С-4

Не имело значения, сколько я буду думать перед тем, как что-то сказать. Достаточно ли тихо я буду себя вести и насколько ровно сидеть. Буду ли я молчать или отвечать на вопросы, кратко или развернуто. Посмотрю в глаза слишком долго или опущу взгляд в пол. Спровоцировать вспышку гнева могло что угодно, а получить по лицу можно было быстрее, чем осознать, что я проебался. Со временем ко всему привыкаешь, к такому, как оказалось — тоже. Привычка, правда, заключалась в напряжении, заполняющем разум и тело каждую секунду совместного нахождения в квартире. Абсолютная боевая готовность — воздушная тревога гудит в голове перманентно на заднем фоне. Впрочем, вне зависимости от того, насколько я был готов — каждый раз одинаково больно, и чаще всего не физически. Жизнь в собственном доме ощущалась как бесконечные пляски на пороховой бочке с факелом в руках — попробуй изъебнуться так, чтобы не взлететь на воздух. Проще всего было молчать и не создавать лишних движений — так хотя бы не за что было потом себя винить. Вся одежда мокрая и холодная — из первых трех дней октября каждый отличился внезапным дождем, хотя по прогнозу обещали «весь день без осадков». Не хватало еще заболеть в начале учебного года — нас и так уже успели задрочить тем, что мы не сдадим экзамены, хотя до них еще учиться весь год. И плевать, что они промежуточные и ни на что не влияют, если ты не собираешься уходить после девятого класса. На пролете между третьим этажом и четвертым уже слышна чужая ругань. День в школе и так был не самым лучшим, так что узнать в голосах своих мать и отца — логичное его завершение. Открывать эту чертову дверь не хотелось, проще было сбежать вниз по лестнице и заблудиться во дворах до глубокой ночи, даже если погода мало к этому располагала. Но проще — не всегда правильнее — в очевидном конфликте необходимо было принять непосредственное участие. В роли боксерской груши. Звук поворота ключа в замочной скважине заглушил в голове их крики. Назад дороги нет. Прикрываю за собой дверь, бесшумно снимаю и ставлю кроссовки на полку, стараясь делать все как можно медленнее, чтобы отсрочить неизбежное. Кладу ключи на тумбу, вешаю куртку, сделать шаг из коридора — сложнее всего. По кухне разлетается тишина, когда я оказываюсь в дверном проеме. Отец смотрит на меня, и по лицу его понятно, что ему не нравится то, что на моем сошли все синяки и ссадины. Мать смотрит туда же, и по ее лицу понятно, что ей не нравится то, что я вообще сюда зашел. — Иди в свою комнату, ужин откладывается, — грубость его ответа настолько привычна, что уже не вызывает никаких эмоций. Смотрю матери в глаза и на немой вопрос, нужна ли ей помощь, получаю едва уловимые движения головой влево и вправо, что означало нет. Кивни она вверх и вниз хоть раз — мне бы сорвало резьбу под стать главе семейства, даже если изменить в итоге я бы ничего и не смог. Ругань не утихает еще какое-то время, читать под нее или делать домашку — привычное дело. Так что, когда голоса исчезают, напряжение наоборот усиливается. А когда слышится вскрик и глухой удар, будто что-то тяжелое уронили на пол — желудок скручивается в узел и становится нечем дышать. Господи, нет. Нет, нет, нет. Только не она. Мне не нужно было давать им закончить, не нужно было отсиживаться в комнате. Я должен был это остановить, там должен был быть я. Резко срываюсь с места и выбегаю из комнаты, едва не сорвав дверь с петель. Уже в коридоре в нос бьет запах меди. Обычно так пахло, когда мне его разбивали. Когда кровь была буквально под носом, внутри него, стекала по подбородку. Чтобы почувствовать этот запах с целой перегородкой и с такого расстояния — крови должно быть достаточно много. Блять. Только попробуй, сука, я же тебя сам в могилу отправлю. Быстрый шаг, звон в ушах, рвущее грудную клетку сердце. Всего один резкий вдох, чтобы не задохнуться, и злость вперемешку с чувством страха, сквозь которые приходится думать и двигаться. Дверной косяк в проеме на кухне, за который критически необходимо было держаться, скрипит под давлением пальцев. На кафельном полу в багровой луже неподвижное тело. Второе, кажущееся сейчас совершенно чужим, поворачивается на звук треска фанеры. В руке блестит металл, а в глазах от человека ничего не осталось. В голове кувыркается только три слова, хочется их выплюнуть в крике, но горло сжалось и из меня вырывается сдавленный хрип. Кричать их все равно не было смысла — ответ на вопрос, что он сделал, растекается у меня на глазах. Хочется рвануть к неестественно лежащему на полу телу, но собственное окончательно сковал страх. Нельзя упускать его из виду. Это еще не закончилось. — А ты нахуя выперся? — Рычит и скалится, как животное, — Тоже хочешь? — Безумная улыбка и шаг в мою сторону, от которого леденеют внутри все органы, — Так иди сюда, мне не жалко. Шаг сократил спасительное расстояние вполовину. Нужно было двигаться, потому что раны от ножа не затягиваются так быстро, не желтеют и не покрываются коркой. Чужой рывок, собственный выкрик, резкая боль и растекшаяся по животу горячая кровь. Хватка в волосах, белые пятна перед глазами, звон в ушах громче прежнего. Сквозь него слышу неразборчивые слова вперемешку с матами. Нужно бежать. Нужно оттолкнуть, ударить, нужно выжить, нужно проверить мать. Его рука все еще держит за волосы, пока вторая — стоит открыть глаза — сжимающим рукоять кулаком упирается в живот, пачкаясь в багровом. Найти в себе силы помогает выплеск адреналина — дергаюсь назад, снимая себя с холодного металла. От боли подкашиваются ноги и мигает сознание. Одежда горячая и липнет к коже. После этого сил, по ощущениям, не хватит даже на то, чтобы отпихнуть, только бежать. Нужно просто бежать. Нет. Я не сбегу, если ничего не сделаю — он мне не даст. Нет другого выбора — я должен выиграть себе время. Через боль вскидываю руку, чтобы ударить по ребрам, движение воспроизводится на выученных рефлексах и удар достигает цели. Его торс сгибается, и голова опускается ниже — нельзя упустить шанс ударить в лицо. Вместо ожидаемого чувства боли в кулаке резко пронзает дважды живот. Сука, да я же так тут умру. Сквозь жгучую боль вырывается мысль — какой вообще было толк ходить пять лет на бокс, если в итоге я проиграю собственному отцу с куском железки в руке. Тратить силы на крик было нельзя, бить с близкого расстояния проще — то, что у меня получилось ударить в руку, выбивая нож — чистая удача, второй удар в живот — не иначе, как выход силой. Если правильно выбрать место, можно выбить дух на пару секунд — жалкая фора, но другой у меня уже не будет. Освобождаюсь из ослабевшей хватки, вырывая себе пару прядей волос, перед глазами сыпятся искры. Срываюсь с места, поскальзываясь на кафеле босыми ногами на луже собственной крови. Как же ее много. Держась за стены, пытаюсь добраться до входной двери раньше, чем отключится сознание или меня догонят, чтобы добить. Нужно позвать на помощь. Мне нужно отсюда выбраться. Мне нужно ее спасти. Бег дается с трудом, будто я в самом худшем кошмаре и эта функция организму недоступна в принципе. Руки не слушаются, когда пытаюсь взяться за дверную ручку, и пока к ней тянусь, с ужасом осознаю, что до ключей еще пару шагов и оба назад. Ручка поддается и дверь открывается — мысленно хвалю себя за то, что забыл ее запереть, когда вернулся домой. Не оборачиваясь, из последних сил толкаю дверь назад — за спиной слышу удар и злое шипение. Держась за перила, спускаюсь ниже на один этаж и стучу во все двери, пачкая их кровью. Когда в итоге хлопает та, что этажом выше — это последнее, что я слышу перед потухшим сознанием. — Бери все, что тебе может понадобиться на первое время, остальное заберем потом. В коридоре на стенах багровые отпечатки, в квартире все еще пахнет медью. Зайти на кухню — худшее решение, потому что вид засохшей крови на бежевом кафеле отпечатается в памяти надолго. — Располагайся и не стесняйся говорить, если тебе что-то нужно. Выбеленные стены, белая занавеска на окнах и белое постельное белье — с таким же успехом можно было запихнуть меня сразу в психушку. — Смени белую футболку под пиджаком — вся одежда должна быть черная. Открытый гроб, застывшее в смерти лицо, резкое чувство тошноты. Стискиваю зубы, пока все вокруг безостановочно плачут. — Завтра я заберу тебя со школы и сразу поедем, — дядя поправляет манжеты рубашки, стоя в проеме моей комнаты, — Заседание в 17:00. Полупустой зал, отец на скамье подсудимых на меня даже не смотрит. Безэмоционально произнесенные показания, словно меня там и вовсе не было. Монотонно прочитанный судьей приговор. — Сегодня Лера не придет, так что ужин готовлю я, — дядя переводит взгляд на меня, чтобы проверить реакцию, — А, и еще. Плохие новости я не особо умею сообщать, но должен это сделать. Твой отец умер в тюрьме. Это было самоубийство. — Да? Как жаль, — отвечаю с непроизвольно натянувшейся на лицо улыбкой, — Ты ужасно готовишь.

***

Когда до девяти остается пятнадцать минут, откладываю книгу и встаю с кровати. Одеваюсь под прилипший где-то между лопаток взгляд соседа, выбирая вещи потеплее. — Хорошо тебе погулять, — голос пропитан сарказмом вперемешку с ехидством, с трудом могу разобрать, чего из этого больше. — Ладно, — поворачиваюсь к Руслану, скрещивая на груди руки, — Говори. А то, что он хочет — настолько очевидно, что рот его открывается быстрее, чем закатываются мои глаза. — С кем ты идешь? Это тот чувак с экономического? Ты теперь с ним дружишь? Вопросы, выплюнутые автоматной очередью, повисают в воздухе, словно пули в сцене из «Матрицы». В них нет ничего толкового или особенного, но их вес сильно давит на голову. — Его зовут Глеб, — чувство, будто признаюсь в каком-то секрете, ей-богу, — Если брать общепринятые мерки, то да — мы теперь дружим. — Ого, рад за вас, — непроизвольно морщу нос и Руслан сразу же добавляет: — э, наверное. В любом случае, хорошо, что тебе есть, с кем тусоваться, — в голосе от сарказма ничего не осталось, но мне от этого ни горячо, ни холодно, — Но про меня тоже не забывай — я первым с тобой подружился, ледышка. — При всем желании не смогу — мы живем в одной комнате. — Ладно, все, — сосед машет на меня рукой, сводя к переносице брови, — иди уже к своему Глебу и не расстраивай меня. После сказанного он тут же утыкается в телефон, давая мне возможность наконец выйти из комнаты и этого разговора. Ощущение, что я слишком легко отделался — ни одного дополнительного вопроса, ноль шуток и столько же неоднозначных взглядов. Будто названное мной имя усмирило его интерес, хотя предполагал я обратное. Что ж, очевидно, для меня это лучший исход. Спускаюсь вниз по лестнице и выхожу на улицу. Рыжий стоит в своей излюбленной красной толстовке и красных олдскулах, раскуривая сигарету над зажигалкой. Слабый свет от огонька падает на лицо, выделяя его в сумерках едва освещенной улицы. Да бля. Мы виделись шесть часов назад, откуда, черт возьми, эта ссадина и синяк на скуле? — Не замерзнешь? — Глеб поднимает на меня взгляд и скользит им по всему телу. — Я одет теплее тебя, — хочется напомнить про его вечно холодные руки, но я себя сдерживаю. Хочется протянуть свою и вытереть запекшуюся у царапины кровь. — Ладно, я взял плед, — рыжий сует пальцы под лямку рюкзака, дергая ее вверх, — Про алкоголь тоже не забыл. В автобусе Глеб пропускает меня к окну с видом галантным и не терпящим возражений. От стекла веет холодом, но от его плеча компенсирующе шпарит теплом — как можно иметь вечно холодные руки при такой температуре тела — загадка непостижимая. Рыжий облокачивается на меня и выставляет вперед телефон, чтобы нам обоим хорошо было видно с гордостью представленную им подборку сохраненных за вечер тиктоков. И как он только все успевает? Во дворе идем мимо дома рыжего к тому, что стоит напротив. Подходим к одному из подъездов, и Глеб смотрит по сторонам, прежде чем взяться за ручку и рвануть дверь с магнитным замком на себя, открывая ее без ключа. Судя по звуку и рваному движению, сделать это было так же нелегко, как казалось в теории — драться с ним честно я бы точно не стал. — Ты же сказал, что крыша открыта, — вскидываю брови, переводя взгляд с двери на Глеба. — Крыша — да, — улыбается рыжий, — Дверь — нет. Он кивает в едва освещенный подъезд, придерживая мне дверь — без лишних вопросов захожу в него первым. Слышу хлопок за спиной и через секунду чувствую едва уловимое прикосновение к пояснице, призывающее двигаться вперед. — Нам до конца, на пятый, — тихий голос где-то сзади, — Извини, лифта нет. Поднимаюсь на последний этаж и останавливаюсь перед решеткой с закрытой калиткой. Глеб обходит меня и беспрепятственно ее открывает. Поднимаемся еще на пролет выше, и я вижу предполагаемый выход на крышу — метр на метр проем с глубоким откосом под потолком. А до него от пола — полтора меня в полный рост. Лестницы при этом нет. Да это же невозможно. Глеб снимает рюкзак и с точностью бывшего баскетболиста закидывает его в эту дырку. Не успеваю забеспокоиться о сохранности содержимого, как он подпрыгивает, хватается за край руками и подтягивает себя, залезая наполовину внутрь. В проеме исчезают и его ноги, а затем высовывается рука и довольное жизнью лицо. — Давай помогу, — рыжий двигает пальцами на себя в приглашающем жесте взять его за руку. — По ситуации, — соглашаться на его предложение, не попробовав залезть самостоятельно, было бы как-то уж слишком унизительно. Подхожу ближе к стене и поднимаю вверх голову. Высоко. Рыжий молча скалится в ожидании моих действий. То, что он торчит в этой дырке, не добавляет удобства, но я прыгаю и чудесным образом дотягиваюсь руками до края выступа. А вот подтянуться у меня уже вряд ли получится. Чувствую чужую холодную ладонь поверх своей. — Давай. Помогу, — чеканит рыжий слова по отдельности. — Просто подержи. Отпускаю одну руку и перехватываю ладонь Глеба, сцепляя со своей в замок. Хочу подняться, забравшись по стене ногами, но рыжий с легкостью затягивает меня внутрь, держась второй рукой за край выступа там, где я потенциально мог удариться головой. Когда выбираемся на крышу, Глеб поднимает с покрытого битумом пола рюкзак и идет ближе к краю. Достает плед и расстилает на бетонном парапете, предварительно вытащив укутанную в него бутылку. Кивает на парапет и ждет, пока я сяду первым, чтобы после устроиться рядом и положить между нами пачку сигарет и зажигалку. Берет то, что достал из пледа, откручивает винтовую пробку и откладывает ее в сторону, протягивая открытую бутылку мне. — Сильно не заморачивался, так что придется пить с горла, — смотрит пару секунд в глаза, а затем его взгляд течет ниже, и свой я одергиваю на его руку. — Переживу, — забираю бутылку вина, бегло осматривая этикетку, — Вроде договаривались на пиво. — Передумал, — рыжий жмет плечами и отворачивается, — Вино крепче и занимает меньше места в рюкзаке. — Как предусмотрительно, — делаю глоток, морщась от того, насколько непривычно кисло, — Дома все хорошо? Ну бля, не хотел же. Рот, пожалуй, нужно зашить мне, а не рыжему. Глеб задирает голову к небу и молчит достаточно долго для того, чтобы я успел пожалеть о заданном вопросе во второй раз. — Смотря о чем ты, — тянет рыжий, не меняя положения головы, — Если ты про синяк, то да — сегодня отец в хорошем настроении и это не от него. Из очевидной альтернативы — синяк рыжий получил на ринге. Но развивать эту тему казалось неправильным, учитывая, каким напряженным он становится при упоминании его травм и всего, что с ними связано. Отвечаю первое, что приходит в голову: — Отхватить можно и когда они в таком настроении. В воздухе снова вешается тишина, а я в очередной раз жалею о сказанном, готовый разделить с ней петлю. В давящем на мозг молчании рыжий тянет ко мне руку, и я вкладываю в нее бутылку. — Ты говорил, что твой отец любил распускать руки, — Глеб берет свободной рукой пачку чапмана и достает из нее сигарету зубами, протягивая открытой стороной ко мне, — Он остался в Ростове? Лучше бы он и дальше молчал. Сдерживаюсь, чтобы не скривить лицо, и беру из предложенной пачки сигарету — нужно занять руки и выиграть время. — Да, — быть честным стоило попытаться хотя бы раз, учитывая, кто именно мне задал вопрос, — На кладбище. Хотя не уверен, ни разу не был на его могиле. — Вот как, — Глеб чиркает колесиком у сигареты, зажатой в зубах, — А мама? — Чтобы ответить на этот вопрос, мне требуется куда больше времени, и я молча забираю у него зажигалку, — Если не хочешь, можем поговорить о чем-то другом. — Ты больше не готов к этому разговору, чем я. — Не уверен, — рыжий затягивается и поворачивается ко мне лицом. А вот я как раз в этом уверен. Он был тогда честен со мной, но это не то же самое. Подкуриваю сигарету и кладу зажигалку рядом с пачкой. Пока вдавливаю ее в парапет неморгающим взглядом, Глеб смотрит на меня, пуская дым через ноздри. Ладно, хуй с тобой, сам напросился. — Я буду более краток, — отворачиваюсь к крышам и небу, чтобы не видеть его лицо, — Отец убил мою мать, когда мне было четырнадцать. А потом решил, что нужно сократить свой срок и убил себя. Да, давай. Молчи, потому что я сам не ебу, что бы на такое ответил. — Где ты был, — кажется, рыжий пытается сглотнуть со слюной эмоции, пропитавшие голос, — в этот момент? — В соседней комнате, — стряхиваю вниз пепел, перекладывая сигарету в другую руку, — Делал домашку, — дергаю плечом и пытаюсь закончить начатое, уперев взгляд в горящее окно на последнем этаже соседнего дома, — Меня он тоже пытался убить, но я оказался быстрее. Свет в окне гаснет, и у глаз теряется фокус, разделяя надвое вид на город. Я не хочу слышать ответ, не хочу сейчас видеть его лицо. Я хочу, чтобы этого разговора в принципе никогда не было, но единственный вариант это исполнить — скинуть рыжего вниз или упасть туда самому. И то, в таком случае, кто-то из нас всю жизнь будет помнить каждую фразу. — На такой ответ я не рассчитывал, — голос Глеба звучит тише, чем стук собственного сердца, — Мне жаль. Да, мне тоже. Что ты это спросил. — Это было давно, я в порядке, — разбавить этот депрессивный эпизод было просто необходимо, — Что, уже не так сильно хочешь со мной дружить? Поворачиваюсь к нему и вижу то, на что не рассчитывал — улыбка, с силой выталкивающая грусть с чужого лица. — Как думаешь, если я сейчас спрыгну, от чего я умру быстрее: от удара головой об асфальт или от твоей тупости, пока лечу вниз? — Рыжий наклоняется ближе, и это могло бы стать фатальной ошибкой, не поменяй я свои принципы ведения диалога. — Давай проверим? — Беру его за ворот толстовки и тяну в сторону края, едва ли сдвинув чужой корпус на пару сантиметров. — Сень, я никогда и не хотел с тобой дружить, — рыжий улыбается, кладя руку поверх моей. — Нахуй иди, — выплевываю без особой злости, дергая его еще раз к обрыву. — С радостью, — Глеб откровенно смеется, сильнее напрягая ноги, чтобы удержаться на месте. Отпускаю ворот его толстовки и забираю бутылку вина из рук. Этот рыжий демон продолжает смеяться, пока я залпом выпиваю почти треть. Привычка Глеба постоянно шутить и говорить не так, как есть на самом деле, была схожа с моей молча от всего отстраняться, потому за сказанное я на него не злюсь. Клуб травмированных долбоебов — добро пожаловать, если вы перманентно врете другим или самому себе. Добиваем вино и почти все сигареты, становится холоднее и тяжелее держать себя в ровном положении. Глеб смотрит на мои попытки сесть так, чтобы опираться на руку и она при этом не затекала, показательно вздыхает и огибает своей за спиной. А затем аккуратно давит на мое плечо, чтобы склонить к себе. Да чтоб тебя. Я знаю, что он хочет сделать, но не знаю, насколько это нормально. Хотя, наверное, плевать, если никто не против. Поддаюсь и опускаюсь вниз, устраиваясь удобнее спиной на парапете и кладя голову на его напряженные ноги. Сгибаю одну свою в колене; перед лицом — темно-синее небо, шея и подбородок рыжего, держащего в зубах сигару. Ха, кажется, мне пизда. — Погоди, — Глеб склоняет вниз голову и пристально смотрит, будто видит меня в первый раз, — ты сказал, что тебе было четырнадцать, — щурит глаза, на лице ни тени от улыбки, — и, полагаю, это был тот самый девятый класс. Сколько тебе сейчас лет? — Семнадцать, — спокойно отвечаю на вопрос, и причина напряжения в его голосе мне неясна. — Господи, — рыжий вздыхает почти театрально, кладя руку на сердце, — меня же посадят. Поднимаю и резко опускаю голову, ударяя его в бедро. — Мне восемнадцать меньше, чем через месяц. — Оно и понятно, — Глеб смеется, дергая ногой, чтобы вернуть слабый удар, — В конце октября? — Двадцать четвертого, — ерзаю головой, возвращая удобное положение, — А понятно тебе что? — Почему ты такой сложный, — рыжий вздыхает и смотрит обратно на горизонт, — Забей, оно тебе не надо. Не замерз? И, не дожидаясь ответа, кладет руку поперек моей груди. Ну, супер. Мало мне было просто лежать у тебя на коленях, демон. Второй рукой он достает изо рта сигарету и протягивает к моим губам. Плевать, уже просто без разницы — затягиваюсь, касаясь прохладной кожи губами. — Нет, — боже, дай мне сил, — А ты? — Нет. Прикрываю глаза, иначе меня поведет окончательно. От ног и руки Глеба исходит тепло, не давая замерзнуть. Периодически чувствую на губах влажный фильтр и затягиваюсь. С закрытыми глазами каждый раз губительно просто представить на месте фильтра другое. Мне точно пизда. — Не спи, замерзнешь, — спустя бесконечно долгие минуты и, навскидку, затяжек десять рыжий встряхивает ногой. — Это вряд ли, — открываю глаза и поворачиваю голову, чтобы посмотреть на вид с крыши в последний раз, — А вот у тебя уже руки холодные. Возвращаемся? Рыжий кивает, я медленно поднимаюсь и выпрямляюсь, разминая слегка затекшую шею. Глеб складывает плед в рюкзак и идет в сторону выхода с крыши. Спрыгивает на площадку первым и поворачивается ко мне, протягивая руки. — Не ломайся, — склоняет голову набок, расплываясь в улыбке, — Прыгай. Сажусь и спускаю вниз ноги, хочу спрыгнуть сам, но Глеб стоит слишком близко. Соскальзываю, он меня ловит, ухватившись за поясницу и прижав к себе. Ставит аккуратно на пол, и я мажу волосами по его носу. Боже, тех сил, что ты мне дал, уже не хватает. Выходим из подъезда, рыжий провожает меня до общаги, игнорируя возражения. Останавливаемся у входа за десять минут до ее закрытия. — Спокойной ночи, — эти десять минут я предпочел бы провести с ним, но он уже прощается, сверля меня взглядом. — И тебе, — пока Глеб смотрит в глаза, смотрю на его алеющую скулу, — Просто интересно, — блять, зачем я вообще начал, — как часто у тебя бои? Рыжий уводит взгляд в сторону, поджав нижнюю губу. Ну вот, говорил же — опять напрягается. — В последнее время менеджер ставит меня два-три раза в неделю, — возвращает взгляд на меня, сунув руки в карманы, — Я уже говорил, что теперь выхожу против тех, кто сделал там себе имя. Сегодня я дрался с предпоследним из списка, против кого нужно выйти. В зависимости от того, как пройдет последний бой, дальше их будет либо меньше, либо столько же, сколько и было. Если я выиграю — против меня будут ставить только способных новичков, если проиграю — буду снова вставать против всех подряд. Все относительно, — глубоко вдыхает, возвращая в легкие воздух и жмет плечами, — А что? — Хочу заранее обладать информацией, чтобы идентифицировать причину твоих побоев. В ответ — выражение на лице, будто кто-то поставил его на пару секунд на паузу — ноль эмоций и пустой, но тяжелый взгляд. — В субботу решающий бой, — губы рыжего тянутся так, будто он говорит о чем-то приятном, — Его сорок пять побед подряд против моих шестнадцати. Хочешь прийти посмотреть? Звучит, как смертельный приговор. Для нас обоих. — Не уверен, что хочу прийти именно посмотреть, — тем более, я уже видел, как его бьют, и восторга это не вызвало, — Но могу просто прийти. — И что, будешь ждать меня у входа? — Можно и так, — жму плечами, уже сомневаясь в своем ответе. — Хорошо, — рыжий вскидывает вверх одну из бровей, — Я достану тебе билет, а дальше решай сам. Прощаемся во второй раз, поднимаюсь на нужный этаж, с удивлением отмечая, что в блоке уже тихо. Сосед спит в кровати, хотя, на моей памяти, раньше полуночи он никогда не ложился. Задумываться над причинами изменений в его режиме не особо хотелось, раздеваюсь и ложусь в свою, накрываясь с головой одеялом. Хочется скипнуть этот день и перейти к следующему, но попытку уснуть прерывает вибрация телефона. Достаю его из-под подушки и нажимаю на уведомление о новом сообщении на экране — рыжему явно не спится. Ох, ебать. Лучше бы я этого не делал. Жму на фотографию, отправленную в чат, и смотрю на нее, не моргая. Глеб стоит перед зеркалом с мокрыми волосами. Из одежды на нем только боксеры, а лицо закрыто рукой с телефоном. На бедре, ближе к паху — фиолетовое пятно. На ребрах, груди и руках — тоже, но оставил их точно не я, а вот первое определенно моих рук дело. Точнее головы. На собственных скулах пожар, а в легких нет места для вдоха. Мысль о том, что я бы убил каждого, кто оставил на нем эти следы, тонет в желании добавить своих еще больше. Предпочтительно выше, вдоль пресса, по всей груди и парочку на его бледной шее. Ебануться. К такому я точно не был готов. У фото есть подпись, объясняющая его существование, но ни в коем случае не делающая мне сейчас лучше. gleb 00:16 ну и тяжелая же у тебя голова, Сень Видимо, как и жизнь. Окей, бегать от самого себя уже просто некуда. Глеб — это пиздец. С первого дня нашей встречи я мог спокойно признать, что он конвенционально красив. Само по себе это мало что значило, но вот то, что я на него пялюсь — веский повод задуматься. Мне нравится его лицо, нравится его тело, нравится то, что он говорит. Это все со скрипом попадало под графу дружеского отношения, но нынешние мои реакции уже пролетают мимо. Эта фотография — интерпретация иконы в теистическом сатанизме. От такого Глеба кружится голова и завязывается узел внизу живота — явное возбуждение, и если я включу воображение, сомнений уже не останется. Мозг работает вперед собственных возражений и генерирует образ, словно на пробу, как я касаюсь рукой оголенного живота с фотографии. Опускаю вторую вниз и глажу бедро, из вредности надавив на синяк. С силой сжимаю бок, оставляя на коже красные пятна. Воздух под одеялом становится невыносимо горячим и влажным, сознание плывет и страшно хочется встать и выйти на балкон покурить. Но еще больше — продолжить. Кожа под пальцами упругая и горячая, веду рукой вверх по прессу и сжимаю мышцу груди. Наклоняюсь и беру в зубы место между плечом и шеей, прижимаясь вплотную всем телом. Твою мать, а. Так быстро у меня не вставал даже на порно. Не развивать это дальше хватает ума, печатаю ответ рыжему, делая ошибки в словах, лишь бы быстрее отправить и не косить взгляд на обнаженное тело. Выражаю недовольство количеством синяков и без моей тяжелой с его слов головы и убираю от греха подальше телефон под подушку. Кажется, я реально влип. Точнее, охуеть как запал, да? В моем случае разницы особо нет — не думаю, что подобное уместно в наших с ним взаимоотношениях. Рыжий ведет себя довольно открыто, но вряд ли чувствует то же, что и я. Сколько вообще прошло дней с нашего знакомства — шесть? Потрясающе, богу понадобилось шесть дней, чтобы создать целую землю, мне же едва их хватило, чтобы осознать, что я влюбился в парня. Понять бы еще, что вообще теперь с этим делать. Заснуть выходит только под утро, виной тому — злополучное фото и неконтролируемый поток собственных мыслей. Громкий будильник спустя всего два часа сна — худшее, что можно услышать. Когда понимаю, что мой телефон на столь ужасающие звуки не способен, кидаю в Руслана подушку и иду собираться на пары. Остервенело чищу зубы в попытке смыть то, что вчера вырвалось через рот словами. Едва ли это могло что-то исправить, но от боли в деснах становится легче. Радовала разве что реакция рыжего на эту импровизированную исповедь — а точнее, практически ее отсутствие. Любые другие вариации мне сильно не нравились, особенно страх или жалость. Думать о своей вчерашней реакции на самого рыжего при этом не хотелось. О ней даже вслух говорить нельзя — с недавних пор запрещено законом. Учитывая, как мало времени я поспал, день автоматически летел в помойку. Все пары я успешно пропустил мимо себя, а с новыми обстоятельствами, ко всему прочему, в перерывах между ними оказалось невыносимо существовать рядом с Глебом. Смотреть на него, ловить ответные взгляды, вести себя так, будто ничего не случилось, натыкаться на его вечную ухмылку — от всего этого хотелось, как в меме — лезть на стены и ебаться. Блядский демон, знал бы ты, что у меня в голове — так бы не улыбался. Весь день я старался не вспоминать вчерашнее фото, особенно сильно — после пар в кабинете психолога. Если я сейчас у нее спрошу, рождаются геями или становятся, как сильно она удивится? Парад однотипных вопросов заканчивается вместе с выделенным под сеанс временем. Спасибо рыжему — на этот раз обошлось без мысленного уничтожения чужого имущества. Как бы я ни старался, в голову лезли образы обнаженного тела и теоретические возможности с ним что-то сделать, которые я всеми силами пытался изгнать, чтобы не пришлось потом прятать стояк. Доставать этот день из мусорки не было смысла, потому вечер я приговорил к смерти от просмотра аниме, что видел уже кучу раз, и периодических выходов на балкон. В один из которых, закуривая вторую сигарету подряд, я натыкаюсь на вопрос Глеба в чате. gleb 22:15 чем занят? Арсений 22:15 курю на балконе gleb 22:17 тоже хочу, сиги кончились Хочется написать, что спортсменам курить вообще-то нельзя, но едва ли то, чем он занимается, можно назвать спортом. Арсений 22:18 в магазин сходи? gleb 22:20 отец не в духе не хочу напороться Зависаю с телефоном в руке и зажатой в зубах сигаретой. Напороться на его отца безумно хотелось мне — чтобы выбить каждую мысль о том, что поднимать руку на сына — это нормально. Глеб не дожидается моего ответа и отправляет в чат еще пару сообщений. gleb 22:22 сидим с Матвеем у меня, смотрим мультики gleb 22:23 кстати, есть в тебе что-то от Шрека Ладно, может быть, пару раз его ударить и стоило, но только мне. Глеб ведь живет на первом этаже. А из последних поразительных умозаключений — о боже, я что, действительно это формулирую про себя? — он мне дико нравится. Этих двух фактов хватает, чтобы я вернулся в комнату и начал одеваться. — Ты куда? — Загнивающий битый час над домашкой сосед тут же вскидывает на меня голову. — В магазин за сигами, — говорю это и понимаю, что уточняющий вопрос не переживу — я уже выходил за ними пару часов назад, чтобы купить себе. — Я с тобой, у меня тоже закончились, — видимо, учеба его совсем доконала, — заодно проветрюсь. — Я не себе, Глебу, — да боже, кому вообще какое дело, верно? — Он недалеко живет, отнесу и вернусь. — Даже спрашивать не буду, — Руслан смеется, встает из-за стола и берет с кровати толстовку, — Пошли, составлю тебе компанию. Возможно, если я пойду с ним — будет не так стремно, как одному. Типа мы вышли погулять и просто проходили мимо. Типа я не подорвался сразу же, как только Глеб написал, что хочет курить. Покупаю в магазине у общежития вишневый чапман под пристальный взгляд Руслана. Идем пешком, проветривая соседа и морально подготавливая меня. О чем я вообще думал? Точно не о том, как это будет выглядеть с его стороны. У дома рыжего нахожу нужное окно по жестяной банке на козырьке. Написать, или?.. — Подсади? — Подхожу ближе к дому и киваю наверх, доставая из кармана толстовки пачку. — Серьезно? — Руслан слегка озадачен, но объяснять, почему нельзя через дверь, не хотелось бы. — Да. Сосед вздыхает и присаживается на корточки, я же поражаюсь его сегодняшней покорности и забираюсь ему на плечи. Он подходит к стене дома вплотную, и я оказываюсь напротив окна рыжего, едва доставая носом до козырька. Протягиваю руку и стучу по стеклу. Это даже весело. Через несколько секунд отодвигается штора, и я вижу на лице рыжего разблокированную эмоцию — неподдельное удивление. И отрекаюсь от всех сомнений насчет идеи сюда прийти. Глеб начинает смеяться, но звук глушат стекло и бетонные стены. Он открывает окно и высовывается наружу, оказываясь лицом аккурат к моему. Как удачно. — Объяснишься? — Говорит сквозь улыбку и наклоняет голову набок, кидая взгляд вниз, — Привет. — Привет, Глеб, — сосед безуспешно пытается посмотреть наверх, упираясь головой мне в живот, — Меня Руслан зовут, — перехватывает мои ноги, чтобы удобнее было держать, — Протянул бы руку, но тогда твой личный доставщик сигарет уебется. — Вот как, — в голосе рыжего слышу что-то похожее на издевку, — В таком случае, лучше держи его крепче. Протягиваю Глебу пачку, стараясь удержать равновесие. — Давайте только быстрее, из меня так себе подставка, — ноет снизу Руслан. — Возвращаю долги, — коротко жму плечами, будто меня это мало касается — просто выполняю придуманный мной же долг, — я твоих сигарет скурил целый блок. Эта улыбка на половину лица, обнажающая клыки, ему как влитая. Рыжий берет протянутую пачку, убирает с ней руку за спину, а вторую наоборот поднимает и тянет средний и указательный пальцы к своему лицу. Целует их и перемещает на мои губы. — Ромео, как мне жаль, что ты Ромео, — мягко давит и говорит почти шепотом, — Отринь отца да имя измени. Рыжий убирает руку и снова начинает смеяться. Руслан, очевидно заебавшийся меня держать, склоняется вниз, опуская меня на землю. А я вообще не здесь и не сейчас. Блять, какой же я тупой. — Спасибо, — Глеб наклоняется вниз, опираясь руками о козырек, — Но вам лучше поторопиться, пока не закрылось общежитие. Происходящее дальше воспринимается сквозь туман. Прощание с рыжим, обратный путь до общаги, фразы Руслана. Не помню, как дошли и о чем говорили, кажется, речь шла о его Дне Рождения в этот четверг. Как только заходим в комнату, сразу раздеваюсь и ложусь в кровать, пока сосед с тяжелым вздохом возвращается за стол к учебнику. Накрываюсь с головой одеялом и воспроизвожу все, что случилось, еще раз. Походу, я реально еблан. Нарушения личного пространства, долгие взгляды, касания, двусмысленные шутки — все это слабо укладывается в рамки дружбы. Передача поцелуя через влажные пальцы — особенно. Либо я совсем долбоеб, во что верить пока не хотелось, либо Глеб чувствует ко мне то же, что и я, причем с самого начала. Дразнит, пытается понять, взаимно ли это, пока я все позволяю, но не отвечаю прямо. Его выдержке и самообладанию, в таком случае, можно только позавидовать, а вот моей тупости — вряд ли. Стоило мне спросить или сказать самому, выбор бессмысленный — ничего из этого духу не хватит сделать. «Эй, рыжий, я тебе нравлюсь?», «Ты вот мне пиздец как нравишься, если тебе интересно». Только от одной мысли об озвучивании подобного Глебу мутит в желудке. Засыпаю с мыслью о том, что если в словах я не уверен, возможно, стоит позже проверить свое предположение на практике.