Плод запретной любви

      Малышка лежала на груди у Ребекки — крошечная, с влажными светлыми волосиками, прилипшими ко лбу. Её кожа постепенно розовела с каждым вдохом, переходя от лилового оттенка к персиковому. Ангел дрожащими руками прикоснулась к спинке дочери — её пальцы казались такими огромными на этом хрупком тельце.       — Она… совершенна… — Шёпот белокрылой едва пробивался из-за слёз благоговения.       — Ты сотворила чудо, любимая. Ты подарила мне семью. — Большая ладонь Винчесто с трепетом накрыла руку жены на спинке новорожденной. — Я подарю ей всю свою любовь.       Кроха сморщила личико, чихнула, и её маленькие пухленькие пальчики сжались в кулачки. Глаза — пока ещё мутно-голубые прищурились от света.       — Действительно, какое прелестное творение вы вдвоём произвели на свет. Да ты ювелир братец! — Хмыкнула Беатриче, укрыв малышку чуть нагретым полотенцем, бережно вытирая остатки крови и влаги.       Ребекка не сводила глаз с дочери, заворожённо наблюдая, как та поворачивает головку к её груди, инстинктивно ища сосок, будто уже знала, как это делать. Тёплое, влажное прикосновение маленьких губ заставило небожительницу вздрогнуть и замереть. Потом — лёгкое, неуверенное сосание.       — Смотри, Винчесто… — Прошептала ангел взволнованно. — Она… она жмурится от удовольствия.       Демон опустился рядом на постель, приобняв жену. В горле стоял ком — он не мог говорить, только кивал, прижимаясь губами к виску возлюбленной.       Малышка жадно причмокивала, цепляясь пальчиками за материнскую грудь, как будто пыталась удержать ангела рядом, сердито запретив лишние телодвижения.       — Вы уже знаете, как её назовёте? — Поинтересовалась Беатриса, умиляясь представшей взору картине. Ребекка подняла глаза, и в них отразилась вся нежность материнства. Пальцы архангела с нежностью провели по щёчке дочери.       — Виктория. — Произнесла она.       — Значит, «победа», да? — Переспросила демоница, догадываясь о том, какой смысл родители вложили в имя наследницы.       — Верно. — Ответила Ребекка и посмотрела на мужа, ища поддержки, адмирон кивнул, сжав её руку.       — Она уже победила. — Продолжила небожительница. — Против всех законов, против разделения наших миров, против самой судьбы. Появилась на свет.       — И ещё… — Добавил Винчесто, улыбнувшись. — Потому что она подарила победу нам. Над нашими сомнениями и страхами. Стала маяком, путеводной звёздочкой, ради которой мы пойдём на всё и выстоим в любом огне. Однако, это не полное имя…       — Ох, братец, я в тебе не сомневалась, излагай. — С доброй усмешкой проговорила бестия.       — Виктория-Виндета-Виоланта-Фортуна. — С гордостью озвучил папаша.       — Ты как всегда по-аристократически утончён и самую малость перегнул с пафосом.       — Ты в этом уверена, Беатриса-Пирея-Бафора-Магретт? — Демон иронично напомнил кузине её полное имя, дарованное при рождении.       — Надо же, твоё имя тоже состоит из нескольких слагаемых, как у Винчесто? — С любопытством поинтересовалась Ребекка.       — Белокрылая, у наших папочек был целый пунктик на заковыристые и сложнопроизносимые имена для наследников. Давать потомству витиеватые обзывалки из трёх и более составных частей было очень популярно среди демонов высокого порядка. В их поколении это считалось модным и пафосным. Например, у нашего нынешнего сатаны десять имён, а у королевы Лилит целых двенадцать. Вот уж где предки разгулялись на славу и дали полную волю фантазии. Пусть и не совсем здоровой фантазии. На деле же, каждый раз произносить так много слов, чтобы просто позвать отпрыска ужинать было до смерти неудобно и утомительно. Поэтому наследники архидемонов с детства привыкали лишь к одному имени. Обычно тому, что шло первым в перечислении и, повзрослев, используют именно его. А братец мой, как я вижу, решил воскресить старую традицию. Дядюшка Горацио был бы очень доволен.       — Кроме составляющей пафоса, пращуры также верили, что многосложные имена увеличивают присутствие удачи в судьбе ребёнка. А нашей доченьке удача просто необходима. — Улыбнулся Винчесто с лёгкой грустью.       — Виктория… — Повторила Беатриса, обкатывая имя племянницы. — Неплохо. Хотя «Беатриса» звучало бы эффектнее. — Ухмыльнулась брюнетка. — Ладно, оставлю вас наедине. Если что-то понадобится, моя служанка Моргана будет рядом и выполнит любое поручение. Не волнуйтесь, ей можно доверять. — Беатриче уже развернулась к выходу из комнаты, как вдруг внезапное озарение примостило её к полу. — Пока не забыла, сообщаю, что нашла кормилицу. Демоница Дорлеак недавно родила сына.       Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, комната погрузилась в тишину. И только тогда Ребекка осознала.       Кормилица.       Значит, это вправду мог быть последний раз, когда она кормила свою малышку сама. Ангел прижала дочку ближе, вдыхая её запах — сладковатый, молочный, с примесью чего-то неуловимого, аромат чистого бытия.       Запомни. — Приказала себе небожительница. — Запомни всё.       Голубые глаза ангела закрылись, остались ощущения: тепло маленького тела у груди — такое живое, такое хрупкое. Такое её.       Когда Вики отпустила сосок, на верхней губе малышки осталась капелька молока. Заметив это, Винчесто осторожно стёр её мизинцем.       — Она сыта. — Прошептал адмирон. Голос мужчины звучал так, будто он стал свидетелем самого святого таинства. — Тебе что-нибудь принести, Бекки?       — Нет, любимый, ничего не нужно. Просто будь рядом и никуда не уходи.       Вскоре Виктория заснула, всё ещё прижимаясь к груди матери. Довольная, с молочной улыбкой на пухлых губках. Ребекка старалась не шевелиться, дабы ненароком не потревожить сон своего драгоценного дитя. Она знала — у них может не быть второго шанса. Уже завтра молоко исчезнет, грудь снова станет прежней, архангел вернётся в свой высокий кабинет в столице Небес. Тело забудет, какого это питать собственные плоть и кровь, своего ребёнка. Не забудет она сама. Даже когда километры и миры разделят их. Потому что память сердца сильнее любой потери.       Швейцарские Альпы начинали медленно просыпаться от ночного оцепенения. Первые лучи солнца золотили заснеженные вершины, и ослепительный свет отражался от ледников, наполняя комнату холодным, кристальным сиянием. Где-то в долине прозвенел одинокий колокольчик — пастух выводил стадо на высокогорные луга, и этот звук, чистый и печальный, плыл над ущельями, теряясь в утреннем тумане.       За окном занимался новый день — тот, в котором её дочь будет пить молоко другой женщины. Но этот момент — последний, горький, прекрасный момент — принадлежал только им.       Несколько часов спустя Ребекка, переодевшись в свежую одежду, направилась к мужу, державшему их дочь, — и каждый шаг давался небожительнице с трудом, будто идти приходилось по битому стеклу. Пока каждая добродетельная мать в Женеве сейчас готовила завтрак для своих ребятишек, она — готовилась отпустить своего ребёнка.       — Винчесто, — Прошептала она, и слова повисли в воздухе, как кристаллики льда. — Береги её. Береги себя. — Голос прервался, сменившись слабыми всхлипами. В глазах блеснули слёзы. Архангел резко отвернулась, взмахнула рукой у лица, не позволив им скатиться.       — Я буду любить её за нас обоих. — Прошептал демон жене в губы, принимая в объятия, прижимая как можно ближе.       Ребекка наклонилась к дочери. Малышка спала, закутанная в мягкую шёлковую пелёнку, в складках которой лежала Адамантовая слеза. Крошечная ручка случайно касалась амулета во сне, и пальчики рефлекторно отдёргивались от непривычного холодка.       — Он не навредит ей? — Спросила ангел с опаской.       — Он защитит её. — Ответил супруг. — Скоро я встречусь с Фаустом. Доктор проинформировал меня, что ему удалось найти формулу, способную усовершенствовать действие амулета.       — Моя девочка, моя Виктория, пусть этот камень скроет тебя от чужих глаз. — Прошептала Ребекка. — Но никогда от моего сердца. — Она поцеловала дочь в лоб — нежно, трепетно, вкладывая в прикосновение губ материнское благословение.       Руки небожительницы протянули ребёнка отцу. Жест был одновременно и капитуляцией, и высшим актом любви. Пальцы супругов на мгновение встретились на тёплом свёртке.       — Возвращайся к нам скорее, любимая. — Произнёс Винчесто. — Мы будем очень ждать.       Ребекка кивнула, отступая назад. Белоснежные крылья расправились за спиной. Секунда — и она превратилась в сияние. В комнате ещё долго звучало эхо её последних слов:       «Люблю вас. Всегда.»

***

      Дверь в лабораторию доктора Фауста отворилась беззвучно, впуская Винчесто в царство алхимического хаоса. Адмирон вошёл, прижимая к груди завёрнутое в шёлк дитя.       — Добрый день, доктор. — Произнёс он тихо, боясь разбудить дочь. — Вы искали встречи со мной, настаивали, чтобы я посетил вас в первые же сутки после появления на свет моего ребёнка. И вот я здесь… с моей Викторией.       Фауст, возившийся с тиглем, в котором булькала жидкость цвета окисленной меди, обернулся. Его глаза за стёклами очков сузились, но не от раздражения — от внезапного любопытства. Он снял перчатку, испачканную металлической пылью, и сделал шаг вперёд.       — Адмирон, добро пожаловать! — Ответил он таким же приглушённым тоном, каким говорят в святилищах или библиотеках. — Чёрт возьми, я ведь отчего-то был убеждён, что у вас непременно родится дочка. — Произнёс он с ноткой неожиданного азарта.       Фауст приблизился, и проницательный взгляд упал на малышку, спящую на руках отца.       — Так вот она… — Прошептал Доктор. — Ваша прелестная маленькая революция… — В глазах Фауста вместо привычного научного интереса мелькнуло чистое, немое восхищение. — Примите мои поздравления, адмирон!       — Благодарю. В нашу последнюю встречу вы вскользь упомянули, что нашли более продвинутое заклинание, дабы изменить действие амулета. Не хочу показаться невеждой, но что тогда, что сейчас я не понимаю, чего вы хотите добиться. Для чего меняли и без того совершенную формулу.       — Совершенную? — Переспросил учёный со знающей ухмылкой. — Простите, адмирон, но в ваших словах и впрямь много невежества. И касается оно не столько магических знаний, сколько общественных нравов.       — Никто не узнает о Виктории. Моё имение станет для неё надёжным убежищем. — Слепо твердил Винчесто, плохо понимая, к какой мысли его подводил доктор.       — Дорогой граф, — Голос Фауста приобрёл суховатые, лекционные интонации, он неспроста обратился к гостю по его родовому титулу, а не по должности. — Вы наивны, как новорождённый, если думаете, что сможете скрывать дочь вечно. В ваших руках сосредоточена немалая власть, но и она не станет щитом против любопытства нашего общества. Прислуга узнает о девочке до заката. К утру новость достигнет придворных. К полнолунию — тронного зала. И знаете, что будет дальше? Никто не удивится наличию у аристократа внебрачного отпрыска. Случай тривиальный в кругах высшей демонической элиты, странным в этой ситуации покажется другое…       — Отсутствие энергии? — Предположил Винчесто, вникнув в суть размышлений.       — Верно. — Учёный коротко кивнул. — Каждый бессмертный ещё до рождения излучает в этот мир энергию. Особенную, уникальную, словно отпечаток пальца или рисунок на сетчатке глаза. Не только бессмертные создания, всё в этом мире имеет своё качество и свойство: вино приятно горчит; огонь дарит тепло; снег белый и холодный; соль тоже белая, но вдобавок к тому солёная, а сахар — сладкий. Виктория же, пока на ней надет амулет, словно мираж, невидимка, пустой сосуд. Не излучает ничего. Такого не бывает в природе, это противоестественно. Многих подобное насторожит, привлечёт лишнее внимание. Любопытство вскоре превратится в подозрение. Подозрение — в страх. Вашу дочь сочтут угрозой, аномалией, ошибкой мироздания. Её захотят изучить. В худшем случае…       — Уничтожить. — Проговорил Винчесто, точно в трансе, и тут же встрепенулся, решительно заявив: — Я не допущу этого. Если потребуется, положу на алтарь собственную жизнь, но защищу Викторию любой ценой!       — Умереть за своё дитя — стремление благородное, хотя и совершенно идиотское по своей сути. Ведь если не станет Вас, кто позаботится о Ней?       — Что вы предлагаете, доктор Фауст? — Прямо спросил адмирон, теряя терпение.       — Видите ли, изначальное заклятье было временной мерой. Как пластырь на рану. Но дитя растёт. И пластырь скоро начнёт отклеиваться.       — Ближе к сути, прошу вас.       — Долгие столетия я занимался изучением энергий бессмертных, старался разобрать те на атомы, выяснить есть ли какая-нибудь закономерность в том, какой энергией будет наделён ребёнок от рождения, но всё это… имеет минимальное отношение к нашему разговору. — Фауст снял очки и устало потёр переносицу, глядя на Винчесто с выражением учёного, объясняющего очевидное непосвящённому. — Незадолго до того дня, когда вы посетили меня, принеся с собой амулет — дар королевы, я вывел формулу эликсира, способного фильтровать энергии, отделять одну от другой. На бумаге всё выглядело идеально, безукоризненно точный расчёт, но без практического подтверждения любая теория лишь второсортная демагогия. Метис — как нельзя лучше подходит для проверки формулы.       — Я не дам вам ставить эксперименты над моей дочерью! — Возразил Винчесто, заметно побелев от последних слов доктора.       — Не принимайте меня за садиста, адмирон! — Отозвался учёный оскорблённо. — Я бы никогда не позволил себе ставить эксперименты на детях. Наука, которой я служу всю свою жизнь, не может оправдать подобной аморальной беспринципности. Всё что мне нужно для повторного ритуала — Адамантовая слеза.       — Что произойдёт, как изменится действие амулета? — Спросил заместитель сатаны, став заложником тревожного опасения.       — В вашей дочери слились две противоположные энергии, тёмная и светлая, что передались от обоих родителей. Вместе они образовали новую, третью, но при этом не слились в ней воедино, а лишь дали начало. Потому что свет и тьма не могут до конца раствориться друг в друге.       — Иными словами, без воздействия амулета любой бессмертный мгновенно определит, что Вики — метиска, потому что почувствует в ней оба начала, какие ни с чем нельзя спутать.       — Кажется, вы начинаете понимать, адмирон. Как и сказал, я научился отделять энергии, раскладывать их на составляющие. Больше нет нужды скрывать всё целиком. Скроем только часть — ангельскую сущность, материнскую энергию. Отцовская же, то есть ваша, проявится в полную силу.       — Но если Вики — метиска, стало быть, демонической сущности в ней не так много.       — Половина, адмирон. За то какая половина! И мы позволим ей цвести и сиять. Тускло, едва заметно… ровно настолько, чтобы все от слуг до господ свято верили, что девочка — чистокровный демонёнок, пусть и очень слабенький. Высокородные демоны не так и редко производят на свет хиленькое потомство из-за слишком уж концентрированной крови. В такую историю легко поверить. Все решат, что в Виктории сокрыта лишь ничтожная искорка силы. Неравнодушные пожалеют вас. Пожалеют её. И потеряют интерес. — Фауст улыбнулся хитрой улыбкой старого лиса.       — Приступайте. — Винчесто осторожно достал из складок пелёнки амулет, протянув его доктору.       Фауст положил Адамантовую слезу на чёрную бархатную подушечку. Его руки взметнулись над камнем, и из-под кончиков пальцев поползли тонкие нити дыма, сплетаясь в сложные узоры.       — Да будет светлое сковано печатью безмолвия, а тёмное явлено ликом своим истинным… — Бормотал учёный.       Подготовленный заранее эликсир в стеклянной чаше перед ним закипел. Фауст взял амулет щипцами из закалённого обсидиана и погрузил его в раствор. Раздалось шипение, и жидкость вспенилась кроваво-красными пузырями.       — Материнское — спрячь в тень, отцовское — прояви что есть мочи, дай проступить узорам ночи… Да пребудет отныне Свет — в оковах, Тьма — в венце…       Камень начал меняться. Изначально будучи прозрачным вдруг почернел, — демоническая энергия уверенно выходила на первый план. Ангельское сияние теперь было запечатано в самую сердцевину, словно свет далёкой звезды в глубине космоса.       Фауст вынул амулет из чаши. Камень дымился, от него исходило лёгкое жужжание, как от спящей пчелы.       — Готово. — Учёный протёр камень тканью, и тот сверкнул глухим, тёмным блеском.              После доктор вернул амулет Винчесто. Адмирон бережно вложил Адамантовую слезу в свёрток. Малышка сморщилась во сне, но не проснулась.       — Теперь ваша дочь будто подземная река. На поверхности — лишь тоненький ручеёк с едва не пересохшим руслом силы. Но глубоко в недрах бежит мощный поток, который однажды пробьётся наружу.       — Спасибо вам, доктор. Вы сделали больше того, на что я мог надеяться. Как я могу вас отблагодарить?       Фауст лишь фыркнул, уже поворачиваясь к своим колбам.       — Истинный учёный, коим я нескромно вознамерился себя считать, ничто не может ценить превыше оправдавшей себя на практике теории и удачно проведённого эксперимента. Впрочем, если вам неймётся меня поблагодарить… — Он взял паузу, чтобы поразмыслить над предметом поощрения. — Насколько мне известно, вы унаследовали от своих предков исключительную библиотеку, с редчайшими томами, каких в своём личном ведении не имеет даже королевская семья. Я бы хотел ознакомиться со столь ценными для научного мира экземплярами.       — Всенепременно, доктор. Двери моей библиотеки, как и моего дома, с этого дня всегда открыты для вас.

***

      Сразу после встречи с доктором Винчесто вернулся в своё имение. Стоя на пороге, мужчина бережно прижимал к груди свёрток, из которого виднелось личико спящей девочки.       — Это Виктория. — Голос адмирона прозвучал холодно и ровно, когда он представил малышку дворецкому, вот уже сутки ожидавшему возвращения господина. — Отныне она — полноправная наследница этого дома. Все приказы и поручения, касающиеся её, исполнять безотлагательно.              Ни объяснений, ни намёков на происхождение ребёнка — только факт, тяжёлый и неоспоримый, как гранитная плита.       Тифэн, поспешившая встретить начальника в коридоре, застыла у лестницы, как только Винчесто произнёс переломные слова, обращаясь к Дольфу. Острые ноготки демоницы впились в ладони. В глазах бушевали недоумение и жгучее любопытство. Откуда? Когда? Кто? — вопросы закружились в голове секретарши, как осенние листья в беспорядочном вихре. Она, метившая в спутницы графа, увидела не соперницу, а куда более страшную угрозу — живое доказательство, что его сердце уже занято. И самое унизительное — она даже не знала кем.       Взгляд Винчесто на мгновение остановился на Тифэн. Адмирон тот час заметил, что помощницу раздирали вопросы и… ревность. Девица в силу буйного темперамента и возрастной неопытности совершенно не могла сие скрыть.       «Чёрт. Именно она. Именно сейчас.»       Ни одна мышца не выдала раздражения Винчесто. Он лишь чуть заметнее прижал к себе дочь, но разум мужчины уже работал, оценивая угрозу. Тифэн не отличалась большим умом, но была амбициозна и слишком много себе позволяла. Её пресловутое любопытство могло обернуться серьёзной проблемой.       — Тифэн, — Адмирон повернул голову к помощнице, его голос звучал почти безучастно, но в нём висела стальная нить приказа. — Вы выглядите уставшей. И, кажется, забыли, что ваши обязанности не включают изучение моих личных дел.       Демоница открыла рот, чтобы что-то сказать — возможно, оправдаться, может, даже дерзнуть спросить, — но он мягко, не позволяя возражений, продолжил:       — Ваш рабочий день окончен. Отправляйтесь домой.       Это был изящный удар — начальник под маской противной снисходительности и притворной заботы указал на её место. Тифэн побледнела, а щёки напротив вспыхнули. Она хотела возразить, спросить, потребовать — но встретила взгляд, жёсткий и непроницаемый. Девичья гордость была уязвлена куда сильнее, чем если бы Винчесто накричал на неё. Поклонившись, она вышла, не глядя адмирону в глаза.       Винчесто проводил секретаршу взглядом, не двигаясь с места. Только когда дверь за ней закрылась, плечи графа расслабились.       Впервые за долгие годы верной беспрекословной службы старый слуга позволил себе прямой, заинтересованный взгляд, в котором читался неозвученный вопрос.       — Вы всё верно поняли, Дольф. Вики — моя дочь. Моя и Ребекки. — Произнёс Винчесто, не отводя глаз.       Ответ адмирона вызвал у дворецкого секундное замешательство, быстро сменившееся благородным принятием.       — Благодарю, что доверили мне эту тайну, милорд.       — Возможно, моя просьба тебя оскорбит, покажется очевидным требованием, однако от этого зависит ни одна жизнь. Не распространяйся о том, что тебе известно. Прислуга, любые посетители моего дома и Тифэн ничего не должны знать.       — Безусловно, милорд, я понимаю. Не переживайте, я не из тех, кому покоя не даёт собственный язык.       — Знаю, что могу всецело доверять тебе, Дольф. И прошу прощения, что вынуждаю стать частью опасной игры.       — Я много лет служил вашему отцу, Винчесто. — Дворецкий впервые за долгое время позволил себе неформальное обращение в адрес хозяина. — Помню день, когда вы появились на свет. Дом сразу преобразился, ожил, наполнился радостью и светом. Большую часть детства вы с родителями провели на земле. К несчастью, госпожа почила будучи совсем молодой. После смерти матушки, вы, следуя воле отца, почти не покидали небесной академии. Не дождавшись окончания вашей учёбы, добровольно ушёл из жизни граф Горацио. С тех пор, хотите вы сие признавать или нет, имение погрузилось в опостылый мрак. А ваша дочь вдохнёт жизнь в эти стены. Происхождение её матери меня не касается. Это ваш выбор, и я не посмею вас судить. Знаю только, что подлинная любовь редко выбирает дороги, по которым легко ступать. Не взирая ни на что, Виктория — осколок великой династии. Династии, которой я служил девять столетий. Мой долг заботиться о ней и оберегать, и если потребуется, ценой жизни.