Плод запретной любви

      Крохотная квартирка дышала тишиной и покоем. Свет вечно бледного солнца Цитадели, просачиваясь сквозь белоснежные занавески, мягко ложился на вымытые до блеска деревянные полы, подчёркивая каждую прожилку на паркете.       Ребекка сидела у окна, обхватив руками подросший за последние месяцы живот. Адамантовая слеза под платьем блестяще выполняла своё предназначение, не только скрывая энергию ребёнка, но и любые изменения в теле матери. Зеркала небесных дворцов отражали стройную ангелицу с безукоризненной осанкой и суровым взглядом. Такой её видели бессмертные. Изредко, по ночам архангел снимала амулет на считанные минуты, и тогда её тело наконец принимало истинную форму — посиневшие от напряжения вены на ногах, растяжки. Грудь стала тяжелее, чувствительнее, очертания — женственнее, чем когда-либо. Талия постепенно сглаживалась, уступая место плавным изгибам. Будущая мамочка изучала эти метаморфозы с благоговением. Округлившийся живот казался ей чем-то невероятно красивым. Перед сном Ребекка всегда капала на него лавандовое масло и нежно втирала, напевая колыбельную. И однажды во время этого ритуала ангел замерла, почувствовав шевеление под пальцами. Первые толчки, лёгкое трепетание, как будто бабочка пыталась расправить крылья у неё под кожей. Блондинка застыла, боясь пошевелиться, чтобы ненароком не спугнуть происходящее волшебство.       Позже, когда голубоглазая чуть привыкла к новым, неведанным ей доселе ощущениям, она полюбила моменты, когда малыш начинал ворочаться, вытягивая ножку или локоток, и под кожей чётко проступал бугорок. Ребекка смеялась, ловила эту выпуклость ладонью и шептала нежности, представляя, как там, в тёплой темноте, растёт её маленькая вселенная. К удаче белокрылой, она вынашивала упёртого совёнка, который начинал всячески напоминать о себе уже к вечеру, не отвлекая мамочку от рутинных дел архангела. Но был у этого и побочный эффект — бессонные ночи. Нежные поглаживания и пение колыбельных мало помогали утихомирить буйную натуру крохи.       Беременность протекала в тишине. Это было похоже на жизнь под стеклянным колпаком: ни звука не просочится наружу. Ребекка научилась предотвращать тошноту — листья мяты всегда были под рукой, чтобы мгновенно перебить подкатывающий приступ. Длительные полёты тоже стали испытанием. Когда внезапное головокружение заставляло мир плыть перед глазами, голубоглазая сжимала кулаки до боли в костяшках. Но её крылья продолжали ровные взмахи, а на губах играла усталая улыбка.       Ребекка была готова стерпеть любую муку. Ночные судороги, сводившие ноги в болезненных спазмах, встречались сжатыми зубами и подушкой, прижатой к лицу. Изжога, поднимавшаяся горячей лавой, вынуждала белокрылую пить воду крохотными глотками — медленно, методично, пока кислый привкус не отступал. Даже когда маленькая ножка упиралась прямо в рёбра, вызывая острую боль, пальцы матери лишь нежно надавливали на выпирающий бугорок, уговаривая малыша перевернуться.       «Вот так, котёнок… Давай-ка найдём тебе поудобнее местечко.»       Иногда белокрылая сожалела, что беременность у бессмертных длится немногим дольше, чем у людей — лишь несколько месяцев, больше половины которых были уже позади. Ангел знала — после родов ей придётся передать ребёнка отцу. Для его же безопасности. Они обсудили этот вопрос с Винчесто вскоре после свадьбы и пришли к общему заключению, что так действительно будет лучше. Так или иначе, у адмирона, как у потомственного графа и главного подданного короны, было больше могущества и возможностей для того, чтобы скрывать дитя в Преисподней. В конце концов, даже если правда о существовании ребёнка всплывёт наружу, привлекательному, статусному мужчине будет гораздо проще объяснить любопытным носам, откуда в его жизни и доме появилось «внебрачное» чадо. Чего не скажешь о «незамужней женщине, помешанной на своей карьере», которую никто прежде не видел беременной. Доктор Фауст, в свою очередь, пообещал будущему отцу, что найдёт способ, как с помощью амулета убедить всех, что новорождённый — чистокровный демон.       Встречи супругов за это время можно было пересчитать по пальцам, и каждая становилась чудом, вырванным у судьбы упрямством адмирона. Винчесто пробирался к жене вопреки любым запретам, через любые запертые двери, лишь бы провести рядом несколько счастливых часов. Мамон так же любезно, как и прежде, предоставлял свои хоромы влюблённым. Но самой безопасной нейтральной территорией для коротких свиданий стала, как это не удивительно, земля. Бессмертные встречались в заброшенных церквях, парках и садах, в пустых вагонах ночных поездов.       Не иметь возможности каждый день видеть любимое лицо жены — было для Винчесто сущим наказанием. Особенно сейчас, когда она носила под сердцем их ребёнка и была вынуждена в гордом одиночестве проживать как радостные мгновения, так и все тяготы своего положения. Но такова была цена их недозволительной любви. А мужчине бы так хотелось разделять с возлюбленной каждый проживаемый по отдельности миг, помогать и поддерживать, теперь, когда ангел была так уязвима и по-особенному нуждалась в его присутствии.       В моменты, когда пронзительная, уже какая-то совершенно перманентная тоска по мужу всё же одолевала голубоглазую, Ребекка старалась усесться поудобней и, поглаживая живот, принималась рассказывать малышу о его отце.       «Твой папа… Он умеет находить выход из любых ситуаций. Он такой отважный, благородный и заботливый. Он полюбит тебя всем сердцем. Уже любит. Как и я.»

***

      На этот раз они встретились в Париже, на мосту Пон-де-Арш, когда над городом влюблённых плавно сгущались сумерки. Последние лучи солнца цеплялись за шпили Нотр-Дама, а внизу Сена несла в своих водах отражения зажигающихся фонарей, будто рассыпала золотые монеты.       Винчесто пришёл первым. Его тёмная фигура в длинном плаще сливалась с чугунными узорами моста, пальцы нервно барабанили по перилам, выстукивая ритм дорогого сердцу имени: Ребекка, Ребекка, Ребекка…       Вскоре тишину нарушил цокот каблуков женских туфель. Демон обернулся и замер. Торопливыми шажками к нему приближалась Ребекка. Брюнет не сдержал порыва — шагнул вперёд и обнял жену так крепко, как будто хотел защитить от всего мира.       — Что это ты прячешь, любимый? — Вместо приветствия поинтересовалась блондинка, уловив обострившимся во время беременности обонянием сладкий аромат свежей выпечки.       — От тебя теперь ничего невозможно утаить, Бекки. — Тепло подметил мужчина, достав из-за пазухи небольшой бумажный свёрток, от которого как раз исходил приятный запах, сразу привлёкший внимание белокрылой.       — Это же… Да? Да ведь? — Обрадовалась ангел, даже ещё не заглянув внутрь.       — Круассаны, твом любимые. С шоколадом и миндальной посыпкой. Только из печи, с хрустящей корочкой. — Винчесто улыбнулся, наблюдая, как её пальцы стали с азартом, быстро разворачивать бумагу.       — Действительно, ещё тёплые. — Ребекка отломила кусочек круассана, и маслянистые крошки рассыпались по её платью, но небожительница напрочь проигнорировала этот незначительный пустяк. Она зажмурилась от удовольствия, испытав настоящий, земной восторг.       — Не торопись, родная. — Супруг нежно вытер крошку с уголка её губ. — Я принёс целых восемь штук.       — С вами приятно иметь дело, адмирон Винчесто. — Отозвалась голубоглазая, смакуя и причмокивая. — Может, вы ещё и кофе притаранили?       — В твоём положении, Бекки, кофеин совершенно не полезен. Не стоит налегать на него, как раньше. — Произнёс демон поучающей интонацией строгого доктора.       От этих слов ангел сердито, даже обиженно надула губы. Винчесто и раньше умилялся, когда возлюбленная так делала, но беременность добавляла игре её мимики особого, обезоруживающего очарования.       Сдавшись, он выудил из складок плаща термос с латте и взял Ребекку за руку.       — Давай сядем. — Предложил адмирон, указывая на небольшую зелёную скамейку у самого края набережной. Она стояла немного в стороне от фонарного света, будто специально ждала именно их.       Ангел кивнула, и они медленно направились туда. Брюнет поддерживал жену под локоть. Когда Ребекка слегка поморщилась, коснувшись холодного металла скамейки, демон без слов сбросил свой тяжёлый плащ с шёлковой подкладкой. Сложив его вдвое, он бережно устелил сиденье, ладонью разглаживая складки.       — Садись, любимая. Небесные создания не должны мёрзнуть на земных скамьях.       Она опустилась на тёмную ткань, и плащ сразу же принял её форму — мягко прогнулся, сохранив оберегающее тепло мужчины.       — Ты всегда находишь способ согреть меня, Винчесто.       Он лишь улыбнулся, наливая кофе в крышечку термоса.       — Осторожно, горячо. — Предупредил адмирон, передавая жене импровизированную чашку.       Бессмертные сидели так несколько минут, плечом к плечу, наблюдая, как по Сене проплывают последние туристические кораблики. Ребекка один за одним уплетала принесённые мужем круассаны, а демон только и успевал, что подливать ей ещё кофе.       — Покажи мне себя. — Неожиданно попросил он шёпотом. Пальцы мужчины непроизвольно потянулись к амулету на шее ангела, но не посмели докоснуться. Винчесто не требовал, не принуждал, давал любимой выбор.       Небожительница заколебалась, оглядывая пустынную в ночные часы набережную, но в глазах любимого стояла такая святая мольба, что не исполнить его искреннюю просьбу было бы неслыханной жестокостью. Ребекка спешно расстегнула цепочку. Амулет упал на колени.       И тогда он увидел. Платье, прежде свободное, теперь облегало округлившийся живот, подчёркивая плавные линии материнства, ту самую красоту, что доныне была скрыта от него под белизной одеяния архангела. Винчесто опустился на колени, прямо на холодные камни, целуя каждую растяжку, как драгоценный шрам любви.       — Боже, ты прекрасна. — Голос демона звучал глухо, сдавленно. — Я так много пропустил… Как представлю, что тебе приходится проходить через всё это одной: скрывать недомогание, прятать боль, улыбаться, лгать, играть роль безупречной небесной девы. Простить себя не могу.       Ребекка провела пальцами по его волосам, чувствуя, как муж дрожит, как корит себя за вынужденную разлуку.       — Я не одна. Мы с ним — команда. Когда мне тяжело, малыш будто чувствует и успокаивается, а иногда наоборот начинает резвиться, чтобы отвлечь меня от гнетущих мыслей.       Ангел взяла руки мужа в свои, прижала к тому месту, где только что ощутила знакомый толчок.       — Почувствуй. Сегодня он особенно активный. Как будто знал, что увидит папу.       И новый пинок — сильный, чёткий не заставил себя ждать.       — По-моему, он учится боксировать! — Ребекка поморщилась, испытав короткий дискомфорт от повышенной активности маленькой драчуньи.       — Это всё от кофе, я же тебя предупреждал, любимая! — Винчесто рассмеялся сквозь слёзы, целуя живот супруги, шепча что-то на демоническом наречии, обещания, молитвы.       Где-то неподалёку пробили часы — тяжёлый, густой звон, будто рождающийся в самой толще времени, прошёлся по водам Сены, заставив мелкие волны содрогнуться. Бессмертные замерли, ощутив, как звук физически коснулся их. Ребекка непроизвольно сжала руку мужа — её пальцы внезапно охладели.       — Пора. — Ангел потянулась к амулету, но Винчесто остановил её ладонь.       — Ещё мгновение. — Попросил он и, поднявшись, обнял жену, ощущая, как их ребёнок толкается между ними, яро протестуя против разлуки.       Они замерли так — три сердца, бьющиеся в унисон под парижским небом. Когда амулет снова оказался на шее небожительницы, адмирон поймал её взгляд:       — Я буду ждать. Всегда.       — Я знаю. — Она поднялась на цыпочки и коснулась его губ своими. Накрыла ладонями лицо и, оторвавшись, прошептала: — Мне кажется, в следующую встречу нас будет уже трое.       Блондинка надела амулет, и её тело снова стало прежним — стройным, безупречным. Грудь потеряла свою материнскую полноту, ключицы резко обозначились под кожей. Даже осанка изменилась — плечи расправились, спина выпрямилась в привычную ангельскую вертикаль.

***

      Месяц спустя Ребекка едва переступила порог швейцарского особняка Беатрисы, как волна схватки скрутила её пополам. Блондинка вцепилась руками в тумбу у двери, случайно уронив вазу с орхидеями.       — Ну наконец-то! — Демоница появилась мгновенно и пронзила белокрылую взглядом с ног до головы. — Я уже начала думать, ты решила родить прямо в небесной канцелярии, для остроты ощущений.       Но в голосе бестии не было привычной язвительности — только суровая деловитость. Она ловко подхватила Ребекку под руку, когда та вдруг согнулась от новой схватки.       — Всё готово? — Прошептала ангел ослаблено.       — Ну разумеется! — Беатриче резко хлопнула в ладоши, и звук разнёсся по дому. — Моргана!       Из тени портьеров выскользнула красивая демоница. Кожа — тёплый шоколад, аппетитные формы и яркие бирюзовые глаза. Единственная бессмертная служанка в этом доме. И по совместительству, любовница хозяйки.       — Слушаю, миледи.       — Скажи слугам, чтобы вскипятили воды — и побольше. — Приказала Беатриса, не глядя на неё, занятая тем, что поддерживала гостью. — Сама живо отправляйся в Преисподнюю, передай моему дражайшему кузену, что сегодня по воле рока он станет папой.       Моргана понятливо кивнула и тот час поспешила приступить к выполнению поручений госпожи.       Беатриса повела блондинку в небольшую комнату на втором этаже. Их встретила обстановка, предусмотрительно подготовленная для важного события. Вместо роскоши здесь царила уютная практичность. В центре стояла широкая кровать с высоким изголовьем, застеленная свежим бельём. Хлопковые простыни и несколько дополнительных подушек — чтобы можно было удобно устроиться. На тумбочке рядом горела лампа под абажуром, дающая мягкий, не режущий глаза свет. Рядом лежали чистые полотенца, сложенные аккуратной стопкой, вата и бинты, бутылочка со спиртом для дезинфекции.       — Ну-ка, давай-ка, ангелочек, — Хлопотала бестия, поправляя подушки. — Сейчас мы тебя разместим.       Беатриче помогла Ребекке снять часть одежды, освободив тело от лишней ткани.       — Не сдерживайся! — Коротко бросила брюнетка, заметив, как белокрылая силилась подавить крик, вместо него выдав жалобный сдавленный писк. — Не смей терпеть, стони и кричи, если хочется. Здесь нечего стыдиться. Это естественно для тебя сейчас.

***

      Дверь с грохотом ударилась о стену, и Винчесто ворвался в комнату, волосы были всклокочены от быстрого полёта.       — Я опоздал? — Голос демона был хриплым, словно он бежал через все круги ада.       Беатриса лишь закатила глаза на его обеспокоенность.       — Нет, братец, поздравлять тебя ещё рано.       Но кузен уже не слышал. Его взгляд упал на Ребекку — бледную, вспотевшую, с мокрыми от слёз ресницами, обкусанными губами, сжатыми в тонкую белую ниточку.       — Я здесь, счастье моё. Я с тобой. — Адмирон рухнул на колени возле изголовья постели.       Ребекка стиснула его пальцы так сильно, что суставы побелели под её хваткой. Но демон даже не моргнул. Только резко сжал челюсть, и на мгновение в его глазах вспыхнула яростная готовность принять всё. Каждую каплю её муки.       — Ты… пришёл… — Слабо прошипела ангел между схватками.       Винчесто прижался губами к щеке возлюбленной — горячей, влажной от слёз и пота, солоноватой на вкус. Дыхание мужчины смешалось с прерывистыми вздохами роженицы, и на миг адмирону показалось, что у него получится вобрать в себя хотя бы часть её боли.       Беатриса фыркнула, резким движением откинув прядь волос со лба, и швырнула в кузена полотенце, которое шлёпнулось ему прямо в грудь.       — Хватит слоняться без дела. Протри жене лоб, а то она сейчас сгорит, как свечка.       Винчесто послушно принялся промакивать лицо возлюбленной.       — Вот так… — Прошептал он, проводя полотенцем по вискам супруги, где капли собирались, как роса. — Скоро всё закончится, родная.       Ребекка приоткрыла глаза, и в их аквамариновой глубине, сквозь боль, мелькнуло что-то тёплое — благодарность, доверие, любовь.       Поначалу всё казалось терпимым — глухие схватки, накатывающие, как морские волны, давали передышку, и Ребекка даже пыталась шутить, сжимая руку мужа. Но с каждым часом боль становилась острее, беспощаднее, вспарывала живот стальными когтями, будто внутри разгорался пожар, выжигающий последние силы.       Ангел стонала, тело выкручивало в неестественных позах, а голос становился всё хриплее. Она уже не могла сдерживать крики — они рвались из её горла, грубые и животные.       — Ещё немного… — Шептал Винчесто, гладя её волосы, слипшиеся от пота. — Ты справишься. Ты самая сильная женщина, которую я знаю.       Но взгляд белокрылой уже мутнел от усталости, а губы дрожали, обезвоженные и потрескавшиеся.       — Я не могу… не могу больше… — Выдохнула она, и в голосе послышались нотки отчаяния.       — Можешь! — Резко оборвал супруг, приподнимая роженицу за подбородок, чтобы она посмотрела ему в глаза. — Ты не одна. Я здесь. И мы оба знаем — ты не сдаёшься. Никогда. Ломай мне кости, ругай последними словами, всё стерплю, только дыши, любимая.       И тогда, собрав последние силы, небожительница вдохнула и понеслась навстречу финальной схватке, той, что должна была разрубить этот кошмар и подарить миру новую жизнь. Ребекка взвыла — низко, хрипло, по-звериному, — и её тело выгнулось на постели, как тетива лука, готовая лопнуть.       — Толкай! Сейчас или никогда! — Деловито командовала Беатриса, увидев, как между ног архангела показалась маленькая головка.       Ребекка закричала, её ногти безотчётно пронзили ладонь адмирона до крови. Боль свежей раны жгла, но была ничтожна в сравнении с тем, через что проходила ангел. И потому Винчесто не отдёрнул руку. Не скривился. Не позволил себе даже тени слабости. Вместо этого он разделил с женой это.       Как делил смех, объятия, ночи. Как делил жизнь.       — Дыши, родная. — Повторял демон, как мантру, гладя её по руке. — Ты справишься.       Небожительница зарычала — и мир взорвался криком новорождённой. Чистым, звонким, наполненным такой яростной жаждой жизни. Густая, душная пелена боли будто разорвалась этим звуком, и наступила тишина — священная, трепетная.       Слёзы хлынули по щекам мужчины, оставляя влажные дорожки. Винчесто не пытался их смахнуть, не отворачивался, не стыдился. Как не стыдился бы воин, падающий на колени перед храмом после долгой войны. Как не стыдился бы поэт, рыдающий над строкой, в которой слишком много правды. И в мире не существовало ничего святее, чем слёзы отцовского счастья, когда твоё дитя издало первый в жизни крик.       — Ты сделала это… — Зашептал демон горячо, в двух дюймах от уха жены, целуя её мокрые волосы, щёки, губы — всё, до чего мог дотянуться. — Ты сделала это, моя храбрая, моя сильная…       Ребекка обмякла на подушках — её тело, ещё минуту назад напряжённое в мучительном усилии, вдруг стало тяжёлым и безвольным. Глубокий, освобождающий вздох вырвался из груди, разом вытеснив месяцы тревог и часы невыносимой боли. Ангел прикрыла глаза. В темноте за веками танцевали золотые искры, смешиваясь с остаточными вспышками боли, но теперь это уже не имело значения. И тогда — она улыбнулась. В морщинках у глаз застыли следы пережитых страданий. Но всё было позади. Боль, что казалась вечностью. Остался только этот миг — тихий, липкий от пота, пропахший кровью и счастьем — самый прекрасный миг её жизни.       Где-то рядом плакал ребёнок, суетилась Беатриче, всхлипывал муж. Но всё это было там, за тонкой пеленой усталости и облегчения.              А Беатриса тем временем с хладнокровностью прославленного хирурга перерезала пуповину, бормоча:       — От красивой любви рождаются красивые дети.