Плод запретной любви

      Дольф не выразил ни малейшего удивления, когда увидел архангела на пороге графского имения в поздний час. Лишь кивнул, приложив руку к груди в почтительном приветствии.       — Давненько вы не посещали нас, госпожа. — Произнёс дворецкий, в его глазах читалось понимание всей сложности и опасности ситуации, в которой теперь пребывали адмирон и его возлюбленная. — Не переживайте, в доме нет никого из посторонних. Его Сиятельство и леди Виктория ожидают, позвольте проводить вас.       Ребекка молча последовала за ним по освещённым лунным светом коридорам имения. Белые крылья были плотно прижаты к спине, а сердце быстро колотилось в груди от волнения. Каждый шаг приближал её к тому, ради чего она рисковала всем.       — За этой дверью детская, они там. — Сказал дворецкий и, отступив в тень, тактично растворился в полумраке коридора.       Ребекка замерла на мгновение, затем беззвучно толкнула дверь. Винчесто сидел в кресле-качалке, в отцовских руках с непостижимой нежностью покоилась малышка, завёрнутая в шёлковое одеяльце. Демон покачивался в такт скрипу кресла, и его грудной мелодичный голос тихо напевал старую демоническую колыбельную. Со своего ракурса Ребекка не могла видеть лица дочери, но видела лицо мужа, озарённое таким трепетным, таким всепоглощающим благоговением, что у небожительницы перехватило дыхание.       Адмирон поднял на жену взгляд. В нём не было осуждения, вопросов, претензий. Лишь тёплое, безмолвное понимание промелькнуло в рубиновых глазах. Винчесто знал, что её материнское сердце приведёт Ребекку сюда, как только позволит маскарад их жизней.       — Тише. — Прошептал он мягко, словно прикасаясь к лепестку. — Только уснула.       Ребекка сделала шаг, потом другой. Подошла так близко, что могла разглядеть каждую ресничку дочери, каждую складочку на её крошечных пухлых ручках.       — Виктория… — Выдохнула ангел. — Наконец-то я могу вновь видеть тебя.       — Хочешь подержать? — Спросил супруг, предполагая ответ.       Ангел кивнула. Винчесто бережно, с большой осторожностью протянул ей свёрток, Ребекка с замиранием сердца приняла. Её губы трепетно прикоснулись к лобику спящей крохи.       — Я здесь, родная. — Прошептала белокрылая. — Мама здесь.       И тут от одной мысли небожительницу пронзила режущая, беспощадная боль. В её груди больше не было молока. Природа, подчиняясь жестоким законам времени и разлуки, уже забрала обратно свой дар. Ребекка не сможет приложить дочь к груди, не сможет почувствовать эту древнюю, животворящую связь. Архангел собралась с силами, прогоняя прочь сожаление, и устроилась с Викторией на руках в кресле, которое только недавно занимал Винчесто. Демон опустился рядом, его рука легла на колено жены, а другая — на крошечную головку их дочери.       Следующий час Ребекка не отрывала глаз от малышки, нежно обнимая тёплый, доверчиво прильнувший к ней комочек. Ангел вдыхала сладкий молочный запах младенца, изучала изменившийся овал личика, густоту тёмных ресничек, лежащих на щеках, форму маленьких губ. Каждая новая черта была и радостным открытием, и тихим укором, напоминанием о пропущенных днях.       Пришёл Дольф. Винчесто уложил дочь в колыбель, и отдав дворецкому несколько кратких поручений, протянул руку жене. Они молча вышли из детской и проследовали в его спальню. Дверь за ними закрылась, отсекая внешний мир со всеми его запретами и условностями. Здесь, в этой комнате, они были не архангелом и адмироном, не тайными любовниками, а просто мужем и женой, чьи сердца терзались одной и той же, сладкой и мучительной раной — любовью.       Пальцы Винчесто заскользили по застёжкам её платья, но вдруг мужчина почувствовал, как тело Ребекки на мгновение напряглось под его прикосновением. Брюнет замедлил движения, давая жене время, но скованность не проходила. Когда одежда мягко упала к её ногам, и небожительница предстала перед ним в лунном свете — стройная, совершенная, как мраморная статуя, — она инстинктивно скрестила руки на животе, в тщетной попытке скрыть светлые линии — растяжки. Винчесто всё понял. Не как юнец, жаждущий лишь плоти, а как чуткий мужчина, любящий каждую клеточку своей женщины. Его взгляд скользнул по её рукам, прикрывавшим растяжки, а затем мягко поднялся к голубым глазам напротив.       — Любимая, неужели они причиняют тебе боль? Смущают тебя?       Ребекка замерла, а затем её плечи сникли в немом признании.       — Они… уродливы. — Ответила ангел, отводя взгляд. — Моё тело восстановилось, но эти дурацкие отметины остались.       Винчесто медленно, давая возлюбленной возможность отстраниться, приблизил свою ладонь к её рукам. Он не стал их отодвигать, а просто накрыл её холодные пальцы своим теплом.       — Бекки, ты видишь в них изъян. А я вижу в них историю. Самую великую и прекрасную из всех. — Демон наклонился чуть ближе, обволакивая голосом. — Ты похожа на величественную тигрицу. Эти полосы — не шрамы, а знаки силы. Они напоминают о том, что твоё тело стало священным сосудом, храмом, в котором зародилась и росла новая жизнь. Наша Виктория.       Адмирон мягко отвёл подрагивающие руки жены в стороны и прикоснулся губами к её животу, к тонким линиям растяжек, с благоговением, с которым прикасаются к святыне.       — Если бы я мог привести в этот мир новую жизнь, я с гордостью носил бы эти «тигриные полосы». — Горячее дыхание мужчины касалось её нежной кожи. — Они делают тебя в моих глазах не уязвимой, а бесконечно могущественной. Ты не утратила безупречность, моя тигрица. Ты обрела новое, высшее совершенство.       Винчесто положил ладонь на поясницу жены, мягко, но настойчиво притягивая к себе ближе. Его так тонко подобранные слова стали бальзамом, исцелившим женскую душу, и растворили последние остатки её скованности, словно солнечный луч растопил хрустальную корку на зимнем озере. Под его ладонью, лежавшей на её талии, кожа запылала сокровенным жаром. Адмирон не спеша водил пальцами по материнским узорам на её животе, и эти прикосновения уже не были похожи на утешение, так выглядело медленное разжигание огня. Винчесто вновь коснулся губами живота небожительницы, но теперь благоговейные поцелуи сменились алчущими, напитанными выдержанной страстью. Они то поднимались выше, к основанию груди, то опускались ниже, к самой сокровенной части её естества, где пульсировало желание. Мужское дыхание, которое Ребекка ощутила так близко к своему лоно — стало горячим предвестником той интимной ласки, что заставила спину блондинки выгнуться, а из груди вырвала сдавленный, беспомощный стон.       Винчесто поднялся на ноги, поцеловал белокрылую в шею, нежно прикусив кожу и, поднял на руки, отнеся к постели. Он уложил супругу на широкое ложе и принялся исполнять обещанное. Ощущения, которые рождали его губы и язык, дарили Ребекке безумно трепетную негу. Демон ласкал её с такой основательностью и вниманием, словно хотел вернуть жене власть над её же телом, подарить часть утраченной уверенности через волны накатывающего наслаждения. Ребекка сладострастно вскрикнула, запрокинула голову, и её белоснежные крылья разметались на постели.       Ангел положила ладони на его бородатые щёки, зарылась пальцами в волосы, потянула на себя его голову. Винчесто тут же откликнулся на её призыв, бросаясь в поцелуй, как в водопад. Она обвила его торс ногами, притягивая ближе. Адмирон на миг отстранился и заглянул в расширенные от возбуждения зрачки возлюбленной, что теперь почти сливались с голубой радужкой её прекрасных глаз. Вошёл. Глубокое, неспешное соединение. Каждый толчок как бесконечная пронзительная мантра «Я твой. Сегодня и всегда.»       Небожительница воспарила в огненном вихре ощущений, каждое движение, каждое прикосновение властно смыкало над ней кольцо удовольствия. Это было похоже на далёкий раскат грома перед бурей — сперва тихий, предупреждающий, а затем набирающий мощь и силу, готовый вот-вот разорвать небо надвое. Ребекка чувствовала, как эта хорошо знакомая ей, яркая весенняя гроза сгущается в её чреве, сжимая каждый мускул, каждый нерв в тугой, вибрирующий узел ожидания. В миг, когда вершина была уже так близка, что ангел готова была сорваться в пропасть, Винчесто наклонился к её лицу, прикасаясь губами к виску.       — Любимая…       Он прошептал это так, как не сумел бы никто другой в целом мире. В этом слове не было ни страсти, ни желания — вернее, они были, но растворённые в чём-то множественно большем. В нём звучала нежность, способная сокрушить стены самых неприступных крепостей; восхищение, что заставляло звёзды гореть ярче; и та самая, всепоглощающая, безусловная любовь, ради которой стоило рождаться, умирать и снова возрождаться. Это слово стало последней каплей, тем волшебным ключом, что единственный так филигранно подходил бессмертной душе небесной женщины, рождённой на земле.       Всё её существо, каждая клеточка тела содрогнулись в ослепительной, бесконечной волне катарсиса. Винчесто последовал за ней с глухим, сдавленным рыком, прижимая к себе жену так бережно и одновременно с тем — крепко, как волк, оберегающий свою волчицу. Они лежали, сплетённые воедино, слушая песню замедляющихся сердец. И в этой тишине, в этом полном слиянии душ и тел всецело господствовало тихое и меж тем грандиозное чувство принадлежности друг другу.

***

      Месяц спустя…              Ночную тишину имения разорвал пронзительный истошный плач младенца. Винчесто слетел с кровати так, будто его тела коснулось раскалённое железо. Адмирон вбежал в комнату дочери, застав там Дольфа, который безуспешно пытался укачать маленькую госпожу. Личико малышки раскраснелось от крика, крошечные кулачки судорожно сжимались, а всё тельце напряглось в немом протесте.       — Она не унимается уже час, милорд. — Доложил дворецкий, и его обыденно бесстрастное лицо выражало редкую растерянность. — Я уже пробовал и тёплое молоко, и колыбельную на древнем демоническом… Ничто не помогает.       Винчесто бережно взял дочь на руки. Она была горячей, как уголёк, только что вытащенный из горящего костра.       — Тише, Виктория, тише. — Зашептал отец, начиная мерно покачиваться. Но его голос не производил на малютку никакого впечатления. Плач лишь нарастал, становясь всё более душераздирающим. За ночь адмирон не сомкнул больше глаз.       К утру Винчесто с тёмными кругами под глазами напоминал не второго по значимости демона Преисподней, а самого заурядного, измотанного отца. Он сидел в кресле, бессильно глядя на рыдающую дочь, что от долгого плача уже охрипла. В голове мужчины проносились самые мрачные мысли о проклятиях и недугах.       — Тихо, тихо, незабудка. — Бормотал он. — Папа рядом. Всё будет хорошо.       — Доброе утро! — В дверь без стука вошла Элиза с небольшой поясной сумкой, закреплённой на бедре. — Я получила твоё срочное послание, Винчесто. Что тут у вас, как Вики?       — У неё жар. С ночи не спадает. Не знаю, что делать, как ей помочь. — Паника в глазах молодого отца была столь очевидной, что Элиза мягко, с сочувствием улыбнулась.       — Дай-ка её сюда. — Жена Мамона прижала девочку к плечу, нежно покачивая, и её спокойствие на миг передалось ребёнку. Плач стих, перейдя в жалобные всхлипы.       Элиза осторожно прикоснулась тыльной стороной ладони к щёчке Виктории, заглянула в ротик, и лицо дьяволицы озарилось понимающей улыбкой.       — Винчесто, дыши глубже. — Произнесла она и тепло усмехнулась. — Твоя крошка абсолютно здорова. Причин для беспокойства нет, есть лишь одна — для радости. — Бестия бережно указала другу на крошечное, едва заметное белое пятнышко на воспалённой десне малышки.       — Смотри. Её первый зуб.       Облегчение, хлынувшее на Винчесто, было таким мощным, что он едва не рухнул в кресло. Весь гиперболический ужас обеспокоенного отца развеялся в одно мгновение.       — Зуб? — Пробормотал адмирон, снова прикасаясь ко лбу дочери, но теперь уже с иным чувством. Не страха, а изумлённого восхищения. — Всего лишь зуб?       — Всего лишь? — Элиза иронично покачала головой, доставая из сумки игрушку-прорезыватель в форме слоника. — Это же целое событие! Оглянуться не успеешь, как вылезут ещё парочку, и Виктория во всю начнёт кусаться. У маленьких крылатых чертовки острые зубы, ты уж поверь моему опыту!       — Что это такое? — Спросил Винчесто, указав на причудливую игрушку в руках дьяволицы.       — Земное изобретение для младенцев. Придумано специально на такой случай, чтобы облегчить зуд и боль в дёснах и ускорить процесс появления зубов.       Элиза протянула прорезыватель Виктории. Та, уловив приятный холод, на мгновение перестала плакать и с любопытством потянула диковинную штуковину прямиком в рот.       — Вот видишь? — Жена Мамона передала заметно успокоившуюся метиску обратно в руки отца. — Предупреждаю, переодевать её придётся чаще. Слюней теперь будет море.       — Ты меня невероятно выручила, Элиза. Спасибо, ты чудо!       — Обращайся, папаша!

***

      Зал заседаний Демонического Совета был пуст и непривычно тих в утренние часы. Винчесто стоял у колонны, глядя в окно пустым взглядом и пытаясь силой воли прогнать тяжёлую пелену бессонницы. Его вид красноречиво свидетельствовал о проведённой ночи: плащ был наброшен на одно плечо, пряжки перекосились, а под глазами залегли тёмные, почти графитовые тени. Сзади раздались медленные, уверенные шаги. Брюнет обернулся и увидел приближающегося сатану. Молодой, по демоническим меркам, правитель был одет в строгий, лишённый показной роскоши камзол.       — Адмирон. — Голос Самаэля прозвучал без привычной официальной нотки, скорее с лёгкой дружеской иронией. В зале они были вдвоём, и обстановка позволяла фамильярности. — Похоже, этой ночью ты в одиночку сражался с легионом грешных душ. И, судя по всему, бой был тяжёлым.       Винчесто сдержанно хмыкнул, проводя рукой по лицу.       — Нечто похлеще легиона, босс. Одна маленькая, но очень громкая фурия.       Сатана подошёл ближе, прислонившись спиной к соседней колонне.       — Понимаю. Значит, дошли до стадии ночных концертов. — Король задумчиво запрокинул голову и посмотрел в потолок. — У меня когда-то были адские гончие. Молодые щенки, когда у них резались клыки, выводили из себя даже самых стойких псарей.       — Клыки… да, именно они. — Машинально повторил Винчесто. — То есть, зубы. У Виктории режутся зубки. — Мозг, затуманенный бессонницей работал медленно и соображал туго.       — А-а… Проклятие всех родителей. Держись, старина! — Сатана легонько хлопнул заместителя по плечу, прежде чем направиться к своему трону.       Наступил вечер, сумерки ознаменовали окончание рабочего дня для служащих Правительственной резиденции. Винчесто, чувствуя, как каждую кость ломит от усталости, буквально плёлся к выходу, мечтая лишь о тишине и покое. В голове стучала одна мысль: добраться до дома, проверить Викторию и, если повезёт, рухнуть в забытьё хотя бы на пару часов.       Именно в этот момент из-за поворота, словно раздутый маковый стручок, возникла тучная, невысокая фигура советника Рондента.       — Адмирон, моё почтение! — Голос прозвучал слишком громко и жизнерадостно для этого часа и этого места. — Видок у вас, должен признаться, будто по всем кругам ада прокатили. Работа, работа… Всё это сушит душу и охлаждает кровь! — На губах Рондента играла привычная, слащавая ухмылка.       — Чего вы хотите, советник? — Монотонно спросил Винчесто, продолжая продвигаться к выходу.       — Вам бы не помешало смыть всю эту официальную пыль и развеяться! Я как раз направляюсь в один… гм, «дом любви». Там такие нимфочки… — Он подмигнул, многозначительно сложив пальцы в замок. — Уж они-то знают, как растопить лёд в сердце даже самого угрюмого мужчины. Составите компанию? Стоит ли тратить лучшие годы бессмертия на серую жизнь одиночки в четырёх стенах фамильного имения?       Одиночка. Слово болезненно кольнуло грудь. Для всех демонов он был именно таким — отстранённым от интриг, принципиальным, неуязвимым и строгим слугой короны, чуждым семейных уз. И эта маска, столь необходимая для безопасности его любимых, сейчас вдруг показалась адмирону невыносимо тесной. Предложение Рондента было не просто вульгарным — кощунственным по отношению к женщине, доверившейся ему настолько, что согласилась связать свою судьбу с его, к их браку, их тайне.       Одна мысль о том, чтобы променять даже миг их редкого, вымоленного счастья на мимолётную ласку продажного суккуба, вызывала у Винчесто не просто отвращение, а глухую, холодную ярость. Вся усталость мгновенно испарилась, превратившись в стальную решимость. Адмирон не повернул головы. Тяжёлый и равнодушный взгляд рубиновых глаз упёрся в точку где-то за спиной коллеги.       — Нет. — Ответ прозвучал тихо, но с такой неоспоримой убеждённостью, что ухмылка на лице Рондента моментально сползла, и демон инстинктивно отступил на шаг.       — Но, адмирон, позвольте вас уверить… — Попытался вставить советник.       Винчесто перебил его, наконец повернув к собеседнику голову.       — Я сказал: НЕТ. — Коротко, жёстко и окончательно. — Доброй ночи, советник.       Не сказав больше ни слова, Винчесто пошёл прочь, оставив Рондента в полном недоумении. Тот лишь развёл руками, в очередной раз подтвердив для себя репутацию адмирона как угрюмого и нелюдимого отшельника. Советник не мог и предположить, что истинная причина отказа была скрыта не в дурном характере, а в верности, столь глубокой, что ради неё Винчесто был готов носить маску одиночки-затворника до скончания веков.

***

      Вернувшись в имение, Винчесто сразу направился в детскую. Тишина, царящая там, была благословенна. Виктория безмятежно спала, разметав ручки, её дыхание было ровным. Демон постоял над колыбелью несколько мгновений, просто наблюдая за ней, и накопившаяся внутри него усталость начала понемногу отступать. Он на цыпочках вышел и, по дороге сбросив плащ, завернул в свой кабинет. Комната пахла кожей переплётов, старым деревом и покоем. Взгляд Винчесто почему-то упал на портрет, висевший над камином. Граф Горацио и графиня Гитель. Молодые супруги-демоны, запечатлённые вскоре после бракосочетания, были поразительно красивы. Оба с густыми, иссиня-чёрными волосами, с тонкими аристократическими чертами лиц, в дорогой, расшитой драгоценными камнями и бархатом одежде. Но не совершенная внешность цепляла взгляд. А то, как молодые супруги смотрели друг на друга. В их улыбках, в лёгком наклоне голов, в соединённых руках читалась такая безудержная, живая радость, такое счастье, что казалось, будто с холста струится тёплый свет. Не просто изображение, а настоящий гимн любви, застывший во времени вечным напоминанием о миге, когда вся вечность лежала у их ног, полная обещаний.       Обычно Винчесто лишь скользил по портрету взглядом, но сегодня осознанно задержался. И память, как внезапный порыв ледяного ветра из прошлого, накрыла адмирона с головой.       Винчесто стоял на этом же месте, много лет назад. Его отец, уже сильно сдавший, пожилой граф сидел в кресле у камина, укутанный в плед, хотя в комнате тогда было тепло и душно.       — Ты зачастил на острова, отец. Из-за них ты стареешь слишком быстро. Раньше положенного срока. Как будто специально приближаешь событие, что противоречит самому естеству бессмертных.       — Ты верно понимаешь, сынок. Ноша вечного вдовца оказалась для меня слишком тяжела. Непосильна. Знаю, что у людей это работает иначе, с течением времени утрата перестаёт ощущаться так остро, а скорбь сменяется просветлением. Но у крылатых всё иначе, время для нашей памяти зло, потому что воспоминания не блекнут, не ослабевают, не уходят. Из-за этого старые раны не затягиваются, а становятся только глубже. Душевные терзания с годами лишь обострились, я с ума схожу от боли, от тоски по ней… Я до сих пор иногда по привычке поворачиваюсь, чтобы что-то ей сказать, но потом понимаю, что моя Гитель уже никогда мне не ответит. Ничем не могу заглушить эту пустоту, залатать зияющую дыру на месте сердца, образовавшуюся в момент, когда сердце твоей матери остановилось навсегда.       — Звучишь так, будто уже принял решение и в одобрении моём не нуждаешься. — Холодно, без недовольства произнёс Винчесто.       — Собственно, так и есть. Оставлять тебя в неведении я не хотел, всё искал подходящие слова, собирался признаться, но твоя проницательность, доставшаяся от Гитель, меня опередила. — Граф Горацио помолчал, пожевал тонкие губы, боясь собственного будущего предположения, но всё же набрался сил его озвучить. — Осуждаешь меня за слабость, сын?       — Уважаю за честность. И благодарю за то, что сей выбор ты сделал сравнительно недавно, а не стал пороть горячку тогда, не лишил малолетнего сына второго родителя сразу после смерти матери.       — Я не мог так с тобой поступить. Да и накладывать на себя руки — не стал бы никогда. В этом мало чести.       — Ты был отличным отцом, старик. Заботливым, в меру строгим, поддерживал и направлял. Я всегда гордился тобой.       — Это взаимно. Ты будешь лучшим, сынок. Я уверен. Единственное, о чём сожалею, так это о том, что не увижу наших с Гитель внуков. — Старый граф замолчал, его заскорузлая рука с силой сжала подлокотник кресла.       Винчесто стоял и вдумчиво вглядывался в лицо отца на портрете. Тот последний разговор, который раньше был лишь горьким воспоминанием о слабости угасающего старика, сейчас приобрёл новый, оглушительный смысл. Он понял отца. Понял эту тоску, этот страх перед пустотой. Именно от отца, его незаживающей раны адмирон навсегда уяснил, что вечность ничего не стоит без тех, кого любишь. Она превращается в бесконечное, бессмысленное скитание, в золотую клетку, где вместо пения райских птиц — гулкая тишина. Острая, почти физическая боль от этой мысли смешалась с такой же всепоглощающей благодарностью. Благодарностью судьбе, хаосу, богам, неважно кому, за то, что у него есть Ребекка и Виктория.