Рисунки пылью

      Утром после завтрака Ли ушёл, чтобы проветрить голову, немного собраться с мыслями, купить продуктов и робота, о котором говорил Джин. Всё это заняло не больше трёх часов, полчаса из которых Феликс потратил, сидя на автобусной остановке у дома и собираясь с силами, чтобы вернуться в свою квартиру на пятом этаже. В тот момент он впервые словил себя на мысли, что ему не хочется туда возвращаться. Что его некогда уютная крепость превратилась в развалины, холодные и неприветливые. Ли медлил, боясь, что Хёнджина просто не окажется дома. И то, что он всё-таки сдвинулся с места, было огромным и очень трудным шагом. Особенно в ситуации, когда расстояние сократилось практически вдвое, потому что лифт наконец-то починили.       — Я дома, — произнёс Феликс, удерживая в руках громоздкие пакеты.       Сначала квартира отозвалась тишиной, но после со стороны жилой комнаты донеслись тихие неспешные шаги. Джин никуда не ушёл. Всё это время он провёл у приоткрытого окна и в тяжких раздумьях о том, кто он, что он и зачем. Иногда ему мерещился голос Феликса, зовущий его по имени, иногда казалось, что он видит его фигуру среди редких прохожих там, внизу. Хван так и не понял, что эти ложные образы и звуки уберегали его от последнего шага за черту. Они возникали всякий раз, когда он тянулся к ручке в порыве открыть окно шире, отвлекали его и на несколько мгновений возвращали в ту реальность, где он любил Феликса и не мог его бросить. Не имел права.       — Феликс, — шумно выдохнул Джин в момент, когда понял, что тот настоящий, спешно подошёл к нему и крепко обнял за плечи.       Ли вздрогнул, выронив из рук пакеты, и те с глухим звуком упали на пол.       — Что-то случилось? — обеспокоенно спросил он, ощущая, как земля уходит из-под его ног. В голове пронеслось множество мыслей о том, что кто-то снова мог прийти сюда, в эту квартиру, и сказать Хёнджину что-то такое, что причинило бы ему боль, или что Бобби, убирая, мог задеть стол и уронить горшок с ещё не проклюнувшимся тюльпаном.       — Нет, — глухо отозвался Джин, — ничего...       Он не понимал до конца, почему именно так отреагировал на возвращение Феликса, но и не отпускал его тоже, вдыхая запахи уличной сырости, выхлопных газов и увядшей листвы, которая давно облетела.       — Ничего, — повторил Хван.       — Мог бы просто сказать, что соскучился, — попытался отшутиться Феликс, чтобы как-то снять напряжение и заставить точащее его беспокойство отступить. — Я дома, — добавил он и кое-как обнял Хёнджина в ответ. — Поможешь мне с продуктами?       — Да, хорошо, — отозвался Хван, но объятия разжать не торопился.       Он какое-то время ещё прижимал Феликса к себе, после отстранился, чтобы поднять пакеты и отнести их на кухню. Джин сам разложил продукты по полкам, сам включил чайник, чтобы заварить Ли свежий чай, а после, забрав последний бумажный пакет с логотипом магазина игрушек, поплёлся в комнату. Уже там, сидя на полу, Джин достал робота – точно такого же трансформера, какие стояли в детской спальне, которую он показывал Феликсу. Он поморщился и как-то благоговейно провёл пальцами по коробке. Это был первый год, когда Хван покупал игрушку не сам, и первый, когда он не смог скопить на неё достаточно денег.       — Почему ты не взял карту? — спросил Хёнджин, услышав шаги за спиной.       — Карту? — переспросил Феликс. Он нахмурился, пытаясь вспомнить, о какой карте шла речь, а после отрицательно покачал головой. — Прости, — начал Ли, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы не сказать о том, что он опасался, что карта – всего лишь вымысел. Что она существовала только в голове Джина, как и уверенность в том, что его брат всё ещё жив и скоро вернётся к нему. — Я забыл о ней. Да и я не знаю от неё пароля. Было как-то неловко спрашивать. Всё же это твоя карта.       Джин отложил игрушку в сторону и потянулся к старому деревянному футляру от того мольберта, который так и остался стоять в его спальне, заплесневелый и заляпанный краской. Карта действительно была – самая обычная, пластиковая и вложенная в самодельный тряпичный кармашек.       — 1735, — сказал Хёнджин, протянув её Феликсу. Первые две цифры были номером его дома, последние – номером автобуса, который отъезжал от набережной каждый день ровно в семь часов вечера. — Возьми, пусть будет у тебя. Ты... ты сможешь распорядиться ею лучше, чем я.       — Я...       Феликс хотел отказаться. Он считал, что не имеет права распоряжаться чужими деньгами, тем более делать это вместо Хёнджина. Ли практически произнёс это вслух, но в последний момент передумал, забирая из рук Джина карту.       — Я положу её в свой кошелёк. Если она понадобится тебе, просто возьми её оттуда. Хорошо?       Вытащив из кармана своих джинсов тот самый кожаный кошелёк, в котором хранил немного мелких купюр и счастливый автобусный билет, Феликс спрятал пластик. Он положил кошелёк на край стола и, подойдя к Хёнджину на шаг ближе, обнял его за талию.       — Я сделал то, о чём ты попросил. Сделаешь взамен то, о чём попрошу я? — спросил Ли и, увидев неуверенный кивок, мягко улыбнулся. — Поцелуешь меня? Ты давно этого не делал.       Джин приоткрыл губы, но так ничего и не сказал. Он не мог объяснить, почему именно этого не делал. Он с трудом вспоминал все предыдущие дни, которые были абсолютно одинаковыми, слившимися в цельный поток с перерывами на сон. И вид из окна этой квартиры тоже был неизменным, как и он сам, и все его мысли.       Хван подступил ближе.       — Хорошо, — шепнул он, склоняясь, чтобы коснуться губами сначала щеки Феликса в россыпи веснушек, которые ему так нравились, а после губ. Мягких и выразительных губ, на которых часто оставался чайный привкус.       Джин раскрыл их языком и опустил ладони на талию Феликса, притягивая его немного ближе, поглаживая сквозь ткань хлопковой футболки. Он целовал, как тот и просил, и Феликс был ему за это благодарен.       Последние дни больше напоминали Ли американские горки. Ему казалось, что он застрял на самой вершине, не в силах спуститься вниз. Это было неприятное чувство неизвестности перед грядущим. Чувство, которое делало этот поцелуй особенно значимым, а его, Феликса, жадным до чужого тепла. Он сминал губы Хёнджина требовательно и ладонями заскользил вверх по груди, к его шее, а потом к голове, пальцами зарываясь в тёмные пряди.       Джин ощущал всё его рвение, весь напор и какое-то отчаянное стремление стать ближе, практически втиснуться в его тело. Он отзывался, и его поцелуй становился всё глубже. Он обхватывал губы Феликса собственными, слегка оттягивал, прикусывал, и руки забрались под футболку Ли, прикасаясь к тёплой обнажённой коже. Джин очертил ладонями его тело, задирая ткань, останавливаясь на выпирающих острых лопатках, и его губы соскользнули к шее, целуя влажно и чувственно. Его дыхание сбилось, в висках шумела кровь, и в груди громко ухало сердце. И он сам был близок к тому, чтобы забыться на этом диване или даже на полу, но в какой-то момент Хван испугался этих мыслей и собственных желаний тоже. Желаний, на которые не имел права. Во всяком случае, сейчас.       Хватка его рук слегка ослабла, и губы, уже успевшие оставить на нежной коже бледные розоватые следы, сомкнулись.       — Не позволяй мне этого делать, — шепнул Джин. — Не позволяй так обращаться с тобой.       — Как так, Джин? — шумно выдохнув, спросил Феликс.       Он хотел этой близости, даже если она была бы неправильной, даже если было бы больно и после пришло чувство опустошённости. Ли готов был отдать Хёнджину всего себя, чтобы тот запомнил его губы, руки, бешено колотящееся сердце. Он был готов на многое, только бы не проводить очередной вечер в молчании, наблюдая за тем, как человек, которого он любил, медленно умирает, погружённый в свои мысли и картины прошлого.       — Разве плохо, если мы станем ещё ближе? — сбивчиво прошептал Феликс, соскальзывая ладонями к лицу Хвана, вынуждая того посмотреть в свои глаза. — Разве нам обоим не будет теплее?       — Теплее... — повторил Хёнджин и замер, не отводя взгляда от лица Феликса, успевшего покрыться знакомым лёгким румянцем.       Хван действительно хотел, чтобы ему стало теплее. Он мёрз так долго. Мёрз, когда поздней осенью писал свои чёрно-белые картины, сидя на набережной до тех пор, пока порывы хлещущего ветра не заставляли его уйти. Мёрз, засыпая в тёмной комнате на отсыревшем матрасе. Мёрз, блуждая по замусоренным закоулкам собственного сознания, и слишком долго оставался один. У него давно никого не было. Он уже давно не ощущал ни прикосновений горячих губ к телу, ни скольжения жадных рук по коже, влажной от пота. Давно не слышал стонов, когда удовольствие подбирается совсем близко, и звучания собственного имени, вырывающегося вместе с горячим дыханием. Джин давно забыл, каково это – быть с кем-то настолько близким, отдавать всего себя. Он хотел прикоснуться к Феликсу снова, прижать ближе, согреть. Он хотел любить его, быть с ним, но понятия не имел, как долго сможет оставаться собой.       Хёнджин отстранился и сделал шаг назад. И могло показаться, что он сейчас развернётся и уйдёт куда-нибудь на кухню или даже прочь из этой квартиры, но этого не случилось. Он подошёл к окну и задёрнул плотные шторы. В комнате воцарился серый полумрак. Бархатистый, почти интимный, он смешивался с тишиной, нарушаемой только шелестом тяжёлого дыхания. Когда Джин вернулся, он вновь попытался поймать взгляд Феликса и, глядя ему в глаза, потянул вверх футболку, обнажая бледную кожу. Хёнджин делал это медленно, осторожно. Он бросил ткань на пол, обнял Феликса, неспешно скользя пальцами вдоль позвоночника, и, склонившись, вновь прижался губами к шее.       Он ощутил как вздрогнул Ли, и как его кожа покрылась мурашками, несмотря на то, что в комнате было тепло. Тепло по-особенному.       — Я люблю тебя, Хёнджин, — повторил Феликс, закрывая глаза и откидывая голову назад, подставляясь под поцелуи.       Ли чувствовал, как возбуждение блуждает по его телу, как оно концентрируется внизу живота. Феликс хотел бы снять с себя одежду, чтобы прижаться кожей к коже, чтобы ощутить чужое возбуждение. Он практически сказал об этом вслух, но Джин прикусил его тонкую ключицу, срывая с губ вместо слов только низкий стон.       — Я твой, — шепнул Феликс, вновь обнимая лицо Джина ладонями, призывая его ненадолго оторваться, чтобы посмотреть в глаза. — Запомни это, Хёнджин. Я твой, — повторил он, опуская руки ниже, чтобы зацепиться за ткань чужой футболки и снять её так же, как это сделал Хван минуту назад.       Ли не дал Хёнджину вновь к себе прикоснуться, перехватывая его руки, чтобы отвести и усадить на диван. Он сам снял с себя джинсы и нижнее бельё, а после ненадолго скрылся за дверью ванной комнаты. Феликс искал в аптечке смазку, оставшуюся от его бывшей, а после, вернувшись к Хёнджину, опустился перед ним на колени.       — Я понятия не имею, что делаю, но я хочу, чтобы ты направил меня, сказал, если тебе не понравится. Или, напротив, если будет хорошо, — развязывая шнурок на мягких штанах, попросил Ли, потянув ткань вниз в желании освободить Джина и прикоснуться к его плоти пальцами, языком, губами.       Он делал это неумело, медленно, немного боязно, только слегка приоткрывая рот. Джин не торопил, ничего не требовал и не говорил. Он только наблюдал, глядя сверху вниз затуманенным взглядом, и мышцы его живота напрягались каждый раз, когда кончик влажного языка прикасался к чувствительной головке, и его дыхание стало тяжёлым и сбитым. В какой-то момент Хван протянул руку, чтобы убрать за ухо тёмные пряди, падающие Феликсу на лицо, и прикоснуться к его щеке. Он огладил её большим пальцем и, когда Ли поднял на него взгляд, потянул его на себя, обхватив подбородок. Несмотря на то, что всё это было волнующе и приятно, Джин не хотел, чтобы Феликс находился там, внизу, так далеко от него. Он подождал, пока Ли приблизится, обнял его обеими руками и мягко опустил на диван, нависая сверху. Так они могли быть близки. Так они могли прикасаться обнажённой кожей к коже, и их руки прикасались друг к другу, и губы вновь слились в поцелуе.       Джин целовал его неспешно, и Феликс не пытался это как-то изменить. В какой-то момент Ли даже подумал о том, что на сегодня им бы хватило простых поцелуев и этих немного развязных, но всё равно трепетных прикосновений. Он не хотел спешить и в какой-то степени даже боялся того, что может произойти, потому что он никогда не был с парнями. Обычно Феликс всегда резко реагировал на попытки других к нему подкатить или сравнить его с девушкой. Это была одна из причин, почему он возненавидел театр, и почему никогда не допускал мысли о том, что может быть с парнем. Всё изменилось полгода назад. Встреча с Хёнджином не сделала его иным, но она показала ему, что любовь с первого взгляда бывает. Даже если она такая неправильная, даже если между любовью и постелью один шаг. Возможно, ошибочный, но такой необходимый им обоим. Необходимый Ли, чтобы ощутить, что Джин всё ещё здесь, с ним. Что тот любит его и запомнит хотя бы изгибы его тела, чувственные губы и то, как хорошо им может быть вместе.       — Поцелуй. Поцелуй меня здесь ещё раз, — попросил Феликс, когда Джин снова соскользнул губами вниз к его шее.       Джин склонился ниже и поцеловал его в ключицу. По-настоящему. Почти в засос. Он обхватил губами тонкую кость и поцеловал так, как мог поцеловать самый сочный, самый желанный в мире рот, а после то же самое сделал с затвердевшим соском. Джин вбирал его в рот, обводил языком, прикусывал, заставляя бледную ареолу налиться цветом – розоватым, почти неприлично ярким. И в какой-то момент Хван ещё подумал о том, что ему стоило бы остановиться и отстраниться. Ему необязательно было уходить и оставлять Феликса одного. Они бы могли остаться здесь, на этом диване, лежать на чистых простынях, прижиматься друг к другу обнажёнными телами и целоваться до тех пор, пока не сведёт скулы. А после он услышал глухой стон, сорвавшийся с губ Феликса, и эта мысль угасла. Джин вновь поднял на него взгляд. Ему захотелось узнать, каково это – стать с ним единым. Каково будет там, в его теле? Что они ощутят, когда станут настолько близки, и как будет звучать голос Феликса в тот момент? А главное, сможет ли он сам запомнить этот вечер? Наверное, да. По крайней мере, Хёнджину бы этого очень хотелось.       Он очертил тело Феликса ладонями, задерживаясь на талии, и склонился, чтобы прижаться губами к пупку. Он обвёл впадинку языком, толкнулся внутрь, и ему понравилось, как мышцы живота дрогнули, как Ли изогнулся, подаваясь навстречу, и как его тонкие пальцы зарылись в волосы на его голове.       Феликс хотел быть у Джина первым, потому что тот сам будет таким у него, но понимал, что он ничего не знал об этой стороне жизни художника. О том, с кем и как тот проводил ночи, были ли они жаркими от укусов и шлепков или томными и ленивыми, как те редкие поцелуи, которыми они обменивались. Феликс мог бы спросить его об этом сейчас, но ему не хотелось всё портить и отвлекаться, поэтому он только сильнее прижал голову Хёнджина к своему животу, когда тот попытался соскользнуть ниже, и разжал пальцы, когда Хван снова толкнулся языком во впадинку пупка.       Джин сделал так ещё раз, а после опустился ниже. Он прижался губами к горячей головке, провёл по ней языком. Он ощутил вкус Феликса, тонкий, слегка горьковатый, и шумно выдохнул. Хёнджин любил его этими прикосновениями. Он целовал его бёдра и впалый живот. Целовал чувственно, последовательно, осторожно и, может, даже робко. Хван совсем не стыдился того, что сейчас происходило на диване в сумрачной комнате, освещённой только полосой серого света, пробивающегося под шторой, но иногда он замирал и вглядывался в лицо Феликса. Он наблюдал за его реакцией очень внимательно, подсознательно опасаясь сделать что-то не так, и его пальцы скользили по бледной коже. Они рисовали на теле невидимые узоры, и делали это настолько любовно, словно это тело было самым драгоценным холстом. Это тело должно было запомнить его. Запомнить его руки, и губы, и даже его запах. Феликс должен был.       — Я люблю тебя, — прошептал Джин, мягко сжимая лодыжку, чтобы положить ногу Феликса себе на плечо.       И, наверное, это было даже смущающе, но интимно и очень красиво. Хван закрыл глаза, и его губы смялись, оставив на колене след поцелуя, но когда он проникал влажными пальцами в тело Феликса, то смотрел в его лицо, не отводя взгляда. Хёнджин видел, как тот хмурился, и как кусал собственные губы.       То, что делал Джин, было странным и противоестественным, и Феликсу откровенно не нравилось. Вернее ему нравились поцелуи и ласка языком. Ему нравились слова любви, адресованные ему, и то, как Хван на него смотрел, но пальцы... Пальцы ощущались неправильно, странно и немного больно. В какой-то момент Феликсу показалось, что его собственное возбуждение спадёт, и что ему придётся либо попросить Джина остановиться, либо попытаться изобразить удовольствие и перетерпеть всё происходящее, но тот двинул пальцами снова, задевая внутри него что-то такое, что заставило Ли неосознанно дёрнуться и глухо застонать. Лицо залилось краской, и Феликс, тяжело дыша, перевёл какой-то растерянный немного мутный взгляд на Хёнджина.       — Сделай так снова, — попросил он, смущаясь реакции собственного тела.       — Вот так? — шепнул Джин, и его пальцы вновь двинулись лёгкой волной, и когда Феликс вновь дёрнулся, с губ Хвана сорвался вздох желания, облегчения и удовлетворения тоже.       Кажется, у него получалось. Кажется, он делал Феликсу хорошо. Во всяком случае, Хёнджин слышал его тихие стоны, ощущал, как тот сжимается и пульсирует вокруг его пальцев, как натягивается, а после расслабляется, и как проникать в него становится всё легче. Джин мог бы получить удовольствие даже так, просто лаская его и наблюдая за тем, как Ли реагирует, видя изгибы его тела и то, как чувственно раскрываются губы. Выразительные, они нравились ему и были особенными на вкус. Всё, что хоть как-то было связано с Феликсом, являлось особенным. Пусть и ненадолго, но Ли смог заставить его вновь увидеть цвета этого мира. Заставил снова взять в руки цветную акварель.       Джин ощутил, как от этого осознания в груди становится тепло. Этот жар рос, набирал силу и растекался по венам. Он заставил Хвана вновь прижаться губами к колену, а после опустить ногу Феликса и вновь склониться к нему. Хёнджин поцеловал его в губы, мягко раздвинув их языком, потёрся кончиком носа о щёку.       — Мы можем попробовать, — прошептал он, — но если будет плохо, я не стану... не стану тебя заставлять.       — Сначала будет плохо, — сбито ответил Феликс. Он был честен с Джином и с собой тоже, потому что даже пальцы художника, длинные и тонкие, были для него уже слишком. То, что Хёнджин сумел найти в нём нужную точку, ещё не говорило о том, что если они попробуют по-другому, то это тоже будет хорошо. Но Ли хотел попытаться.       — Но потом... Потом будет хорошо. Ты, главное, не останавливайся. Целуй меня, зови по имени. Будь со мной от начала и до конца и тогда... Тогда у нас всё получится.       Феликс не знал, получится ли на самом деле, но они оба уже были обнажены, между его ягодицами было влажно, и в висках шумела кровь. И Джин был преступно близко.       — Сделай это. Я... я доверяю тебе, Хёнджин.       Хван хотел ответить, что он не заслуживает. Не заслуживает ни Феликса, ни этой близости, ни находиться в этой квартире, ни даже тех горячих и жирных хот-догов, которые Ли для него покупал. Он всё ещё считал, что Феликсу не стоило к нему подходить, говорить с ним и проникаться его мрачными картинами, и спасать его тоже. Тогда всё сложилось бы иначе. Тогда он, Хёнджин, стал бы всего лишь воспоминанием этого города. Уличным художником, который пришёл из ниоткуда и исчез в один из холодных осенних дней, бросив на набережной свои картины. Тогда, возможно, Феликс был бы гораздо счастливее, не тратил свои сбережения и не плакал бы по ночам за закрытой дверью ванной комнаты. Хёнджин так думал в моменты, когда его сознание прояснялось, а после вновь уходил глубоко в свои однообразные бесформенные мысли, где было темно, холодно и пусто. Сейчас он балансировал на тонкой грани и держался за Феликса. Хван не стал ничего ему говорить и не стал решать за двоих тоже. Он прижался к нему ближе, и его рука скользнула меж их разгорячённых тел, и когда только толкнулся бёдрами, Джин ощутил, как натягивается и сопротивляется тело под ним. Он видел, как Феликс болезненно морщится, как заламываются его брови и закрываются глаза. Он слышал, как его шумное дыхание превращается в прерывистое и смешивается с судорожным всхлипом, и ощущал, как дрожат пальцы, впивающиеся в его плечо. Хван делал всё медленно, очень осторожно. Пока входил, он всё звал Феликса по имени, как тот и просил.       — Ликс, — шептал Джин, оставляя мимолётные поцелуи на его лице и шее. — Ликс...       Он прикоснулся к его щеке, аккуратно убирая за ухо прядь непослушных волос, и вновь потёрся кончиком носа, не замечая, как хрипнет собственный голос, а после накрыл губы поцелуем, чтобы выпить стон в момент, когда вжался пахом в ягодицы.       — Всё... — прошептал Джин, — уже всё...       Хёнджин надеялся, что Ли его простит. Что эти слёзы, затерявшиеся в волосах на висках, скоро высохнут, и что Феликс в моменте не оттолкнёт его. А он, Ли, на самом деле мечтал, чтобы Хван снова задел в нём ту самую заветную точку, пробирающую тело удовольствием. Может, тогда чувство натянутости и заполненности, боли и неправильности отступило бы, и он смог бы отдаться Джину полностью.       — Всё хорошо, — соврал Феликс, обхватывая ладонями лицо Джина.       Он сам прижался губами к родинке под его левым глазом, после соскользнул к острой скуле и линии подбородка. Ли нарочно игнорировал губы Хёнджина, потому что ему нравилось ощущать его горячее дыхание на своей коже. Это отвлекало от пульсирующей боли внизу, от желания соскользнуть и вернуться к ласкам пальцами. Потому что пальцы не причиняли боли. Они ласкали его лёгкой волной, даря наслаждение.       — Я люблю тебя, — выдохнул Феликс, обнимая Джина, цепляясь пальцами за его острые лопатки. — Дай… дай мне привыкнуть к тебе, — тише попросил он, потираясь кончиком носа о его щёку и подбородок, ластясь, выпрашивая для себя ещё немного ласки и любви.       Джин откликался. Он не двигался, не пытался толкнуться ещё раз и ни на что не жаловался, несмотря на то, что Феликс сжимал его слишком сильно. Хван ловил движения его губ, покрывал рассеянными поцелуями раскрасневшиеся влажные щёки, мягкие губы и нежную шею. Он выпивал слёзы из его глаз, осторожно прикасаясь губами к векам, и те были солёными на вкус. И его руки скользили по телу Феликса в попытке успокоить и расслабить.       — Прости, Ликс, — шептал Джин. — Прости меня. До тебя... до тебя у меня никого не было. Не было так...       В прошлом у Хвана были друзья. Было пиво и дешёвенькие фруктовые вина на заднем сидении автомобиля, была музыка, были громкие вечеринки допоздна и первая влюблённость, и первая близость, и мимолётные отношения тоже. Но так... так у него не было никогда.       — У меня... у меня тоже, — сбито ответил Ли, ощущая, как по телу пробегает дрожь.       Она была приятной и волнительной, потому что они оба были друг у друга первыми. Вот так, в таком положении. Это осознание заставило Феликса улыбнуться немного смущённо, но абсолютно счастливо, потому что, несмотря на дискомфорт, сейчас Джин был с ним. Его Джин, а не тень, рисующая на городской набережной свои удивительные, но мрачные картины.       — Ты мой первый, Хёнджин, — облизав исцелованные губы, Ли сделал глубокий вдох и медленный выдох, пытаясь расслабиться.       Он развёл ноги шире и, соскользнув ладонями вниз, к ягодицам Хвана, сам двинулся лёгкой волной под ним, едва заметно вздрагивая, пытаясь понять, смогут ли они продолжить или всё же стоит остановиться.       — Ты можешь. Попробуй. Попробуй двинуться.       Джин послушался. Он сделал это осторожно и так робко, словно это была его первая в жизни близость. И пусть это отличалось от правды, но он так боялся навредить Феликсу и настолько не желал причинить боли большей, чем уже было, что опасался и медлил. Его движения были плавными, постепенными, неглубокими. Он всматривался в лицо Феликса, ловил каждую его эмоцию и вздох. Хёнджин вновь звал его по имени и говорил, что любит. Говорил, пока мог это сделать, понимая, что эти воспоминания могли быть такими же недолговечными, как рассветная дымка над грязной рекой, как последний луч солнца перед закатом, как пыль на его драгоценных холстах.       — Люблю, — повторил уличный художник, поднося ладони Феликса к губам.       Он поцеловал тонкую кожу на запястье, а после мягко вобрал в рот аккуратные тёплые пальцы. И было в этом жесте что-то такое, что приковывало взгляд Ли. Он шумно сглотнул и попытался пошевелить пальцами, прикасаясь к языку. Во рту Джина было горячо и влажно, наверное, так же было и внутри него самого. По крайней мере ему хотелось в это верить. В это и в то, что скоро станет хорошо не только от слов художника и от его поцелуев и ласк, но и от проникновения.       — Джин, — прошептал Ли, толкнувшись пальцами немного глубже.       Он видел, как тени ложились на лицо Джина, как черты его лица заострялись, как мир превращался в чёрно-белый, как картины художника. Это пугало и завораживало. Это вызывало противоречия, которые затмила искра удовольствия, когда Хван приподнялся и немного изменил угол проникновения, заставляя тело Феликса дёрнуться так, как тогда, когда его ласкали тонкие пальцы.       — Хёнджин, — едва не задохнувшись стоном, Ли вцепился в простыню. — Ещё раз. Там было хорошо.       Джин двинул бёдрами ещё раз, после ещё и ещё. Он нашёл правильный угол и нужный ритм. Такой, который подходил Феликсу, который доставлял ему удовольствие. Хван видел, как с красивого лица уходит болезненное выражение, как оно сменяется чем-то очень похожим на восторг, и губы раскрываются, выпуская стоны, сплетающиеся со звучанием его собственного имени. Ему нравилось то, как Феликс зовёт его, как прогибается ему навстречу.       — Обними меня, — выдохнул Джин. — Держись за меня.       Хёнджин просил, но Ли словно его не слышал. Точнее он слышал, как с чужих губ срываются слова, но плохо осознавал их значение. Он обнял Джина скорее инстинктивно, теряясь в нарастающем удовольствии. Феликс цеплялся в плечи Хвана, за его спину и острые лопатки. Он хаотично скользил ладонями по его спине в момент, когда становилось особенно хорошо, и замирал, уткнувшись носом в шею художника, когда удовольствие становилось практически болезненным, оглушающим.       Ли хотел, чтобы было романтично. Чтобы они как в кино достигли пика вместе, но всё происходящее было для них обоих чем-то новым, неизведанным. В какой-то момент Феликс просто перестал себя контролировать, его тело задрожало, мышцы начали сокращаться, и Ли, низко простонав, кончил, не продержавшись и десяти минут. Он весь содрогался, и продолжал цепляться за плечи Джина, и сжимал его в себе так сильно, что его желание всё равно сбылось, пусть и не совсем так, как Феликс себе представлял. Хван не сдержался. В порыве он сжал бедро Ли крепче, ещё раз толкнулся навстречу его телу и излился с тихим протяжным стоном, а после замер. Тяжело дыша, Джин склонился и упёрся лбом в его плечо. Он ощущал, как Феликс всё ещё держится за него, как горит собственное тело и как неприятно липнут ко лбу взмокшие волосы. Это была недолгая близость. Первое робкое занятие любовью, чувственное и по-особенному ценное. И Хван надеялся, что Феликс его не забудет или хотя бы не пожалеет об этом и о том, что вообще впустил его в свою жизнь.       Джин не знал, что на самом деле даже в моменты отчаяния Феликс не жалел. Он злился и медленно сходил с ума, но не жалел о том, что шесть месяцев назад влюбился в художника с городской набережной. Это чувство, разливающееся у него в груди, трепещущее в животе, делало Феликса живым. Оно заставляло его дышать и в то же время убивало. Безысходность и собственное бессилие причиняли боль, но сейчас... Сейчас Феликс не чувствовал ничего, кроме усталости и жара чужого тела. Ли ещё до конца не осознал, что только что произошло, но пока этого не случилось, он наслаждался отголосками оргазма.       — Спасибо, что остался со мной.       

***

      — Тебе было... тепло? — спросил Джин, когда они уже лежали и смотрели на потолок в грязных разводах теней, прикасаясь друг к другу только кончиками пальцев. — Тепло со мной?       Это был странный вопрос: обычно после секса звучали другие, – но когда они только затеяли всё это, когда стояли у окна и целовались, путаясь пальцами в волосах, Феликс произнёс именно эту фразу. Он так хотел, чтобы они стали ближе, чтобы им обоим было тепло. Джину до сих пор было.       —Да,— коротко ответил Ли.       Феликсу было, что сказать, и в любое другое время и при других обстоятельствах он бы пошутил о том, что ему было тепло и очень влажно. Что он всё ещё чувствует, как время от времени вздрагивает его тело, и как там, внизу живота, всё пульсирует и немного саднит. Но сказанное могло бы разрушить идиллию этой только загорающейся ночи, поэтому Феликс лишь вздохнул и аккуратно перевернулся на бок, укладывая голову на грудь Джина, вслушиваясь в биение его сердца.       — Мне было тепло, потому что ты был со мной. Потому что целовал меня и обнимал. Потому что звал меня по имени и откликался, когда я звал тебя в ответ. Эта близость... Она многое для меня значит, Хёнджин. И дело не в сексе, а в том, что это был именно ты. Я доверяю тебе и люблю тебя. Люблю, Джин.       — Я знаю, — ответил Хван, обнимая Феликса в попытке сохранить тепло, которое ещё блуждало в теле, и рассеянно поглаживая по плечу.       Конечно, Ли любил его. Джин это знал. Иначе зачем бы ему было забирать его с набережной и приводить в свой дом, зачем было сутками сидеть с ним в больнице и пытаться спасти ему жизнь, зачем было терпеть, и покупать цветные краски, и искать точно такого же робота, который стоял на полке в детской спальне. Сам он тоже любил. Любил своей больной несмелой любовью, несмотря на убеждение, что давно не был способен на какие-либо светлые чувства. Хван давно забыл вкус этой жизни, но с Феликсом... с Феликсом он ощущал, что всё ещё дышит. Во всяком случае, ощущал в те моменты, когда становился собой.       — Мой Ликс, — выдохнул Хёнджин и мягко прижался губами ко лбу.       — Твой,— тихо отозвался тот и затих, не зная, чего ожидать дальше.       Ли хотел бы остаться в этом дне и в этом моменте, когда Джин ещё помнил, кто он и что для него значит. Им было хорошо вместе жалкие минуты назад и хорошо сейчас, пока они ещё могли называть друг друга по имени.       — Идём в душ, — попросил Феликс, и когда Хван коротко кивнул, он первым нехотя поднялся на ноги и, протянув художнику руку, увлёк его в сторону ванной комнаты.       В эту ночь они больше не были настолько близки, но им это было и не нужно. На чистых простынях в объятиях друг друга Ли наслаждался чужим теплом. Он до последнего старался не уснуть, вслушиваясь в мерное дыхание Хёнджина, но ближе к утру всё же сдался, закрывая глаза.