moonbeam

Сначала они занимаются детьми — Амарантайн и Наф, водруженные на край одного из чистых верстаков Виктора, сидят бок о бок, свесив ноги и едва касаясь друг друга кончиками пальцев. Виктор и Джейс так плавно двигаются вокруг, очищая и перевязывая раны и вытирая оставшиеся слезы, словно они — не что иное, как продолжение друг друга, одна душа, разделенная на два тела, все еще помнящая, каково это — чувствовать себя целым. Джейс расчесывает волосы Амарантайн, распутывая пальцами все маленькие колтуны, а Виктор измеряет поврежденные пальцы Нафа. Потом они укладывают их спать, свернувшись калачиком под кучей одеял на потрепанном диване Нафа, головы рядом с ногами друг друга, бездействующая тень недоделанного Блицкранка нависает над ними из угла, охраняя. Наф уже давно спит, храпя и пуская слюни на подушку, а Амарантайн еще несколько минут неловко ворочается, и Джейс нервно опускается на колени рядом с ней, проводя пальцами по ее руке, пытаясь успокоить. Она уже много лет не спала с включенным светом, но тихим голосом просит Джейса не гасить маленький светильник, стоящий на соседнем журнальном столике, и Джейс обещает ей, что, конечно, не погасит, что будет проверять его всю ночь до самого утра, чтобы убедиться, что он никогда не погаснет. Только тогда она переворачивается на спину, прижимаясь щекой к пугающе костлявым лодыжкам Нафа, и поддается изнеможению. Джейс на всякий случай задерживается еще на несколько минут, ужасно боясь, что если он отвернется, если даже моргнет, она снова исчезнет. Когда ему наконец удается отстраниться, он застает Виктора сгорбившимся за письменным столом, возящимся с карандашом над блокнотом. Входная дверь наглухо заперта, цепи закреплены, сигнализация включена, но Джейс все равно не может удержаться от того, чтобы не подойти и не проверить засовы. Он не находит изъянов в паранойе Виктора. Он уже мастерит чертежи, чтобы аугментировать пальцы Нафа металлическими протезами, как у большинства его собственных конечностей. Линии пугающе чисты и точны для первого проекта, отмечает Джейс, присаживаясь рядом с Виктором на стул, но у него явно было много времени для тренировок. Планы великолепны — снаружи сплав серебристого цвета, непритязательный и чистый, похожий на аугменты самого Виктора, а внутри, боги, провода, достаточно маленькие, чтобы имитировать кровеносные сосуды, чтобы имитировать нервы. Ему кажется, что он не должен смотреть на это, но Виктор не делает никаких попыток оттолкнуть его, скрыть от него бумагу, и он успокаивается, чувствуя безопасный, мягкий комфорт от того, что сидит и смотрит, как Виктор работает, погружаясь в транс под успокаивающий звук графита по бумаге. Это напоминает ему о пребывании в его лаборатории — в их лаборатории. Даже спустя столько времени она все еще принадлежит им. — Спасибо. — За что? — Виктор поднимает взгляд от бумаги, его глаза все еще слегка красные от слез, переносица и верхняя часть щек покраснели. Его маска лежит на столе рядом с ним, немного помятая и потертая, но все еще вполне пригодная для носки, и все же он не тянется к ней. Его пальцы не дергаются. Он даже не смотрит на нее, не бросает ни единого взгляда. Вместо этого он просто выжидательно глядит на Джейса, слегка склонив голову набок, пассивно ожидая ответа. — За… ну, знаешь, — бормочет Джейс, жестом показывая на удивительно малое количество пустого пространства между ними, а затем позади них, на дверной проем, ведущий в комнату, где крепко спят дети. — За то, что сегодня ты помог мне найти Амарантайн. Не думаю, что я бы справился в одиночку. Виктор усмехается. — Ты бы точно не справился в одиночку. Виктор отворачивается, продолжая выводить четкую линию на своем рисунке — изгиб плоти, соединяющий большой и указательный пальцы. Карандаш он держит крепко, до белых костяшек. — Ты прав, — усмехается Джейс, почесывая затылок, и, прежде чем он успевает хорошенько подумать о возможных последствиях, тянется к Виктору и берет его руку в свою. Карандаш со стуком падает на пол. — Вот почему я говорю тебе спасибо. — Это… это не было обременительным, — запинается Виктор и вдруг не может решить, куда смотреть, его глаза нервно мечутся туда-сюда между бумагой, лицом Джейса и их переплетенными руками. — Я бы никогда не стал желать зла Амарантайн. Даже если бы тебя там не было, я бы не оставил ее там одну. — Я знаю, — улыбается Джейс, кивает, и в этой улыбке столько обнаженного благоговения, столько обожания, что на мгновение Виктор убеждается, что собирается сделать то, чего не делал уже очень давно, то, что, как ему казалось, он исключил из своих возможностей, когда начал аугментацию. Виктор поднимает трясущуюся руку ко рту, крепко зажимает его, и улыбка Джейса почему-то становится еще шире. Его сейчас стошнит. Зрение плывет. Под броней — которую он почему-то до сих пор носит — он чувствует, как кожа становится горячей, а в ухе раздается глухой гул, свидетельствующий о том, что что-то пошло не так в одной из внутренних систем. Вентиляционные отверстия хлопают, выпуская пар. Все шестеренки внутри него словно застыли, провода натянулись, электричество беспорядочно искрит. Джейс сжимает его руку, и Виктор слишком хорошо чувствует, как перекатываются кости под тонким барьером кожи, уверен, что ощущает каждую мышцу, каждый кусочек ткани, прижимающийся друг к другу, переплетенный с беспорядочными пучками нервов и пережатых кровеносных сосудов. Обе ноги аугментированы, потому что он хотел ходить без посторонней помощи и без боли — почему же ему понадобилась одна из рук? Более того, почему он не отнял их обе? Почему оставил пальцы, тонкие, с плотно прилегающей к кости плотью, обкусанными до крови ногтями, голубыми и сиреневыми венами, слишком близко расположенными к поверхности на тыльной стороне руки и ведущими вниз к запястью, которое хрустит и постоянно рискует сломаться? Джейс поднимает руку вверх, вверх, вверх, пока она вдруг не оказывается перед его ртом, и призрачное дыхание поднимает тонкие волоски, по коже бегут мурашки. Джейс смотрит на Виктора сквозь ресницы, выражение его лица волнующее и странное, почти пьяное. Бывали вечера, целую жизнь назад, когда Джейс возвращался с приемов Совета, на которых Виктор не хотел присутствовать, его дыхание отдавало алкоголем, и он оказывался рядом с Виктором, делая вид, что просматривает работу, которая была завершена в его отсутствие, и у него появлялось такое же выражение лица, словно он боролся за контроль с собственными чувствами. Джейс наклоняется ближе. Его глаза полузакрыты. Его губы касаются костяшек пальцев Виктора, но прежде чем он успевает по-настоящему запечатлеть поцелуй, Виктор отстраняется. Джейс отшатывается назад, словно его ударили, словно он только что проснулся от кошмара, и стеклянный блеск в его глазах исчезает. На одной из костяшек Виктора остался блестящий след от слюны. — Защитник, что… что на тебя нашло? Джейс откидывается в кресле, проводит рукой по лицу и стонет. — Я устал, Вик, — вздыхает он, и да, конечно, это вполне логично: Джейс всегда имел привычку делать глупости, когда был лишен сна. Это не первый раз, когда Виктора хватают за руки или обнимают. Джейсу всегда нравилось прикасаться, его запреты ослабевали, когда он выпивал или бодрствовал больше двух дней подряд. Поначалу это было предметом их разногласий, но в конце концов Виктор смирился, позволил усталым, ленивым рукам Джейса блуждать по нему, когда они тянулись к нему, и изо всех сил старался не думать об этом, когда они в конце концов расходились по домам. — Тогда отдыхай, — сглатывает Виктор. — Моя спальня наверху, — там полный бардак. Простыни на кровати грязные, пол — сплошная мина, и он уверен, что его трость вытащена из тайника и лежит в углу, где он переживал один из своих моментов несколько недель назад, но все это не имеет значения. — Я подежурю, — когда Джейс не двигается с места, Виктор протягивает руку и очень нежно похлопывает его по плечу раз, два, стараясь не обращать внимания на то, как он склоняется в ответ на прикосновение и тянется за ним, когда он отстраняется. — Дети будут в безопасности. — Нет, нет, не так, — говорит Джейс, и он напряжен, как натянутая пружина, словно в любую минуту может вскочить со своего места и начать расхаживать. Джейсу всегда нравилось двигаться. Виктора немного нервирует то, что он этого не делает. — Устал от… сражений, я полагаю… от нас, сражающихся. — О. И Джейс сползает со стула, затем — на колени. Виктор раздвигает собственные, чтобы освободить ему место, — реакция столь же естественна, как дыхание, — и Джейс вжимается в пространство, идеально вписываясь в него. Когда он протягивает руки вверх, чтобы провести ими по броне Виктора, по его бедрам, бокам, груди, Виктор наклоняется к нему, очарованный, не контролирующий себя. Джейс тоже выглядит одуревшим после полученного разрешения, его грудь вздымается от неровного дыхания, глаза расфокусированы, язык нервно проводит по пересохшим губам, пока он изучает Виктора пальцами. — Сегодня вечером, Ви, — выдыхает он и, сам того не осознавая, приподнимается, оказываясь достаточно близко к лицу Виктора, чтобы их носы могли столкнуться, — сегодня вечером я скучал по тому, каково это — работать с тобой, а не против тебя. — Он проводит одной рукой по тому месту, где должен быть позвоночник Виктора, где он уже копался своими руками, разрывал, уничтожая, вверх, вверх, пока его рука не прослеживает прорезь в броне, позволяющую хекс-когтю выступать из плеча Виктора. Его трясет — Виктора трясет. — Я скучал по тебе, по твоему присутствию, — Джейс прижимает обе ладони к щекам Виктора и говорит совершенно разбитым голосом. — Я скучал по твоему лицу. — Защитник… — отвечает Виктор, не имея сил произнести это громче, чем едва слышным шепотом, находясь в такой же агонии. — Пожалуйста, перестань называть меня так, Ви, пожалуйста, — умоляет Джейс, а затем прижимается к нему, наклоняется ближе, и сантиметры между ними превращаются в миллиметры. Джейс размыкает губы. Виктор с тревогой переводит взгляд с них на глаза Джейса и обратно на его губы, не замечая ничего на свете, кроме лица Джейса, и в какой-то момент его собственные губы, должно быть, приоткрываются, потому что большой палец Джейса проводит вниз и зацепляется за кусочек прокушенной кожи. — Я скучаю… Я скучаю по тому, как ты произносишь мое имя. Виктор отшатывается. Он толкает Джейса назад, причем достаточно сильно, чтобы тот упал и довольно громко ударился затылком об угол чего-то — стола или стула. Выражение его лица, когда Виктор поднимается — обнадеженное, сломленное и обиженное — просто отвратительно. Виктор пятится прочь, пока сломанный шарнир на его ортезе не дергается — не выскакивает, а просто издает отвратительный скрежещущий звук металла о металл, — и заставляет его рухнуть на колени. Джейс в мгновение ока оказывается рядом, протягивая руки, но при одном только взгляде на него Виктор отшатывается назад, охваченный презрением. Он поднимается на ноги, вцепляется кулаком в воротник рубашки Джейса и шипит со всем ядом, на какой только способен: — Что, блять, на тебя сегодня нашло? — Что… что ты имеешь в виду? — Джейс скулит, как побитая дворняжка, глаза широкие и умоляющие, голос совершенно жалкий. Виктор хочет ударить его. Виктор хочет… — В какую именно игру, по-твоему, ты играешь? — шипит он, смотря на свою руку, обхватившую воротник Джейса, где только тонкая ткань мешает ему провести костяшками пальцев по горлу Джейса. Виктор смотрит, как Джейс сглатывает, его кадык подпрыгивает. — Потому что я не хочу… не хочу принимать в этом никакого участия. Он отпускает Джейса и отходит назад. Джейс подходит ближе, и так они двигаются, пока Джейс не прижимает его к верстаку, и хотя Виктор теперь выше, а силуэт его доспехов делает его почти таким же широким, все равно, после всех этих лет, когда он оказывается перед Джейсом, он кажется таким, таким маленьким. Джейс поднимает руку, чтобы снова коснуться его лица, и Виктор вздрагивает, отворачивая голову и закрывая глаза, словно готовясь к удару, и тяжело выдыхает через нос. Но прикосновения не происходит. Когда он открывает глаза, Джейс опускает руку и проводит ею по бедру Виктора, где нет оголенной кожи, а в уголках его глаз собираются слезы. Джейс кладет эту руку на бедро Виктора, а другой хватается за верстак, удерживая его, но хватка такая слабая, такая легкая, такая испуганная. Джейс проводит большим пальцем по талии Виктора, делая успокаивающее движение по металлу, которое он не может почувствовать. Он не может. Он абсолютно, категорически не может этого чувствовать. — Виктор… Десятилетие в лаборатории, отдавая свою жизнь хекстеку, зная, что, скорее всего, не доживет до того момента, когда проект будет воплощен в жизнь, работая до изнеможения, иногда до такого, что спустя несколько дней он перебирал записи, испачканные собственной кровью, приковывая себя к верстаку, когда боль в ноге была настолько мучительной, что он не мог стоять даже с посторонней помощью, и все это ради их мечты, ради мечты Джейса. Десятилетие он отдавал свою жизнь Джейсу, наблюдая, как тот ускользает на вечеринки Совета, в покои женщин-советников, возвращается обратно с растрепанными волосами и следами укусов на шее, играет в политика, когда его место, Виктору иногда хотелось наорать на него, хотелось умолять, было в лаборатории вместе с ним, с ним, с его партнером. Десятилетие, в течение которого его называли инвалидом-заунитом, помощником Талиса. Десятилетие ожидания, пока ублюдочные пилти-политики начнут охать и ахать по поводу того, заслуживает ли его народ страдания в трущобах. Десятилетие смерти. Десятилетие любви к нему и на каком-то уровне осознания того, что его любят в ответ, — Джейс никогда не был тонким существом. Но Виктор чахнул, так зачем беспокоиться? Зачем подвергать риску дело всей их жизни ради того, что неизбежно стало бы интрижкой, закончившейся тем, что он окажется в гребаном гробу? А потом — аугментации, операция, изгнание. И хотя он продолжал любить Джейса, Джейс перестал любить его. — Прекрати. Джейса было удивительно легко ранить, когда их отношения испортились. Иногда Виктор чувствовал, что в каком-то смысле Джейс заслужил это. Что он заслужил, чтобы его ранили, и Виктор заслужил быть тем, кто сделает это с ним. Но эти мысли почти всегда посещали его, когда адреналин был высок, а кровь горяча, когда он мог видеть, как лицо Джейса искажается от боли под прикосновением его пальцев. Но когда он возвращался на переулок Эмберфлит, в те дни еще пустой, наводненный призраками дом, он долго-долго сидел в темноте, глядя на стену, отказываясь смывать с себя кровь, пока у него не начиналась паранойя по поводу ржавчины, которую она могла оставить на металле. Его любовь к Джейсу исказилась. Он и Защитник Завтрашнего Дня были двумя разными людьми: один из них держал молот, громкий, неистовый, храбрый и полный ненависти, а другой, которого Виктор лишь смутно помнил по временам его притворства в Пилтовере, смеялся над шутками Виктора, пытался выучить его язык и весьма непринужденно одевал его в красные и золотые цвета дома Талис. Но в последнее время грань снова начала размываться. — Виктор, — говорит Джейс, собираясь с духом и пытаясь сдержать первые слезы, — я люблю… — Прекрати, — он бы закрыл уши руками, если бы это не было так по-детски. — Я сказал, прекрати, — кричит Виктор. –Прекрати! — Виктор, я люблю тебя! Джейс убирает руки. Его щеки блестящие и влажные, и он слегка дрожит. Виктор бессмысленно моргает и трет глаза, словно только что проснулся. Когда он смотрит на свои ноги, земля под ними размыта, плывет. Он напрягается, пытаясь сфокусировать изображение. Ноги Джейса нервно танцуют на периферии его зрения. Внезапно ему становится невыносимо тяжело посмотреть вверх, голова слишком тяжелая, слишком большая ноша лежит на его шее и плечах. Он отстраненно наблюдает, как собственные кулаки сжимаются и разжимаются по бокам, как нервно болтаются широкие руки Джейса. Как долго он ждал этих слов? — Что, черт возьми, с тобой не так? — шепчет он. — Вик… Виктор надвигается на Джейса, резко тычет пальцем ему в грудь, изо всех сил стараясь держать его ровно, чтобы не выдать собственной дрожащей нервозности. — Нет, не любишь… ты любил меня. В прошедшем времени. Я уже не тот, кем был, Защитник, и бесчисленное количество раз, снова и снова, ты давал понять, что предпочитаешь прежнего меня нынешнему, что ты предпочел бы меня из плоти и мертвого, а не металлического и живого! — Нет, — лицо Джейса искажается, — нет, Ви, никогда. — Я видел тебя на суде, — они называли меня отвратительным, мерзостью, а ты сидел там, кивал своей гребаной головой и ничего не говорил. Ты изменился, Защитник, и я тоже, — Виктор слишком хорошо помнит каково это, стоять перед теми уродливыми, хмурыми лицами, наполовину сгорбившись над своим костылем, еще не привыкнув к дополнительному весу новых расширенных легких, обосновавшихся в его груди, и изо всех сил стараться подавить любые непристойные комментарии, которые поднимаются в глубине сознания, в надежде, что на него все еще могли, как бы он ни презирал эту идею, смотреть с какой-то жалостью, и что это могло бы его спасти. Пока он не взглянул на Джейса, который отказывался встречаться с ним взглядом, который говорил только тогда, когда к нему обращались, чья защита характера Виктора, когда его попросили предоставить ее, заключалась только в том, что он был ярким, умным молодым человеком, который был бесценен для создания хекстека, и ничего больше. Затем ему стало все равно, что он говорил, все равно, кого он оскорблял. Он плюнул, выругался и позволил адреналину захватить его в моменте; он был почти рад, когда ему сказали уйти, покинуть город и никогда больше не показываться наверху. Ему дали два часа, чтобы взять все, что он может, из лаборатории и примыкающей квартиры, где они жили с Джейсом. Он провел этот слишком короткий промежуток времени, ожидая, что двери распахнутся и Джейс влетит через них, и — ха! — упадет на колени к ногам Виктора с извинениями и банальностями и, возможно, признанием, последним ножом в сердце на дорожку. Он узнал лишь много-много позже и даже не от самого Джейса, что тот пытался, что, как только совет закончился, он выбежал за двери, но был остановлен мисс Медардой и принуждён ждать до тех пор, пока Виктора не выпроводили на мост. — Мы больше никогда не сможем быть теми людьми. — Тогда, пожалуйста, Вик, пожалуйста… — Джейс берет человеческую руку Виктора в свои, и она такая, такая маленькая по сравнению с ними, Виктор почти убедил себя, что забыл об этом. Это немного захватывает — наблюдать, как его рука исчезает под ласковыми, мозолистыми пальцами Джейса. На этот раз ему все же удается поцеловать ее — Виктор позволяет Джейсу поднести руку ко рту и впиться грубым, дрожащим поцелуем в костяшки пальцев. Виктор понимает изнеможение Джейса. Это требует огромных усилий — постоянно заставлять себя отстраняться. Джейс смотрит на него с отвратительным благоговением, с любовью и говорит едва слышным шепотом: — Позволь мне научиться любить этого нового тебя, этого нового, прекрасного, живого тебя. Наступает неловкое молчание, которое тянется слишком долго. Джейс терпеливо ждет ответа, его большой палец на руке Виктора снова совершает тошнотворное успокаивающее движение, только на этот раз плоть к плоти, Виктор чувствует это, и это отвлекает его от размышлений. — …Ты действительно просил Совет не отправлять меня в Стиллуотер? — спрашивает Виктор, его голос такой жалобный, тонкий и ищущий, что это заставляет его немного скривиться. — Да, да, — кивает Джейс слишком охотно и с легким смешком, — я сказал, что если они запрут тебя, то им придется запереть и меня. — И все же, когда они предложили идею изгнания, ты не угрожал последовать за мной в Заун? — спрашивает Виктор. Улыбка, которая начала появляться на лице Джейса, замирает на полпути. Наступает долгое молчание, нарушаемое лишь горькой усмешкой Виктора. — Так я и думал. Наступает тягостная пауза. Джейс отходит практически на другой конец комнаты, и в тусклом свете Виктор наблюдает, как он дико трет глаза, несомненно, пытаясь смахнуть набежавшие слезы, прежде чем они предательски прольются. Джейс никогда не был особенно красивым плаксой. У него краснеет лицо и течет из носа. Однако плачет он часто, настолько, что, когда они работали вместе, Виктор завел привычку носить с собой запасной носовой платок, значительно менее испачканный кровью, чтобы Джейс мог вытереть глаза. У него где-то запрятан целый тайник таких платков. Ему требуется огромный самоконтроль, чтобы не сорваться с места и не пойти их искать. Прикусив щеки, Виктор позволяет себе отвести взгляд от Джейса и вглядеться во мрак дома. — О, здравствуй, Амарантайн. Она стоит в дверях, собрав в руки подол ночной рубашки, и, шаркая ногами, бездумно играет с грязным, оборванным кружевом. Джейс мгновенно отворачивается от нее, пряча залитое слезами лицо, и подносит руку ко рту, чтобы заглушить рыдания. Виктор же поворачивается, изо всех сил пытаясь придать лицу извиняющееся, мягкое выражение, подходит к ней и приседает на корточки, оказываясь ниже ее ростом. Прядь волос падает ей на лицо. Виктор заправляет ее за ухо. — Пожалуйста, дайте мне стакан воды, — бормочет она. — Я не знаю, где находится кухня. Я пыталась разбудить Нафа, но он спит, как убитый. — Давай я принесу его тебе, дорогая, — улыбается Виктор, берет ее за руку и выводит из комнаты. Когда они переступают порог двери на кухню, он краем глаза наблюдает, как Амарантайн оглядывается через плечо и смотрит на отца. Кухня Виктора — это треснувшие столешницы и некачественные трубы. На полу и стенах не хватает кусков плитки. На плите стоит ящик с инструментами, все его содержимое разбросано, как вывалившиеся внутренности, а над ручками газа наклеена большая надпись от руки: «Не трогать, иначе мы взорвемся, спасибо». Он был на полпути к устранению протечки, когда случилось все то, что случилось, и судорожно метался между этим, Блицкранком и множеством других, кажущихся вечными, ремонтных работ, которые постоянно требовались в доме. Он обхватывает Амарантайн за талию и с тихим «раз, два, три» поднимает ее, чтобы усадить на самый чистый стол, рядом с раковиной. Он открывает шкаф и позволяет ей заглянуть в него. Потускневшие стаканы, кружки со сколами. Их с Нафом особые кружки, на которых Наф нацарапал их имена, лежат в другом месте, а недопитые напитки, вероятно, разрастаются в собственную экосистему. Амарантайн молча указывает на серую кружку среднего размера, на которой, кажется, нет никаких следов, и Виктор приносит ее. Он передает ее для осмотра и, когда она решает, что кружка достаточно хороша, включает кран. Вода журчит по трубам, которые содрогаются и перекашиваются в стороны. Виктор дает струе немного стечь, превращая ее из теплой в холодную, а затем наполняет кружку до краев. Он очень осторожно протягивает ее Амарантайн, которая наклоняется и отпивает из нее столько, чтобы вода не пролилась при движении. Затем он снова выключает кран. Задание выполнено. — Пожалуйста, не будь слишком жесток с Джейсом. Капли воды стекают из крана, громко и ритмично ударяясь о металл раковины. Виктор крепче сжимает кружку и смотрит на Амарантайн, беззаботно свесившую ноги с края стола. — Прости? — Ты ему очень нравишься, — говорит она, а затем кивает в сторону рабочего кабинета, где все еще находится Джейс, как будто это не очевидно. — Вообще-то, это немного смущает, — усмехается она, — и немного печалит. — Я знаю. — И он тебе тоже нравится. Это не вопрос. Она говорит это так, будто знает, будто знала всегда, еще до встречи с ним, будто вскрыла его череп, как яичную скорлупу, и заглянула внутрь. Вместо прямого подтверждения он отвечает: — За эти годы мы сделали друг другу много плохого, Ама. — Но это не значит, что сейчас вы не можете сделать друг другу много хорошего, — говорит она и улыбается так, словно это самая простая вещь на свете. Она забирает свою кружку из рук Виктора и отходит к двери, ведущей в импровизированную спальню Нафа, где, притаившись в тени, прислонившись к дверному проему, нагло ухмыляется мальчик, о котором идет речь. Виктор поднимает бровь, молча спрашивая. Наф показывает ему большой палец вверх — разрешение получено, благословение дано. Они вдвоем молча исчезают в недрах дома, передавая друг другу кружку с водой. Какое-то время Виктор стоит на месте, шаркая ботинками по полу и подталкивая носком ботинка осколки потрескавшейся плитки. Они, как и все остальное, бледновато-серого цвета, лишены блеска. Прокрутив в голове слова Амарантайн, он хмыкает и пинает один из них с чуть большей силой, чем намеревался. Тот проскакивает под прилавком и скрывается в темноте. Виктор проводит рукой по лицу, дергает за волосы, чтобы хоть немного успокоиться, и позволяет боли очистить его разум. Ему нужно подумать, ему нужно… Ему нужен Джейс. Когда Виктор, пошатываясь, возвращается в главную комнату, Джейс мечется, как загнанный зверь, плечи напряжены, лицо искажено в жалкой попытке нахмуриться. Когда Виктор появляется на периферии, он замирает, немного сдувается и съеживается, пытаясь стать меньше. — Ама? — спрашивает он, голос хриплый и скрипучий. — Вернулась в постель, — без эмоций сообщает Виктор. Джейс кивает сам себе раз, два, а потом срывается. — Ви, черт, мне очень, очень жаль. Я не должен был говорить ничего такого, я просто… Ты знаешь, я… Давай просто забудем об этом, хорошо? Спасибо тебе большое за вечер, правда, но мы с Амой уйдем утром, и ты можешь… Ты… Дети могут видеться, но мы не обязаны, если это… Если ты не хочешь после этого, я пойму. Оставь мне записку, и ты сможешь получить любые исследования, какие захочешь, но я просто… я не могу… я… Виктор терпеливо ждет, пока Джейс устанет, пока все слова не заглохнут в его горле, а затем делает шаг вперед, хватает Джейса своей аугментированной рукой за ворот рубашки, а другую прижимает к его щеке. Джейс сглатывает. Виктор наблюдает за тем, как бешено подрагивает его кадык. Руки Джейса, даже когда его мозг находится в таком одурманенном состоянии, знают, где их место, и поэтому они сами ложатся на талию Виктора и, зеркально отражая движение, на его щеку. Они теплые. Такие теплые. Виктор прижимается к ним лицом, и Джейс испускает придушенный, благоговейный вздох, наблюдая, как Виктор приникает к нему, возвращает руку на прежнее место и притягивает Джейса ближе, пока все их точки, которые могут соприкасаться, не соприкоснутся. Виктор облизывает свои губы, потрескавшиеся и покусанные. Джейс не пытается скрыть, что наблюдает за этим, не пытается скрыть бледный румянец, появившийся на его щеках. — Виктор… — снова пытается начать Джейс, но Виктор вздыхает, прерывая его, а затем заставляет его замолчать одним простым словом. — Джейс. В голове Виктора бушует электричество, тысячи мыслей накладываются друг на друга, голоса кричат о том, что он совершает ошибку, что он пожалеет об этом, что он все разрушит, — но когда Джейс подается вперед и целует его, все стихает, и он думает только о том, что это правильно. Это лихорадочно, дико, отчаянно, нет времени на целомудренные изыскания. Джейс целует так, словно изголодался, и Виктор полагает, что в какой-то мере так и есть. Рука, лежащая на его щеке, движется вверх, чтобы запутаться в волосах Виктора, ногти Джейса лениво царапают кожу головы, и, не удержавшись, Виктор стонет в губы Джейса — короткий, придушенный, смущенный звук, но все равно стон. В ответ Джейс скулит, его хватка на талии Виктора становится крепче, словно он может прорвать металл, и он просовывает язык в открытый рот Виктора. Вторая мысль Виктора: какого черта они не занялись этим раньше? Почему они так долго ждали? Когда Джейс наконец отстраняется, чтобы отдышаться, на губах остается блестящая дорожка слюны. Глаза Джейса расширяются при виде этого следа, зрачок почти полностью закрывает радужку. Виктор вытирает ее тыльной стороной ладони. — Мерзость, — хрипит он, полуусмехаясь. — Повтори еще раз, — просит Джейс. — Мерзость? — Ты знаешь, о чем я, — хнычет он, опускает голову на изгиб шеи Виктора и целует ее тоже, всего один раз. Она аугментирована, Виктор ничего не чувствует, но каким-то образом именно это разрушает те слабые остатки решимости, за которые он цепляется, тот факт, что Джейс, кажется, хочет поклоняться не только его плоти, но и металлу. — Джейс, — вздыхает Виктор, проводя подушечкой большого пальца по губам Джейса. — Джейс, мой Джейс. Они снова целуются, распахнув рты. Виктор с силой прикусывает нижнюю губу Джейса. Они могут погубить друг друга, смутно думает Виктор, когда стоны Джейса заполняют его уши, а бедра Джейса упираются в его бедра. Они могут уничтожить друг друга, занимаясь этим, нанести друг другу гораздо больший урон, чем тот, который они когда-либо наносили, сражаясь. Жизни детей тоже с легкостью могут разрушиться, если все пойдет наперекосяк, если их слова снова превратятся в горечь, если их отчаянные прикосновения станут жестокими до невозможности. Однако всегда остается шанс, пусть и ничтожный, что все может быть хорошо, что у них все может получиться. Виктор цепляется за Джейса и за эту надежду.

***

Утром, после бесплодных поисков какой-либо другой обуви, Наф и Ама приходят к соглашению, что пока у них будет по одному ботинку. Виктор готовит завтрак. Он, объективно, не очень хорошо готовит, но вкус Нафа никогда не отличался особой изысканностью, а Ама после событий последних дней оказывается настолько голодной, что ей все равно, что перед ней поставят, лишь бы с большим количеством сахара, что, по ее просьбе, Виктор и делает, положив перед ней целую сахарницу и приличного размера ложку. Сидя бок о бок за обеденным столом с шаткими ножками, дети молча запихивают еду в рот, дочиста выскребая дно своих тарелок. Виктор осторожно спрашивает, не хотят ли они добавки. Пока Виктор наполняет ее тарелку, Амарантайн уверенно заявляет, что съест все до последней крошки, а затем принимается за еду, не забыв, правда, еще раз нелепо покопаться в сахарнице. Наф говорит: — Да, пожалуйста, папа. Джейс появляется примерно через полчаса, когда вся посуда уже убрана, Амарантайн расчесывает волосы перед одним из немногих зеркал в доме на Эмберфлит, а Виктор вместе с Нафом перелистывает недоделанные прошлой ночью чертежи, спрашивая его мнение. Омертвевшие пальцы не болят, но они не двигаются, и уже от одного взгляда на них начинает сводить живот, говорит Наф Виктору, и Виктор поднимает мальчика к себе на колени, чтобы тот мог получше рассмотреть бумаги, и, рассеянно взяв его за руку, шепчет ему на ухо что-то вроде «я горжусь тобой». Волосы Джейса влажные после душа, но на нем, как и на всех остальных, вчерашняя поношенная одежда. При виде его Ама очень громко требует, чтобы он пришел и помог ей с волосами, и он делает это без жалоб, и если она и замечает в зеркале несколько синяков в виде укусов, украшающих отцовское горло, она ничего не говорит, и совсем не делает вид, что ее сейчас стошнит. Она решает списать это на грязь и больше не думать об этом. Некоторое время они вчетвером пребывают в комфортной тишине. Над всеми ними нависает лезвие гильотины реальности: в конце концов Джейсу и Амарантайн придется уйти, чтобы вернуться в Пилтовер, и довольно скоро, если они хотят избежать неприятностей с миротворцами, но пока что все они предпочитают проигнорировать эту проблему. Но когда время приходит, Ама возвращает Нафу его ботинок, пообещав, что Джейс понесет ее до самого дома. Дети обнимают друг друга, крепко хватаясь за грязную одежду, и Наф даже немного отстраняется, чтобы прижаться лбом ко лбу Амарантайн. Джейс и Виктор смотрят друг на друга. Они не разговаривали с тех пор, как заснули прошлой ночью, с тех пор, как Виктор проснулся, запутавшись в простынях, с рукой Джейса на талии, а Джейс проснулся некоторое время спустя, обнаружив пустую кровать и исчезающее тепло на том месте, где когда-то был его партнер. Джейс подходит к Виктору, берет его руку и сжимает ее. Виктор, сглотнув комок в горле, сжимает его руку в ответ. Затем Ама и Джейс уходят, последний подхватывает дочь на руки; Наф топчется вокруг ног Виктора в дверном проеме, машет на прощание, пока пара не исчезает из виду, поглощенная мягкими клубами тумана из расщелин. Виктор закрывает дверь, прижимается лбом к дереву и вдыхает. В его руке что-то лежит, вложенное туда Джейсом. Когда он разжимает кулак, то обнаруживает смятый до неузнаваемости листок бумаги. На нем написано: В то же время в следующем месяце? — Джейс Т. <3 Виктор дважды проверяет все замки на двери, а затем бережно убирает бумажку в карман.