Девочка Какучё

      Химари с трудом может себе представить, что человек, сейчас так бережно и нежно держащий её в объятиях, может кого-то действительно убить. У Какучё необыкновенная аура, дарящая ощущения спокойствия и надёжности. Подкупает Тамуру и то, что мужчина не пытается обелить себя, а говорит честно и прямо — да, убивал. И в общем-то, это ужасное признание, но Хитто тоже человек, который заслуживает любви и заботы.       А ещё Тамура чётко знает, что никогда не станет пытаться вернуть Какучё на праведный путь. Девушка принимает его таким, какой он есть, и только сам Хитто решит — нужно ли ему меняться. В конце концов, у номер три Бонтен огромное влияние, и оно может послужить щитом Химари, потому что она не собирается скрывать от отца правду о своём соулмейте.       — Мне плевать, — он собирается возразить, но Тамура кладёт пальцы на мужские губы, и глаза Какучё вспыхивают от этого жеста, наполняясь тягучей нежностью. — Я тоже не могу сказать, что являюсь святой. И хотя нас нельзя сравнивать, мне не даёт покоя тот факт, что ещё до того момента, как я увидела тебя, встреча с родственной душой мной воспринималась возможностью вырваться из родительского дома.       — Объясни, — Хитто хмурится, а ладонями поглаживает узкую спину девушки, давая понять, что он рядом; он не оставит её одну.       — У меня вся жизнь по расписанию, я давно на грани нервного срыва, потому что для отца и матери репутация стоит на первом месте. Любой прокол — долгая психологическая пытка. Если бы тогда в суде я проиграла, а дело-то таким и было, то не представляю сколько грязи на меня вылилось бы дома.       Какучё прижимает Химари к себе, позволяя ей сжаться в его объятиях маленьким комочком. Он подхватывает девушку на руки и усаживает на колени, боком к себе, а Тамура прижимается щекой к мужской груди, вдыхая аромат соулмейта и чувствуя успокоение. Сам Хитто крепко задумывается: он и без слов Химари догадывался, что Кизаши из той породы людей, у которых мир чётко делится на чёрное и белое. Вот только интуиция и жизненный опыт буквально вопят — здесь что-то нечисто. О праведности обычно кричит самый заядлый грешник.       Так устроен мир.       — Ты думала сбежать, очарование?       — Да, а когда увидела тебя, то поняла: мне плевать, потому что я… — девушка замолкает на мгновение, а затем тихо выдыхает одно слово, что становится финальным аккордом в решении Какучё относительно дальнейших действий. — Влюбилась.       Сердце замирает за грудной клеткой, а потом опаляет органы жарким огнём, точно в груди рождается сияющий феникс, готовый вырваться на свободу. Хитто опускает голову вниз, глядя в мерцающие серо-голубые глаза, в которых отныне сосредоточен весь смысл существования. Какучё и сам без памяти влюблён с первого взгляда, но чтобы и родственная душа ответила взаимностью без всяких сомнений — это действительно подарок.       — Химари, ты — это всё, — когда их губы сталкиваются, где-то возникают землетрясения или в космосе звёзды распадаются от столкновений, рождая новые солнца. Тамура понятия не имеет об этом, зато знает, как бесконечно приятно чувствовать губы мужчины, целующего её. Какучё не спешит, даёт им обоим время распробовать этот поцелуй, как изысканный деликатес. Тягуче, сладко и неспешно. — Я могу увезти тебя прямо сейчас, очарование, но мне нужно знать, что ты действительно к этому готова.       Девушка усмехается, осознавая: побег под покровом ночи не то, чего она хочет. Тамура свою связь с Хитто не собирается прятать, как что-то постыдное, потому что не видит в их зарождающейся любви ничего плохого. И плевать ей, чем Какучё занимается. Если Химари действительно хочет быть с ним, то ей необходимо во всеуслышание заявить об этом. Желательно и при родителях, и при других богатеньких снобах.       — Я не буду делать тайны из нашей связи, — говорит девушка, и Хитто чувствует острое наслаждение, разливающееся по телу. Он готов на любой исход, но этот — разумеется — приятнее всего. И для его самолюбия тоже. — Мы с родителями приглашены на званый ужин к семье Ахане, где должны собраться все мнящие себя аристократами, и я хочу уехать от туда с тобой.       — Чтобы все видели?       — Все до единого, — согласно кивает девушка. — Они знают, кто такие «Бонтен», и мне бы хотелось, чтобы ваше появление было эффектным.       — Мы всегда эффектны, очарование, — усмехается Какучё и целует Химари, жадно слизывая сладкий земляничный вкус с её губ.       Остаток ночи они проводят, узнавая друг друга, и с каждым произнесённым словом кажется, что знали соулмейта всю жизнь. Их судьба складывается по-разному, одного загоняя в суровые условия, а другую — в мнимую уютную клетку, но по итогу оба — одинокие люди, сами не осознающие, как им нужно человеческое тепло.       Хитто в какой-то момент с удивлением понимает, что Тамура первая за много лет, кому он без боли смог рассказать об Изане. О неродном брате, который олицетворял само понятие смысла жизни до своей смерти.       — Знаешь, это так горько, — они сидят на заднем сидении машины, потому что море приносит холодный молочный туман ближе к утру, что оплетает собой всё пространство вокруг, создавая иллюзию полной оторванности от мира. — Вряд ли хоть кто-нибудь может догадаться, что «Бонтен» — огромная дань памяти.       Какучё хмыкает и согласно кивает, но посторонним это знать и не нужно. Зачем? Организация приобретает нужную репутацию, и она служит отличным щитом для всех любопытствующих крыс.       — Нам пора, очарование, — с сожалением говорит мужчина, с убийственной ясностью осознавая, как тяжело будут тянутся часы до их следующей встречи. — Мне придётся вернуть тебя домой. На время.       Химари согласно кивает, ощущая лёгкое волнение: уйти из дома только на словах легко, но девушка знает, что сделать это необходимо. Потому что рано или поздно отец сам выставил бы ей такой ультиматум — как только о Какучё бы узнал.       — Поехали, — дорога до дома выходит намного короче, чем до этого места, и вскоре девушка видит знакомую улицу, на которой уже не горят фонари, а небо начинает светлеть — скоро повылазят собачники, а значит времени у них в обрез.       — Идём, — Хитто проводит Тамуру прямиком до её дома, помогает взобраться по изгороди на второй этаж, чувствуя при этом давно забытый мальчишеский кураж, а затем слабо стонет, когда Химари, уже стоящая обеими ногами на полу в спальне, обвивает тонкие руки вокруг мужской шеи и сладко целует Какучё на прощание, позволяя им обоим зависнуть в этом момент на подольше. — Скоро увидимся, очарование.       — Не опаздывай, — усмехается девушка и стоит у окна до тех пор, пока фигура Хитто не скрывается за поворотом. — Я тебя люблю.

***

      Химари всего на пару часов касается головой подушки: организм, окрылённой любовью, усталости практически не чувствует. Поэтому, когда утром мама, по своему обыкновению, врывается в спальню Тамуры без стука, то девушка не испытывает привычного глухого раздражения. Зачем, если скоро Химари оторвёт себя от семьи?       Наверняка родители Тамуры не самые плохие люди: девушка не знает, что такое голод или физические наказания. Её жизнь выстроена в правильных рамках, дано хорошее образование, и Химари ловит себя на мысли, что, возможно, бесится с жиру. В конце концов у людей их круга всегда так было принято: удачные браки дают нужные связи, а уж если есть ещё и влияние, заработанное честным путём…       Улыбка касается губ, пока Тамура поднимается с постели, совершенно не слушая щебетания Мацури — наверняка болтает о том, какие блюда будут поданы на ужине у Ахане и кто в чём будет одет. Её мама, держащаяся за репутацию и мнение окружающих, как за спасательный круг, чувствует себя в этом обществе, как рыба в воде, и Химари где-то ей даже завидует, потому что Мацури не мучается сомнениями в правильности своей судьбы. Однако теперь жизнь младшей Тамуры меняется, ведь её связь с соулмейтом крепнет: твердеет, как земляные породы, удерживающие тектонические плиты на своём месте.       — Поднимайся живее, Химари, — мама распахивает занавески на окнах, а девушка закусывает губу, видя подоконник, на котором этой ночью сидел Какучё. — У нас полно дел.       Мацури выплывает из помещения, словно благоухающий цветок, а шёлковый жемчужный подол халата разлетается за её спиной, точно крылья — женщина вот-вот воспарит, лишь бы успеть сделать все запланированные дела. После её ухода в спальне повисает стойкий аромат розового масла, но Тамура явственно ощущает другой запах: терпкий и вкусный. Аромат Хитто разлит по коже Химари, как прочная маска.       Ужин в доме Ахане обещает быть очень интересным.       Девушка идёт в душ, а затем спускается в низ, где за длинным овальным столом уже сидят Кизаши и Мацури. Отец скрывается за газетой, лениво помешивая ложкой ароматный кофе, а мама воркует над тарелкой с рисовой кашей, добавляя к блюду ягоды и орехи. Химари присаживается на стул, понимая, что есть ей совсем не хочется.       Предвкушение и волнение смешиваются внутри, рождая щекочущее чувство внизу живота, и оно только разрастается с каждой секундой. Атмосфера не меняется изо дня в день, но Тамура чётко осознает — для неё эта рутинная череда одинаковых дней окончится сегодня. А завтра…       Завтра ощущается чем-то неизведанным и волшебным: будто Химари снова пять, и она ещё верит в чудеса, хотя и вынуждена вместо веселых игр во дворе чинно восседать на жутко неудобном и высоком стуле около праздничного стола, потому что её родители приглашены на очередной приём. На Тамуре красивое платье нежно-голубого цвета с рисунком из изящных серебристых звёздочек на подоле и рукавах, и девочке оно нравится ровно до того момента, пока на тонкой материи не расползается пятно от сливочного десерта.       Взгляд Мацури обжигает мгновенно — у её матери чуйка на такие дела, и Химари вжимает голову в плечи, уже зная, что дома мать выскажет ей всё самое нелицеприятное! Но разве это справедливо? Химари хочет играть и бегать, пачкать коленки в грязи, пока рассматривает капли росы на зелёных стеблях цветов; мокнуть от тающего снега, пока трепыхается в пышных рыхлых сугробах, как в огромной перине… А она сидит здесь и изо всех сил старается угодить родителям.       — Химари, ты сегодня в облаках что ли витаешь? — девушка поднимает взгляд к маме, смотрящей на неё. — Я уже третий раз к тебе обращаюсь.       — Прости, я спала плохо, — а если точнее, то вообще практически не спала, пока вовсю обжималась с номер три Бонтен. Совесть молчит, и Тамура чувствует себя свободнее и счастливее. — Что ты хотела?       — Хотела, — мать зачерпывает ложкой белую субстанцию, кое-где окрашенную в нежно-розовый цвет из-за ягод вишни, — чтобы ты была поласковее с Катори. Карьера карьерой, но и о будущем следует подумать.       — Конечно, мама, — спокойно отвечает Химари. — Я так и сделаю.       Именно из-за сладких мыслей о будущем, Тамура после завтрака собирает небольшую сумку с вещами, а ещё достаёт из коробки скопленные наличные: отец всегда учил, что банкам не следует доверять все деньги, а то мало ли что может случиться в жизни? Вряд ли, конечно, Какучё оставит своего соулмейта без средств к существованию, однако Химари не хочется целиком и полностью зависеть от своей родственной души.       Единственное, что вызывает вопрос во всём этом — куда свою поклажу девать сейчас? Вряд ли у Тамуры будет возможность заехать домой после того, как она прилюдно опозорит семью, сбежав из особняка Ахане с Хитто под ручку, но и с собой сумку тоже не возьмёшь — вопросы тут возникают сами собой. В конечном итоге девушка тайком пробирается в гараж и укладывает поклажу в багажник автомобиля, на котором вечером водитель отвезёт их на ужин.       Стоит Химари вернуться в свою комнату — очень вовремя, — как туда же снова без стука врывается Мацури, а за ней стайкой райских птичек залетают девушки-мастера из любимого салона красоты госпожи Тамуры. У Химари слегка дёргается веко, потому что она не понимает этой маминой одержимости, учитывая, что Мацури и без того выглядит сногсшибательно.       — Мама…       — Не начинай, — величественно взмахивает ладонью женщина, обдавая дочь волной запаха розового масла. — Когда тебе будет за сорок, скажешь мне спасибо. Приступайте.       Химари не ханжа или зануда, а потому ей нравятся простые женские радости: шоппинг, глупые романы со счастливым финалом, новая обувь… Но все бьюти-процедуры воспринимаются, как акт экзекуции. Исключение составляет маникюр, но даже сейчас это простое действо воспринимается в штыки. Тамура чувствует себя беспомощной, практически распятой на стуле, а все конечности схвачены чужими руками; на лице липкая холодная маска. Спасибо, что хотя бы на глаза не наложили дольки огурцов.       — Одевайся, — бросает Мацури, когда спустя три часа Химари наконец-то оставляют в покое. Она касается пальцами волос, собранных на затылке в элегантный низкий пучок — длина не позволяет большего простора. Кожу тянет от лёгкого зуда, что обещает превратится в полноценную пытку к концу вечера. Тамура подходит к зеркалу и некоторое время смотрит на своё отражение: блистательное, но чужое.       Серо-голубые глаза сияют, оттененные дымчатыми смоки, а на ресницах такой слой туши, что можно запросто ураган создать. Химари вздыхает, а затем видит, как её телефон, лежащий на туалетном столике, оживает, и экран загорается, высвечивая новое уведомление.

От кого: неизвестно.

«Скоро я заберу тебя, очарование. Будь готова.»

      Сердце радостно трепыхается в груди, точно золотая рыбка, плескающаяся в океане. Девушка улыбается и день уже не кажется ей таким ужасным: всё это не просто так. Тамура снимает с себя халат и надевает платье с тугим лифом без бретелек. Свободная юбка из лёгкой ткани разных оттенков синего и серого укрывает ноги практически до пят. Химари вдевает в уши серьги с каплевидными брильянтами, а на шею колье из того же комплекта.       В дверь стучат.       — Госпожа, Вам прислали цветы, — Тамура видит, как в её спальню входит их управляющий с огромным букетом ярко-алых роз, и Химари хочется каждый бутон раздавить в ладонях. Катори неизменно дарит те цветы, которые любит сам, хотя Тамура предпочитает тёмно-багряные георгины. — Вы прекрасно выглядите.       — Спасибо, — Химари отвечает с легкой улыбкой. — Поставьте их внизу, мама будет довольна.       Мужчина кивает и уходит, а девушка снова поворачивается к зеркалу, чтобы убедиться — выглядит она безупречно. Если хоть один волосок упадёт из причёски, то Мацури припадок хватит. Через четверть часа Химари выходит из своей спальни, зная, что больше не вернётся сюда. Она чувствует каплю сожаления, в конце концов её родители не самые плохие люди: они не жестоки и не агрессивны, просто их мир устроен так, что надо соответствовать установленным стандартам, иначе тебя изгонят, а для людей их круга подобная участь равносильна смерти.       Тамура же чувствует облегчение. Сладкая манящая свобода от ярлыков и рядом с любимым мужчиной, который уж точно не укладывается ни в чьи рамки.       — Изумительно, — Мацури обходит дочь по кругу, поправляя складки на юбке и убирая несуществующие пылинки. — Мы готовы!       Кизаши помогает им надеть сверху лёгкие пальто, и они втроём выходят из дома, где их у крыльца уже ждёт водитель. По дороге на приём Химари ощущает, как волнение разрастается. Девушка чётко осознает, что сегодняшний вечер изменит её жизнь навсегда, и это не может не пугать. Тамура нисколько не сомневается в своём выборе, однако порушить привычный, хоть и тесный, мир — всегда страшно.       Около дома семьи Ахане — аккуратно презентабельного особняка, окружённого пышным садом, сегодня весьма оживлённо: то и дело у широкого крыльца останавливаются машины, и из них выплывают гости — дамы в изысканных платьях и господа в чёрных строгих костюмах. Очевидный контраст так и бросается в глаза: здесь не место бедным.       Лёгкий налёт лицемерия, надежный просыпанный сверху матовой пудрой из мнимой сердобольности лишь усиливает рвотные позывы у Химари. Она еще ребенком как-то подслушала разговор работников кухни, когда заблудилась в чужом особняке и искала выход. Оказывается, вся недоеденная на пышных банкетах еда после этого отправлялась в детские дома или ночлежки для людей с низкой социальной значимостью. Тамура ещё тогда подумала: разве это правильно, отправлять в подобные места объедки, учитывая, что отправляющие их совсем не бедствовали?       Намного позже Химари поймёт, насколько сильна жадность и алчность в людях их круга. Денег много не бывает, а найти среди этого скопища жадин нормально хорошего человека крайне сложно — поставят клеймо белой вороны.       Их машина подъезжает к крыльцу, а из больших широких окон первого этажа на улицу льётся тёплый золотистый свет и видны силуэты людей, ведущих неспешные беседы. На таких вечерах, между поеданием лёгких аперитивов, обычно обсуждаются возможные крупные сделки или браки своих отпрысков. Тамура закусывает губу, когда выходит из автомобиля и встаёт рядом с родителями. Ей это место кажется клеткой с хищниками.       В широком холле пахнет цветами, сладким шампанским и притворной любезностью. Химари видит у подножия роскошной лестницы, ведущей на второй этаж, хозяев званого ужина: чету Ахане, а чуть позади них — Катори. Смазливый и ядовитый, точно знающий, что его внешность — ключик к сердцам глупых девиц. Тамура чувствует дрожь на голых плечах, когда взгляд ярко-зелёных глаз младшего Ахане останавливается на ней. Катори прекрасно известно, что Химари его недолюбливает, именно по этой причине Ахане так активно пытается её обольстить: спортивный интерес и очередная победа в копилочку.       — Мы так рады, что вы смогли почтить наше скромное торжество своим присутствием, — глава семейства берёт слово, приветствуя родителей Химари. — Надеюсь, вы отлично поживаете?       «А то вы не знаете», — фыркает про себя Тамура. Их жизни буквально рассматриваются под микроскопом в надежде найти хоть какую-нибудь грязь — отмыться будет сложно. Падение любого из присутствующих — услада для глаз остальных.       — Здравствуй, Химари, — Катори оставляет поцелуй на руке Мацури, от чего женщина довольно улыбается — создаётся впечатление, что сама бы выскочила за него замуж, а затем приближается к младшей Тамуре. — Ты восхитительно выглядишь.       — Спасибо, — голос остаётся ровным, но холодным, как округлые камушки гальки лежащие в ледяной воде, и Химари уверена, что мать будет недовольна. И точно, Тамура видит, как губы у Мацури сжимаются в точную полосу. Касание чужих губ кажется мерзким: каким-то склизским и липким. — Рада встрече.       Враньё в чистом виде, и Химари знает это. Знает с детства, что собравшиеся вокруг люди — лицемеры. Даже её отец — столп добропорядочности и чести — мировой судья, отстаивающий честь невиновных и карающий преступников — врёт. Он врёт о том, что все люди, связанные с криминалом априори второй сорт. Хитто — второй сорт? Да все собравшиеся одного его пальца не стоят.       — Дети, — госпожа Ахане на правах хозяйки властно взмахивает ладонью, расточая по помещению притворную вонь тяжелых восточных духов. — Ни к чему вам слушать занудные беседы взрослых, прогуляйтесь.       С одной стороны Тамуре смешно, потому что это обращение «дети» явно демонстрирует, что жизнь золотых деток — строгое расписание, и они должны его соблюдать. С другой стороны, Химари вынуждена остаться в компании Катори, который тот ещё волк в овечьей шкуре. Он скользкий и ловко умеет пользоваться смазливой внешностью: его мать готова спустит парню с рук буквально всё, говоря, что её милый мальчик не может поступить плохо ни при каких обстоятельствах.       — Мы не виделись пару недель, а ты так похорошела, Химэ, — от фривольного обращение раздражение и гнев вплёскиваются в кровь, и желание треснуть Катори по лицу возрастает стократно. — Оказывается под строгими блузками и юбками прячется такое сокровище.       — Платочек дать? — едко интересуется Тамура. — Слюна капает.       Ахане громко смеётся и ловко хватает бокал с шампанским у проходящего мимо официанта. Парень отпивает сладкий алкоголь, а шипучие пузырьки взрываются на языке, оставляя после себя приятное послевкусие. Ему Химари всегда нравилась — идеальная кандидатка в будущие жёны: хорошая семья, деньги и влияние. Катори собирается сломать Тамуру, чтобы слепить из неё послушную куколку.       — Какая ты дерзкая, мне нравится.       Химари резко останавливается и тыкает его пальцем в грудь, заставляя отойти от себя.       — Послушай-ка, ты, индюк напыщенный, я знаю, что ты сделал с той девочкой. Ей просто не повезло, потому что нет влиятельных родственников, чтобы могли помочь, а ты изнасиловал её и вдобавок накачал наркотой. И если ты думаешь, что я выйду за тебя замуж, то ты ещё больший идиот, чем кажешься на первый взгляд.       Удовлетворение растекается по венам, как густой терпкий мёд. Тамура улыбается, смотря на шокированного происходящим Катори — уж он точно не мог ожидать такого выпада в свою сторону. Химари ничего не держит здесь более, а потому она не собирается следовать местным правилам. Девушка берёт бокал из рук Ахане, а затем плюёт туда, возвращая посудину парню.              — Твоё, заслужил, — она разворачивается к нему спиной, уходя вперёд — их потасовка остаётся за кадром, поскольку гости толпятся в главной зале, а не коридоре. Катори продолжает стоять у стены и кипеть от гнева, но сюрпризы на этом не заканчиваются.       — Ой, а это кто? — слышится какой-то гул, и приглашённые стекаются к окнам, чтобы увидеть, как из машин выходят незнакомцы, одетые в чёрные. — Это…       —… «Бонтен»?! Не будет их ноги в моём доме.       Сердце радостно подскакивает в груди, и Химари вливается в толпу гостей, спешащих на очередное представление — преступники на пороге уважаемой семьи, какой конфуз. Тамура закусывает губу, когда видит своего соулмейта, а Какучё в эффектности действительно не откажешь: он стоит в пяточке свободного пространства, потому что ближе никто не рискует подойти, и дерзко ухмыляется. Но больше всего остринки его образу добавляет чёрное хаори, надетое на голое тело. Только брюки и никакой рубашки. Подтянутый торс так и манит провести по нему рукой, чтобы иметь возможность ощутить тугие волокна мышц под пальцами. На груди сияет набитая татуировка, как ещё одно пятно позора — «Бонтен» ни с кем не считается.       — Убирайтесь отсюда, — цедит сквозь зубы господин Ахане, а его лицо покрывается красными пятнами от злобы. — Вам здесь не рады.       — Не переживайте, — спокойно отвечает Хитто. — Я здесь не задержусь, лишь заберу своё.       — Вашего здесь нет ничего! — Тамура видит, как хозяин сжимает руки в кулаки, а за его спиной появляется Катори — такой же напыщенный и хвастливый, но Химари видит, как им двоим страшно.       — О, я так не думаю, — глаза Какучё задорно блестят, а затем он выхватывает Тамуру из толпы и ласково улыбается. — Нам пора, очарование.       Мир мгновенно схлопывается, и окружающие их люди становятся фоном; белым шумом, который никогда не сможет выйти на передний план. Хитто улыбается — бархатно-нежно, — и у Химари дыхание сбивается, а сердце в груди готово вырваться маленькой птичкой, чтобы упасть в ладони номер три Бонтен.       Шаги к нему, как выход из глубокой ямы к свободе. Тамура больше не чувствует страха или волнения — спокойствие господствует в душе, точно штиль над ещё недавно буйными водами океана. Химари знает: на них смотрят, и взгляды родителей ощущаются отчётливее всего, словно два острых шила, проникающих под кожу, но девушке плевать, потому что она выбирает любовь.       Какучё усмехается, без труда считывая мысли своего соулмейта — тут и скрепление связи не нужно. Мужчина готов стать для неё щитом и мечом, никому не позволяя встать между ними. Химари — его, и этого никто не изменит. Его родственная душа, как тёплый весенний свет, возникший в беспросветной тьме скорби. Хитто сбережёт эту частичку истинного счастья, что предназначена ему одному.       Свободный подол платья вьётся мягкими волнами вокруг ног Тамуру, создавая перламутровую дымку, будто девушка не идёт, а плывёт к своему соулмейту, а стоит их рукам соприкоснуться, как весь остальной мир отходит на второй план. Тепло чужой кожи согревает лучше любого меха, и Химари готова растаять в тот же миг, как Какучё обнимает её, притягивая к своей груди за талию.       — Достаточно эффектно, очарование? — слегка насмешливо интересуется он, а Тамура улыбается и кивает, ощущая: непонимание, шок и осуждение разрастаются вокруг них подобно смерчу, вот только номер три Бонтен плевать: он непоколебим, как скала.       — В самый раз, — она принимает от него лёгкий поцелуй, усмехаясь, потому что вздохи удивления звучат словно райская музыка. Химари находит взглядом родителей — ужас и непонимание на их лицах сначала острой крошкой впивается в тело, а затем Тамура ощущает, как Хитто ласково поглаживает её спину, давая понять — он рядом, Химари в безопасности. — Папа, мама, это мой соулмейт — Какучё Хитто, номер три Бонтен.