, произнёс Феликс. — Можешь пообещать мне, что останешься дома?       Он спрашивал, водя пальцами по чужому предплечью, очерчивая витиеватые вены, касаясь бледного запястья. Ли не рассчитывал на утвердительный ответ, но он всё равно пытался.       — Конечно, — ответил Джин.       Пообещать он действительно мог, выполнить это обещание – едва ли. И не потому, что не хотел это делать, а потому что он мог забыть об этом разговоре или помнить о нём, но оказаться слишком слабым перед тягой вновь очутиться на набережной, перед голосами, зовущими его к себе, перед неизбывным чувством вины. Хван так и не понял, что Феликс ушёл с работы. Точнее он вспоминал об этом в моменты просветления, но после вновь забывал, и всегда растерянно провожал его взглядом, когда Ли после завтрака вместо входной двери направлялся в ванную или обратно в комнату, которая была и спальней, и гостиной одновременно.       — Но разве я не должен тебя встретить?       — Нет, — Ли качнул головой, и его пальцы на мгновение замерли. — Я вернусь рано, поэтому провожать меня не надо. По дороге домой я куплю продукты, и мы вместе приготовим обед. Знаешь, я в интернете вычитал рецепт яблочного пирога. Может, у нас даже получится сделать такой же, какой был в кафе.       Пусть и всего на несколько минут, но Феликс позволил себе забыться. Он говорил так, будто всё у них было хорошо, и они, правда, могли приготовить что-нибудь вместе. Что-нибудь вкусное, вроде яблочного пирога.       — А ещё у нас закончился чай с фруктами. Я куплю пару пачек. — Ли говорил, и задорные нотки в его голосе постепенно угасали. — Может, ты хочешь чего-нибудь? Я мог бы купить это.       — Если у тебя будет время и если мне действительно нельзя выйти, купи, пожалуйста, игрушку. Трансформера, — попросил Джин, наблюдая за скольжением пальцев, которые в полумраке казались почти белыми, даже сероватыми. — У меня не хватает денег, — продолжил он, — но я могу занять у родителей. Там, в футляре, лежит карта. Ты можешь её взять.       После гибели всей семьи Хван получил неплохое наследство, не считая выплат от страховой компании. С этого счёта списывался ежемесячный взнос медицинского полиса, но сам Джин к этим деньгам не прикасался даже тогда, когда у него заканчивались акварели и от голода начинались рези в животе. Взять оттуда хотя бы цент для его подсознания означало признать, что он остался совершенно один. Тогда бы он не смог закрываться, не смог прятаться. И даже сейчас его воспалённое сознание подбросило ему неплохую идею того, как обойти рамки, установленные им же.       — Хорошо. Я куплю трансформера, — согласился Ли.       Купить игрушку для него не составляло труда хотя бы потому, что он и сам собирался это сделать, понимая, что так продолжаться больше просто не может. Он сам уже не справлялся. Для него эта игрушка была шансом на то, что если Джин получит желаемое, то тени прошлого отступят, и он вновь вернётся к нему. Ли правда так думал, не придавая особого значения словам о карте, считая их чем-то вырванным из воспоминаний Хёнджина.       — А сейчас... давай спать. Я устал.       Хван согласился. Впрочем, как и всегда. Он повернулся на бок, обнял Феликса и притянул к себе насколько близко, насколько мог. Закрыв глаза, Джин вдыхал его аромат. Запах травяного мыла и чая без сахара, запах лимонного моющего для пола и каких-то невзрачных цветов, запах солёных слёз и отчаяния на грани срыва.       — Спокойной ночи, Ликс, — шепнул он, понадеявшись, что хотя бы во сне Феликсу не будет так больно.       — Я люблю тебя, — отозвался Феликс, закрывая глаза.       Он уснул достаточно быстро. Этот день и все до него измотали, но даже так его сон не был спокойным и продолжительным. Ли проснулся спустя несколько часов и уже не смог уснуть, до самого утра занимая себя бесцельным блужданием по старой странице Хёнджина в социальной сети.