Плод запретной любви

      Прошло 5 лет…       Воздух в коридоре в Небесной канцелярии был тих и прохладен. Белоснежные крылья престола Ребекки оставались неподвижными при стремительной ходьбе, а лицо, прекрасное и холодное, словно высеченное из мрамора, хранило привычное выражение отстранённого спокойствия. Перед ней, почти вынырнув из-за огромной колонны из халцедона, замер молодой ангел-прислужник.       — Престол Ребекка! Мне было велено передать это исключительно вам в руки. — Он почтительно, двумя руками, протянул ей шкатулку с витиеватым узором, в центре которого зияло маленькое, сложной формы отверстие — замок.       Ребекка заметила, как пальцы молодого прислужника слегка подрагивают от благоговения перед вышестоящей по иерархии и, как он, передавая ларец, украдкой, но чертовски неумело наблюдает за ней, ожидая реакции.       — От кого? — Спросила небожительница, голос прозвучал ровно и безэмоционально, как всегда.       — Неизвестный у Нижних врат, госпожа.       Ребекка взяла шкатулку и благодарно кивнула и, не меняя выражения лица, но ускорив шаг, двинулась прочь, в убежище своего кабинета. Дверь послушно отворилась и так же тихо закрылась за её спиной. Здесь, в святая святых, царил идеальный, почти стерильный порядок, отражавший дисциплину духа небожительницы. Стол из светлого дерева, аккуратные стопки свитков с небесными хрониками. И среди этой безупречной, безликой утвари единственная личная, хрупкая вещь. На краю стола, в тонкой стеклянной вазочке, похожей на застывшую слезу, стояла засохшая веточка лаванды. Ребекка на мгновение задержала на ней взгляд, подходя к столу. Это был подарок от него.              Однодневное рандеву в Провансе под жарким южным солнцем, среди бесконечных лиловых полей, гудевших пчёлами. Винчесто сорвал тогда эту веточку и вручил со словами: «Чтобы ты помнила запах солнца и свободы, даже когда оковы долга вновь замкнутся на твоих запястьях».       Лаванда давно высохла, соцветия поблекли, аромат почти улетучился, осталось лишь слабое, пыльное воспоминание о том дне. Но веточка по-прежнему стояла на столе, как талисман, как очередное подтверждение, что за стенами Цитадели есть другая жизнь — с дыханием любви, жаром крови и вспышками короткого счастья. Что всё это было с ней и не было сном.       Ребекка поставила ларец на стол и медленно провела рукой по цепочке на шее, скрытой под тканью платья. Её пальцы нащупали знакомую форму. Вытянула. На тонкой цепочке висело обручальное кольцо. Ангел не сомневалась, оно — единственный ключ. Замок на шкатулке был зачарован, и от любого другого ключа или попытки его взломать он бы автоматически уничтожил содержимое, не позволив постороннему до него добраться. Винчесто придумал этот сравнительно безопасный способ обмениваться письмами и подарками пару лет назад, и с тех пор он работал безотказно.       Голубоглазая поднесла кольцо к причудливому замку. Сердцевина щёлкнула, серебряные щупальца дрогнули и разомкнулись с тихим, мелодичным звоном, похожим на звук разбитого хрустального бокала. Крышка откинулась. Внутри, на бархатной подушечке лежал комплект украшений: ожерелье и серьги с аквамаринами. Камни цвета апрельского неба.       Апрель.       На грешной и прекрасной Земле сейчас апрель. И небожительница вдруг перенеслась в туманное утро своей человеческой юности, давным-давно, когда мир пах дождём и цветущими яблонями.       Рядом, свёрнутый в трубочку, лежал листок бумаги. Ребекка развернула его и прочла.       «Любимая,       В этот весенний день, когда земля уже дышит навстречу солнцу, и небо, забыв о скорби, становится синим, на земле родилась женщина моей жизни. Моя судьба! Роковое и грустное счастье!       Бекки, прими в дар эти безделушки. Я обошёл нескольких лучших ювелиров в поисках камней в цвет твоих глаз. Но тщетно — нашёл лишь слабое подобие. И всё же для меня будет величайшей из услад и самой горькой из мук — однажды узреть эти аквамарины на твоей коже. Пусть они лежат у твоего сердца, как лежит там моя клятва, скреплённая кольцом.       С днём рождения, моя муза, рождённая из апрельского дождя и света. Мой солнечный сад, моя любимая, сердце моё. Моя горящая свеча.       Навечно твой, В.»       Ниже прилагалось короткое стихотворение, выведенное рукой отправителя письма:       «Я буду ждать тебя мучительно,       Я буду ждать тебя года,       Ты манишь сладко-исключительно,       Ты обещаешь навсегда.       Не знаю, смерть ли ты нежданная       Иль нерождённая звезда,       Но буду ждать тебя, желанная,       Я буду ждать тебя всегда.»       Каждое слово дышало им. Его присутствием. Его голосом, который Ребекка слышала так редко, но никогда не забывала его тембр и интонации. В ледяных глазах небожительницы, отразивших сияние аквамаринов, выступила непрошенная, тёплая влага.       Тихий, но настойчивый стук в дверь прозвучал в наступившей тишине. Ребекка вздрогнула, и ловко спрятала цепочку с кольцом обратно под платье, а затем быстро, но без суеты закрыла крышку подаренной мужем шкатулки.       — Войдите. — Голос прозвучал ровно, вышколенно.       Дверь приоткрылась, и в проёме вновь возник молодой ангел-прислужник.       — Престол Ребекка, прошу прощения за вторжение, — Он проглотил комок в горле, не решаясь переступить порог. — Вас требует к себе серафим Эрагон.       Она медленно, с царственным спокойствием повернулась к посыльному.       — Я поняла, явлюсь сию секунду.       Прислужник кивнул, отступил и исчез, торопливо закрыв дверь.

***

      Кабинет серафима Эрагона являл собой зримое воплощение небесного величия и накопленной за минувшие века власти: стены из светлого мрамора не были гладкими — их покрывала барельефная летопись мироздания, выполненная таким искусным мастером, что фигуры архангелов и херувимов казались готовыми сойти со стены. Потолок оживляли фрески — изображения рождающихся и угасающих галактик. Сама атмосфера, пафосная, подавляющая красота неумолимо напоминала о дистанции, о колоссальной разнице в статусе и силе. Это был не кабинет для работы, а зал для аудиенций, где каждая деталь была призвана внушать благоговение и безоговорочное почтение к тому, кто имел право называть такое место своим личным пространством.       Эрагон восседал за столом. Он и вправду выглядел как мужчина в расцвете сил, чьи черты обладали аристократической утончённостью и спокойной силой, в глубине миндалевидных глаз мерцали отсветы далёких звезд. Когда вошла Ребекка, его лицо озарилось не светской, а на удивление тёплой, хотя и сдержанной улыбкой.       — Ребекка. Благодарю, что пришла так быстро. Прошу, садись. — Он жестом указал на удобное кресло напротив. — Надеюсь, я не слишком оторвал тебя от важных дел?       — Мои дела всегда могут подождать повеления серафима. — Отозвалась небожительница, принимая приглашение и садясь, сохраняя безупречную осанку. Внутренняя настороженность ни на йоту не отразилась на её внешнем виде.       — О, перестань. — Мужчина плавно махнул рукой. — В этих стенах, когда мы наедине, церемонии излишни. Чаю?       Серафим уже наливал напиток в чашку из тонкого, позолочённого фарфора, не дожидаясь ответа. Они говорили несколько минут на обобщённые темы. Эрагон шутил, делился воспоминаниями о временах, когда Ребекка только начинала свой путь в Цитадели, и что он сразу почувствовал в ней потенциал. Ребекку такое благодушие начальника страшило. Всё это было так не в духе сурового, расчётливого и безэмоционального серафима. Не стал бы он без всякой цели откровенничать с ней. Значит, цель у него всё же была, но белокрылая понятия не имела, чего от него ждать.       Поставив чашку, Эрагон откинулся в кресле, сложив пальцы.       — Но я вызвал тебя, конечно, не только ради беседы и чая, хотя твоя компания всегда приятна.       — Я вас слушаю, серафим.       — Шепфа изъявил желание пополнить ряды серафимов. — Серьёзно и без предисловий произнёс начальник.       — Неожиданно, я слышала, одновременно серафимами не могут быть более шести ангелов, а сейчас их как раз — 6.       — Кроули так долго пробыл на посту главы академии, что незаметно состарился, потерял хватку. Он почти не покидает своего кабинета и годами не появляется в Цитадели, не принимает участия в Совете серафимов. Он служит академии, своей миссии, которую ему определил Шепфа, но парадоксально, больше не служит богу, который и возвысил его. Шепфа не станет лишать старика его ранга в небесной иерархии, но на шахматной доске мироздания вскоре появится фигура нового белого короля, а может быть… королевы. — Эрагон сделал паузу, давая словам проникнуть в разум подчинённой. — Совет серафимов рассматривает кандидатуры наиболее достойных Престолов. В обсуждениях фигурирует и твоё имя, Ребекка. Бывшая Непризнанная, что недавно попала на Небеса и за столь короткий, а если говорить в категориях вечности — ничтожный срок, обрела авторитет и влияние, к какому многие рождённые бессмертные стремятся всю жизнь. Теперь лишь одна ступень отделяет тебя от абсолютного могущества.       — Я польщена вниманием Совета. — Ребекка не дрогнула и не выдала никаких эмоций. — И, разумеется, готова служить в любом качестве, на которое меня сочтут достойной.       — О, твои преданность и достоинства никто не ставит под сомнение. — Эрагон улыбнулся, но холодный блеск глаз выдавал его стремление прочесть её, понять, действительно ли она заслуживает такой высокой почести Небес. — Я замолвлю словечко. По моим расчётам, не меньше трети палаты архангелов проголосует за тебя. Серафимы, что важнее, поддержат единогласно, так как в подобных вопросах прислушиваются ко мне. Но окончательное решение о назначении кого-то на этот пост вынесет Шепфа.       — Я понимаю. — Ребекка сделала глубокий вдох, выпрямила плечи. С бесстрастным лицом она провела ладонью по складкам платья. — Благодарю за то, что поверил в меня, Эрагон.       Простое обращение к начальнику по имени, без упоминания его небесного ранга повисло воздухе. Серьёзное нарушение протокола. Но совершённое не с дерзостью, а с холодным достоинством. В глазах Эрагона промелькнула вспышка чистого, ничем не прикрытого удивления. За долгие столетия к нему обращались по-разному: с трепетом, со страхом, с подобострастием. Но так — с этой тихой, уверенной прямотой, в которой читалось не панибратство, а молчаливое признание: «Я стою перед тобой, и ты видишь меня. Я осознаю и твой вес, и свой собственный» — так не говорил никто. Особенно женщины. В груди мужчины, под сверкающими доспехами статуса что-то едва заметно дрогнуло. Не волнение, а скорее пробуждение интереса, острого и неожиданного: «Она не просит. Не льстит. Она констатирует факт и благодарит, как равная».       — Вера в тебя, моя дорогая, — это не акт милосердия, а констатация очевидного. Не сомневаюсь, что ты оправдаешь самые высокие ожидания. — Закончил серафим, и в этих словах уже звучало не просто напутствие наставника, а личное пожелание. Он позволил себе улыбнуться чуть шире.

***

      Кухня фамильного имения рода Винчесто:       На широких дубовых полках стояли плетёные корзины с мелкими ранними яблоками, из которых кухарка в скором времени собиралась варить компот; глиняные горшки с мёдом и банки с вареньем. Горел очаг, в котором одновременно могли бы целиком зажариться два кабана. Вдоль стен висели пучки душистых трав и специй. На столе для готовки царил уютный творческий беспорядок: деревянные миски, кувшин с молоком, рассыпанная тонким слоем мука.       — Вики, смотри, как надо! — Мими с важным видом разбила яйцо о край керамической миски.       Виктория повторила движение за подругой, но перестаралась и в тесто плюхнулась скорлупа.       — Ой… — Тихо выдохнула метиска, и её губки дрогнули. Она тут же посмотрела на Элизу, будто боясь разочаровать её.       — Ничего страшного, солнышко моё. — Тепло произнесла демонесса и нежно обняла дочь друга за плечи. — Вот смотри. — Она вооружилась вилкой. — Так, аккуратненько. Видишь? И всё выловили.       Элиза — высокая и грациозная демоница, двигалась по кухне не как строгая учительница, а как добрая фея-распорядительница. Её внимание было поровну разделено между процессом и двумя девочками, но взгляд её чаще и с особой нежностью останавливался на Виктории. Она поправляла ей съехавший набок сиреневый фартук, вытирала платочком щёчку, испачканную мукой.       Девочки, склонившись над одной миской, дружно тёрли апельсины и звонко смеялись от на ходу придуманных детских небылиц. Воздух наполнялся сладковатым, бодрящим ароматом апельсиновой цедры.       Когда тесто для кексов было готово, юные поварята стали раскладывать его по формочкам. Мими заговорила, делясь впечатлениями о школьных буднях:       — Нам наконец-то разрешили посетить зал иллюзий! Он огромный, но там совсем пусто — только гладкий пол и стены. А потом учитель хлопнул в ладоши, и… и всё поменялось! — Демонёнок жестикулировала, активно размахивая руками. — Мы оказались на дне океана! Вокруг плавали светящиеся медузы, а потом между нами проплыл кит совсем близко! — Она замолчала, глядя на Викторию, словно пытаясь подарить ей частичку этого чуда через слова. — Было бы здорово, если бы мы могли пойти туда вместе.       Вики опустила глаза на тесто в своей формочке.       — Я… я бы очень хотела. Но папа говорит, что Академия — небезопасное место для меня. — В словах метиски не было обиды — лишь грустное понимание и доверие к родителю.       Элиза мягко вмешалась:       — Твой папа прав, Вики. Возможно, когда ты станешь чуть старше, он сможет устроить для тебя нечто подобное, найдёт учителя с сильной магией иллюзий. Кто знает, может и твоя собственная сила, что однажды проявится будет как-то связана с этим.       Виктория кивнула, и тень грусти рассеялась, сменившись лёгкой улыбкой.       Противень с формочками отправился в печь. Девочки поснимали фартуки и уселись у очага, уставшие, но явно довольные собой. Элиза стала убирать оставшуюся после готовки посуду.       Дверь в кухню открылась, впустив сквозняк и двух мужчин. Первым вошёл Мамон, за ним, чуть медленнее, словно давая себе время сменить маску адмирона на умиротворённое выражение семьянина, проследовал хозяин имения.       — Папа! Папа, смотри, что мы сделали! — Мими подхватила с подноса ещё тёплый кекс и помчалась к отцу.       Виктория подбежала к Винчесто, держа перед собой на ладони сладкую выпечку с цитрусовой кислинкой.       — Папочка, попробуй!       Винчесто опустился на одно колено, чтобы быть с дочерью на одном уровне.       — Выглядит уже весьма аппетитно! — Губы адмирона тронула улыбка. — А на вкус? — Он откусил кекс, заметив, с каким волнительным ожиданием дочка ждала его финального вердикта. — И на вкус шедевр! Вы отлично потрудились!       Мамон в это время уже подбрасывал смеющуюся Мими к потолку, громко хваля её кулинарное мастерство, не забыв при этом отметить и усилия Элизы, коротким, но сладким поцелуем.       Семейство Мамона осталось на ужин, и по настоянию Элизы мужчины практически не касались рабочих вопросов за столом, старались больше общаться с дочерьми. Винчесто, отломив кусочек хлеба, кивнул жене друга:       — Твой педагогический талант выше всяких похвал, дорогая Элиза.       Наевшись, девочки попросили отпустить их поиграть. Получив разрешение, они сорвались с мест и умчались по лестнице на второй этаж, в личные покои Виктории. Их смех и топот быстро затихли в коридорах.       В столовой тот час стало тише. Мамон налил в бокалы выдержанный бренди. Чёрт знает, где он его взял в чужом доме! Винчесто откинулся в кресле, потягивая расслабляющий напиток.       — Что отмечаем, мальчики? — Саркастично поинтересовалась Элиза.       — Сатана вернул мне все утраченные ранее регалии из-за того нелепого спора с проходимцем Соннелоном! Тут, конечно, заслуга моего дорогого друга. — Демон богатства с широкой ухмылкой похлопал брюнета по плечу. — Так убедительно и чётко представил мою сторону в суде, что Соннелон, почувствовав, как запахло жареным, с позором сбежал, не дождавшись окончания слушания. Так-то, моя бриллиантовая! — Он повернулся к Элизе, взгляд стал решительным и нагловатым.       — О, я никогда не сомневалась в своём муже. — Голос демонессы прозвучал низко и игриво. Она наклонилась к нему чуть ближе и дразняще улыбнулась. — Но напомни мне позже, дорогой, подробно рассказать, как именно ты «поджарил» этого ублюдка!       Ответом Мамона было мгновенное, почти рефлекторное движение. Ладонь, тяжёлая и тёплая, легла на её колено под столом, а пальцы уверенно скользнули вверх по шёлку платья, приподнимая край ткани.       — Каждую деталь, моя бриллиантовая. — Прошептал он губами у самого её уха.       Элиза не отпрянула. Напротив, её рука легла на его, будто поощряя движение. Дьяволица повернула лицо к мужу, и впилась своими губами в его. Медленное, чувственное погружение. Поцелуй двух бессмертных существ, для которых страсть — родная стихия, столь естественная, как дыхание.       Винчесто, сидевший напротив, не изменил позы, лишь поднял бровь, взгляд рубиновых глаз скользнул по слившимся фигурам. Он тихо поставил бокал на стол.       — Мне проводить вас двоих в гостевые покои? — Голос адмирона прозвучал с сухой иронией.       — Было бы славно, дружище! — Подыграл Мамон и нехотя, убрал руку с тела супружницы. — Вернёшь должок за все те разы, что оставался у нас с Ребеккой. А смена обстановки, как говорят, добавляет в отношения огонька!       — У вас с огоньком и так полный порядок! Знаешь, наблюдать подобное, когда несколько месяцев не было женщины…       — Не знаю. — Лаконично перебил демон богатства. — Лично я никогда не был в столь… затруднительной ситуации.       После того как дружное семейство Мамона вернулось восвояси, в имении воцарилась ночная тишина. Винчесто поднялся по лестнице и вошёл в детскую. Виктория уже была в постели, но не спала, а разглядывала узоры на балдахине. На столике у окна, залитый лунным светом, лежал рисунок. Винчесто подошёл ближе.       На бумаге акварелью был изображён дивный сад: стройные деревья, усыпанные нежно-розовыми цветами, а между деревьями летали странные, похожие на ярких птичек, существа. В мазках юной художницы уже угадывалось чувство цвета и грамотное построение композиции.       — Это твоя новая работа, Виктория? — Спросил отец.       — Это сад с феями. — Малышка кивнула, приподнявшись на локте. — Это такие волшебные существа, мне про них рассказывала тётя Триса. Дети на земле в них верят.       — Феями? — Винчесто приподнял бровь, внимательнее вглядываясь в сияющие пятна. — Твоя тётушка обожает болтать небылицы. А рисунок прекрасен. У тебя, однозначно, есть талант, душа моя.       Адмирон вернул работу дочери на стол и сел на край её кровати.       — Если захочешь, когда подрастёшь ещё немного, я могу организовать для тебя уроки. Придворный художник Этьен — мастер своего дела. Он мог бы многому тебя научить.       — Правда, папочка? — Глаза метиски широко распахнулись от восторга.       — Обещаю. — Кивнул отец. — Но сейчас время сна. Закрывай глазки.       Виктория устроилась поудобнее в кроватке, но через мгновение хитро приоткрыла один глаз.       — Папа, расскажешь сказку?       — Незабудка, при условии, что ты начнёшь засыпать.       Наследница показательно потянулась и свернулась калачиком.       — Жил когда-то в высоком замке правитель. И была у него… сокровищница. Самая большая в мире. Но хранилась она не в подземелье, а в самой высокой башне, под защитой лунного света и тишины…       — Я поняла, папочка, это сказка про Мамона?       — Нет, милая. — Усмехнулся Винчесто. — Но чем-то похож, да…       Адмирон говорил медленно, подбирая слова, и постепенно его голос стал тише, обрёл мягкие, убаюкивающие интонации. Виктория слушала, прижав к щеке плюшевого щенка Цербера — первый подарок от Мими.       — Папа… — Вики неожиданно прервала родителя. — А про маму сказка будет? Я очень по ней скучаю.       Несмотря на редкие встречи, Виктория никогда не забывала о маме. Для рождённой бессмертной, воспоминания не были хрупкими, выцветающими от времени картинками. Они обладали качеством вечности, присущим её природе. В отличие от земных детей, чьи ранние воспоминания стираются, тают и нередко переписываются событиями, сильно на них повлиявшими, память бессмертного ребёнка — это безразмерная кладовая, которая пополняется в течение всей жизни. Вики не просто могла представить лицо матери — она помнила его с фотографической чёткостью. Запах духов Ребекки — девочка бы не перепутала ни с каким другим. Тембр материнского голоса — она могла воспроизвести в голове так же ясно, как голос отца. Такая феноменальная память была и благословением, и ношей. Она не давала детской боли притупиться, но и не позволяла образу матери превратиться в абстрактный фантом, далёкий идеал. Ребекка оставалась поразительно реальной, почти осязаемой — и оттого разлука порой ощущалась ещё острее. Но именно эта незабвенность воспоминаний была нитью Ариадны, которая прочно связывала Викторию с мамой.       Повисла пауза. Винчесто не нашёл с ходу, что ответить, посмотрел на дочь, и в рубиновых глазах, отражавших свечное пламя, проскользнула глубокая, невысказанная боль и тоска.       — Я тоже по ней скучаю, незабудка. — Признался он наконец, голос звучал непривычно хрипло. — Каждый день.       — Почему она не может жить с нами? — В вопросе дочери прозвучала не обида, а старательная попытка понять.       — Так сложились обстоятельства. — Сухо ответил отец. Что ещё он мог на это сказать? — Законы миров часто сильнее наших желаний. Мама не может быть здесь всё время. Но знай — она использует любую возможность, чтобы прийти к тебе, потому что любит тебя больше всего на свете.       Граф взял маленькую руку дочери в свою, его пальцы сомкнулись вокруг её ладони с бесконечной нежностью.       — И помни одну, самую главную истину, Виктория. Ты появилась на свет от очень большой любви. От такой любви, что перед ней отступают и время, и расстояние, и сами законы бытия. Никогда, слышишь, никогда не забывай об этом.       — Я не забуду, папочка. — Малышка кивнула, крепко сжимая пальцы отца.       — Спи теперь. — Прошептал Винчесто, наклоняясь и целуя её в лоб.       — Не уходи, папа. Посиди со мной немного, пока я не усну.       — Конечно, милая. — Тихо сказал отец. — Я останусь.       Адмирон не спешил, не поглядывал на дверь, за которой ждали бесчисленные дела. Всё его внимание было сосредоточено здесь, на маленьком островке света и покоя. Он больше не говорил, просто сидел, наблюдая, как слипаются глазки сонной дочери, как она постепенно проваливается в сон.       Только когда её, сжимающая отцовское запястье ладонь окончательно ослабла, и сон полностью забрал Викторию в свои объятия, Винчесто бережно освободил свою руку и уходя, напоследок поправил одеяло.       — Спи, моя девочка. — Прошептал он.       Затем адмирон погасил свечу и вышел, оставив дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы полоска света из коридора, как страж, падала на порог комнаты дочери.

***

      Две недели спустя…       После того как демонические лорды, звеня доспехами, церемониально удалились, в тронном зале ненадолго воцарилась гулкая тишина. Сатана, восседавший на троне, небрежно откинул в сторону свиток с протоколом совещания.       — Адмирон, останься. У меня для тебя есть особое поручение. — Голос Самаэля, низкий и властный, разнёсся под сводами.       Заместитель остановился у подножия тронной лестницы, приняв безупречно почтительную позу. Лицо сохранило привычное для службы — выражение холодной учтивости.       — Слушаю вас, мой король.       Сатана поднялся с трона и медленно спустился на несколько ступеней. Он взял со столика хрустальный кубок с тёмной, почти чёрной жидкостью и сделал небольшой глоток.       — Мне пришло приглашение в Цитадель. — Начал правитель с преувеличенной скукой. — Одна выскочка, из бывших непризнанных дослужилась до ранга, ты в это вдумайся, серафима! Видимо, на Небесах совсем туго с кадрами, если теперь людишки попадают в правительство. И нимбоголовые, в своей беспредельной щедрости, сочли нужным пригласить меня на церемонию её посвящения. Как будто у меня других дел нет, кроме как лицезреть, как какой-то курице, которая вчера даже летать не умела, Шепфа подарит золотые крылышки.       Владыка демонов сделал паузу, его горящий взгляд остановился на заместителе.       — Ты, конечно, знаком с этим именем. Как же её… Регина, Розалия, Ревекка, о вспомнил! Ребекка. Ещё будучи архангелом, девица проявила недюжинные амбиции, потом и до Престола дослужилась. Рождённая на земле, а теперь она одна из верховных. Забавно, не правда ли?       — Знаком, босс. — Ровным, почти монотонным голосом ответил Винчесто. — Её карьерный путь действительно… впечатляет.       — Я, разумеется, испытываю непреодолимое желание… отказаться. Тащиться в Цитадель, ещё и по столь нелепому поводу, слушать их высокопарные сладкоголосые гимны… Поэтому ты отправишься вместо меня. Возглавишь небольшую дипломатическую миссию. Чисто символическую, не более пяти персон с нашей стороны. Пусть святоши в Цитадели увидят, что мы не игнорируем их глупые пирушки. Что Ад выше этого.       Винчесто не позволил себе проявить эмоций. Внутри же всё замерло, а затем перевернулось от мощного, оглушительного прилива чувств. Ребекка. Его Бекки — теперь серафим. Гордость, острая и сладкая, ударила в грудь. Его жена, его мятежная, блистательная любовь, достигла таких высот. И этот удачный предлог — дипломатическая миссия — был прямым путём к ней. Под маской внешнего безупречного спокойствия душа мужчины пела от предвкушения.       — Присмотрись к этой дамочке, адмирон. Новые игроки всегда непредсказуемы, а тут ещё столь скорое возвышение, как у смертных говорят: из грязи в князи. Должно быть, всё же есть в этой Ребекке что-то особенное. А ведь вы, если я правильно помню, учились вместе… — Задумчиво протянул Самаэль, будто мысленно пришёл к какому-то озарению.       — Да, в старших классах. — Пояснил Винчесто.       — Близко общались?       — Были дружны. — Скромно ответил адмирон, чуть покраснев кончиками ушей. Благо под густой смолью его волос заметить это было невозможно.       — Даже так?! Что ж, это замечательно, ведь сексом дружбу не испортишь!       Винчесто склонил голову, скрывая вспыхнувший в глазах огонёк — смесь тихой ярости из-за непристойного намёка и ликования от осознания, что скоро он увидит возлюбленную. Дипломатическая миссия? К чёрту! О, судьба! Как же ты переменчива, и какие дивные дары порой преподносишь!       — Ваша воля — закон, мой король. Я немедленно займусь подготовкой. Наше присутствие на этом торжестве станет достойным дипломатическим актом.       — Не сомневаюсь. — Сатана отступил, его губы скривились в полуулыбке. — Ступай, адмирон. И передай серафиму Ребекке мои глубокие трогательные поздравления!