Steps towards

Возможно, сказывалась хроническая усталость. Возможно, Акутагава был слишком на взводе, чтобы позволить себе настоящий сон. Как бы там ни было, прошёл всего час — и Накахара, измотанный бессонницей и этой ночной нервотрёпкой, незаметно для себя уснул. Просто чуть глубже откинулся на мягкий уголок, скрестил руки на груди, вытянул ноги — и дыхание стало ровным, тяжёлым. На щеке отпечаталась складка диванной подушки. Медные волосы разметались по плечам. Чуя спал так, как спят люди, которые больше не могут держать себя в руках, но всё ещё пытаются удержать мир. Рюноске — нет. Он остался за столом. Сидел, слегка сутулясь, и бездумно крутил в пальцах ониксовую чашу. На дне ещё плескались остатки алкоголя — мутное, мокрое пятно, едва заметно колыхающееся в такт его движению. Пальцы были в мелких порезах; местами подсохшая кровь образовала тонкие, тёмные линии, которые не смылись до конца. На кухне было тихо. Слишком. Мафиози перевёл взгляд на холодильник. Дверца была закрыта, белая, ничем не примечательная. Но он видел её, как открытую: нижнюю полку, апельсины, отодвинутые в сторону, и то, что лежало рядом. Образ, которого ему удавалось зацепить за край реальности — отрезанная голова с белоснежными, неестественно аккуратно остриженными волосами. Его маленький способ «сохранить». Две мысли тянули его в разные стороны, как две оголодавшие до безумия псины, вцепившиеся в одну кость с противоположных сторон. Первая — жалкая, до боли человеческая: Я больше не могу. Не могу так сидеть. Не могу так смотреть. Не могу так помнить. Не могу так жить. Вторая — холодная, ровная, чужая даже самому себе: Мне нужно ещё. Ещё немного. Любой ценой. Хоть что-то, чтобы протянуть подольше. Рюноске провёл языком по пересохшим губам. Воздух пах апельсином, спиртом, пылью и чем-то ещё — тем самым запахом, который не выветривается до конца, если в доме хоть раз оставалось неживое тело. Он опустил голову, прикрыл глаза. Пальцы машинально прижались к губам — так, будто он пытался удержать ими слова. — Пожалуйста… останься ещё чуть-чуть… — почти сорвалось у него вслух. Чуть-чуть — что? Сон. Боль. Силуэт с белыми волосами на границе видения. Не имело значения. Он успел только коснуться губ ладонью, будто затыкая себя изнутри, когда ответ прозвучал сам. “Ну что, Рюноске? — знакомый голос возник не с одного направления. Словно стены его отразили, потолок, столешница. Словно говорила сама кухня. — Ты себя знаешь.” Интонация была лениво-вздохнувшей, почти мягкой. Без привычного смешка, без театральной иронии — и от этого страшнее. “Ты никогда не умел быть один надолго, — продолжил голос. — Пора подумать о том, чей обрубок ты затащишь в постель в следующий раз, когда станет совсем плохо. Это то, с чем ты справляешься лучше всего.” Рюноске не оглянулся. Не спросил «Дазай-сан?» — он и так знал, чьим голосом говорит та часть его, которую уже не отличить от своей. Брюнет только крепче сжал ониксовую чашу в дрожащих от истощения пальцах. Сегодня он не взял с собой голову той девушки, как делал всегда. Телохранитель Накахары сбил привычный ритуал. Позволил почувствовать рядом что-то живое — слишком тёплое, чтобы не захотеть этого. Намного теплее и мягче того, чем Рюноске обычно заменял утраченную близость. А значит… ещё пара дней — и он останется без тени Ацуши. Без даже этой жалкой подделки, лежащей на полке рядом с апельсинами. Один. Снова. Черноволосый мафиози тяжело выдохнул и откинулся назад, затылком врезаясь в спинку мягкого уголка. Это больше походило на обвал, чем на осознанное движение. Мысль об одиночестве отзывалась лёгкой тошнотой и ползучей, колющей болью там, внутри, где у людей должно было быть живое сердце. Ничего. Он привык. Он уже знал, как не оставаться одному надолго. Рюноске вытащил телефон. Движения были медленными, неточными — хроническая бессонница и алкоголь давали о себе знать. Экран вспыхнул бледным светом, подсветил его пальцы с тонкими порезами. Он пролистал список чатов, нашёл нужную переписку. Эта была уже шестнадцатая. Оказалось, что знакомиться в сети куда быстрее и проще, чем в барах или на улице. Особенно — с теми, кто похож на Ацуши. Хотя бы чем-то. Добрые. Тихие. Забавные.Такие, кто не привык начинать разговор первыми — зато отвечали почти сразу, особенно после того, как открывали его профиль. На фотографиях он всегда был один. И всегда выглядел так, как это часто нравится девушкам — да и не только им. Спокойный. Изящный. В красивой одежде, в красивых местах, с тем выражением, в котором легко прочитать: я не трону тебя без разрешения, но если ты сама сделаешь шаг — не оттолкну. Он бы не тратил время на такую ерунду, если бы однажды оборотень не сказал, что рассматривал его фото. Что смотрел. Что видел. Акутагава запомнил это. Как всё, что касалось его. Последнее новое сообщение — сегодня вечером, когда он уже сидел в баре с очередной подделкой. Экран мигнул знакомой строкой: «Спокойной ночи, Рюноске». Милое пожелание. От той, которую на этот раз звали Химари. Той, что чем-то напоминала его Ацуши — мягкостью голоса, привычкой чуть склонять голову, когда слушала. К сожалению, похожа была намного меньше, чем телохранитель Чуи, чьё тихое «спокойной ночи» у подъезда пустило по его коже едва заметную дрожь. Тогда, у двери, он на секунду почти разомкнул губы, чтобы ответить. Почти. И тут же стиснул их в тонкую линию, хлопнув дверью прямо перед носом сереброволосого. Лучше так, чем не удержаться. Ответить. Затащить этого глупого кошака волоком к себе домой «на чай», трахнуть на этой же кухне, вжимая в мягкий уголок — и никогда больше не услышать того нежного «спокойной ночи». Он опустил взгляд на экран и набрал ответ почти не глядя. Пальцы двигались автоматически, выдергивая фразу из списка заготовленных черновиков — аккуратных, гладких сообщений, которыми принято отвечать влюблённым девочкам и мальчикам: что-то про «спи сладко», про «береги себя», про «мне было приятно с тобой говорить». Раньше он старался. Писал сам. Представлял, как ответил бы Джинко, если бы всё было взаправду. Как он отреагировал бы на каждое «как прошёл день?» или «что тебе нравится?». Но чем чаще Рюноске пытался быть «как он», тем отчётливее ощущал только пустоту. Как будто слова проходили через него, не оставляя следа. Не то «спокойной ночи, Рюноске». Не тот человек… Это изматывало. Отравляло. Каждая фраза от подделки — как уголёк, брошенный в тёмную, бездонную воду. На миг вспыхивал тёплым отсветом — и тут же исчезал в глубине, не оставляя ни света, ни жара. А внутри у брюнета в ответ не шевелилось ничего. Ни интереса. Ни нежности. Ни настоящего желания говорить с живым человеком по ту сторону экрана. Пусто. Даже в те дни, когда ему присылали целые письма — длинные, взволнованные, местами трогательные; когда кто-то умудрялся сочинять для него стихи, осторожно подбирая слова, словно это могло растопить его промерзшее сердце. Рюноске пробегал по этим строчкам взглядом, цеплялся за пару слов — и уже к середине текста понимал, что не помнит, о чём читал в начале. И, не дочитывая, гасил диалог одним движением, переводя взгляд в сторону. На то единственное письмо. Бумажное, с краем чуть загнутой страницы. То, которое лежало сбоку, на письменном столе, всегда на виду, всегда под рукой. Его не нужно было перечитывать — он и так помнил каждое слово. Но рука всё равно тянулась, чтобы коснуться кончиками пальцев — проверить: на месте. Не исчезло. Не оказалось очередным сном. В первые месяцы после того, первого срыва, Акутагава пытался выдавить из себя надежду. Пытался поверить, что сможет обманывать себя достаточно убедительно — хотя бы до первого поцелуя. Что если закрыть глаза, перекинуть белые пряди через подушку, прижать к себе чужое тело, подобрать правильную заколку — всё сложится. Щёлкнет. И станет хоть на миг легче. В последние месяцы никакой надежды не осталось. Он держался только ради того, чтобы как можно быстрее оттащить очередную подделку в безлюдное место — и сделать её «идеальной». Той, которая не откажет. Не бросит. Послушно примет заколку с акацией в светлых — обязательно светлых — волосах. Той, кого можно прижимать к груди по ночам, почти вживую видя то лицо, которое он потерял. Те самые пушистые ушки — он почти чувствовал их там, где их не было. Мягкий, шёлковистый хвост, перекинутый через бедро — в его голове он присутствовал так же отчётливо, как холод под пальцами. Акутагава прекрасно знал, как это работает. Как сделать так, чтобы это все у него было, хоть ненадолго. Его Ацуши… не зря ведь учил, правда? Подходил ближе. Говорил. Слушал. Успокаивал его, когда тот рвался в клочья. Показывал — на своём примере, на чужих ситуациях — что жизнь не так ужасна, если рядом есть кто-то, кто принимает тебя полностью. Видит — по-настоящему. И не отводит взгляд, даже когда там, внутри, всё медленно подыхает, в агонии цепляясь за “силу” и “достоинство”. Он усвоил каждый из этих уроков. Внимательность — к настроению, к мелочам, к привычкам. Он запоминал, кто как пьёт чай, кто избегает громких мест, у кого дрожат ресницы, когда тот рассказывает о семье. Следил, чтобы «случайно» оказаться рядом, когда подделке было хуже обычного. Слова благодарности — такие же мягкие, какие когда-то слышал от Ацуши и мечтал услышать в ответ. Он говорил им: «спасибо, что слушаешь», «мне приятно с тобой говорить», «ты очень добрый человек». И видел, как их лица вспыхивают — надеждой, влюблённостью, тем самым теплом, которого в нём самом уже не было. Прикосновения — в те моменты, когда слов не оставалось. Когда они дрожали, плакали, смущённо улыбались, пытаясь понять, чем заслужили к себе такое внимание. Он гладил их по волосам, брал за руку, прижимал к себе, мурлыкал что-то успокаивающее — всё, как надо. И море времени, чтобы «извиняться правильно». Каждый раз, когда они начинали ошибаться. Лгать. Притворяться идеальными Ацуши — а потом, в какой-то момент, неизбежно становились теми, кем всегда были на самом деле: подделками. Временным глотком горького лекарства от пустоты, въевшейся в него до самых костей. «Я всего лишь хочу, чтобы Вы не были одиноки», — говорил его Ацуши в ту далёкую, золотую осень, на пирсе. Рюноске помнил каждое слово. Каждое дыхание между ними. — Я… стараюсь не быть в одиночестве, Ацуши, — едва слышно прошептал он сейчас, в промёрзшей кухне, не заметив, как голос стал странным. — Я правда… стараюсь. Пальцы сами сжались на телефоне. Экран мигнул, высветил чужое «спокойной ночи», которое ничего не значило. — Делаю всё, как ты меня учил, — почти беззвучно продолжил он. — Чтобы со мной осталась хоть тень. Хоть что-то от тебя. Внутри, в тусклой глубине сознания, слово «тень» хрипло отозвалось чем-то знакомым. Той самой тенью, которую он пытался запереть, сохранить, удержать. “Видишь? — сказал он про себя уже привычному, придуманному Ацуши. — Я понял, чего ты от меня хотел. Внимательность, благодарность, сочувствие…” Он усмехнулся. Беззвучно, одними губами. “И это работает, Ацуши. Каждый твой урок. Для каждой из твоих подделок…” — Я понял… Это «понял» звучало почти насмешкой — над самим собой, над ним, над их прошлым. Понял он, по сути, только одно: как выглядеть живым рядом с теми, кого собирался сломать. Как говорить «правильно», когда внутри всё осыпалось в прах. Как обнимать одного человека, думая о другом. — Видишь? — прошептал младший мафиози, не замечая, как пальцы впились в лёгкую ткань воротника. — Я тебя всё же понял. Он опустил глаза — на тёмный экран телефона, на собственные руки, на кристаллы на столе. — Я понял всё… Телефон зазвонил так резко, разбив тишину. Акутагава чуть поморщился — не от боли даже, от того тупого, вялого раздражения, которое остаётся, когда усталость давно перешла за все допустимые границы. Звук шёл не из его кармана. Из пальто Накахары, брошенного на спинку стула у стола. Личный. Кто вообще имеет наглость звонить Исполнителю Портовой Мафии в это время? Учитывая образ жизни Чуи — вариантов было немного. Мори-сама. Дазай-сан. Больше — никто. Тем более на личный, а не на служебный. Звонок не прекращался. Второй, третий, четвёртый… Чуя даже не шевельнулся. Спал — запрокинув голову, приоткрыв рот, с тяжёлым, усталым дыханием, будто его просто вырубило там, где он сидел. Рюноске скосил взгляд на пальто. Потом — на спящего Накахару. Потом снова — на светящийся, подрагивающий от вибрации карман. Сначала он решил просто ждать. Пусть тот, кто на той стороне, сам поймёт намёк и сбросит. Если это Дазай-сан — тем более. Плевать. Если Мори — перезвонит. Если это вообще кто-то, кому полагается дозваниваться до Чуи в три ночи, он найдёт другой способ. Звонок закончился. Тишина вернулась, но уже не прежняя — настороженная, натянутая, как струна. Через минуту телефон зазвонил снова. — Какие же вы настойчивые… — беззвучно бросил Акутагава. Внутри зашевелилась привычная, острая усталость от любого упоминания о Дазай-сане. Если это он — всё станет только хуже. Если Мори — тоже, но по-другому. Рюноске ещё пару секунд тянул, просто слушая, как звук режет воздух. Потом медленно поднялся, чувствуя, как глухо откликается в теле джин, бессонница и та странная, тягучая слабость, которая в последние месяцы стала почти привычной. Он вытянул телефон из кармана пальто двумя пальцами — как что-то чужое. Посмотрел на экран. Имя абонента его не интересовало. Скрытый номер. Ничего не объясняющий. Ни «Мори», ни «Дазай». Тем хуже, — лениво отметила внутренняя пустота. Он провёл по экрану, принимая вызов, даже не придумав до конца, что скажет. Варианта было два: послать к чёрту — если это бывший ментор, или сухо уточнить, в чём такая срочность — если это Босс. Но голос, что прорезал ночную тишину, не принадлежал ни одному из них. — Господин? — раздалось на том конце. — Как всё прошло с… Голос дрогнул, стал тише, будто споткнулся о слово, которое не решается назвать. — …с Акутагавой? — закончил он, уже почти шёпотом. — Я вернусь от Гримм-сана только утром, буду ждать вас дома. Сообщение в Телеграмме видел. Это голос. Этот голос. Он знал его. Не «узнал» — знал. Каждую интонацию. Тихую вежливость, осторожное «господин». Этот оттенок тревоги, когда речь заходила о нём. Тот голос, который он месяцами слышал только в голове. В истончившихся до тлена воспоминаниях, в снах, в том кошмаре, где Ацуши умирал снова и снова. Голос, за который он держался, как за край, лишь бы не свернуть окончательно с реальности. Но все, что брюнет слышал — голос Дазая. Не Ацуши. И сейчас, когда наконец услышал — этот голос позвал не его. Не его назвал по имени. Не его ждал домой. Этажом выше. На расстоянии протянутой руки — этажом выше. Всё это время. … … Или всё же нет? Мир вокруг вдруг словно провалился. Темнота на кухне стала гуще, плотнее. Тени от стола, от бутылки, от спящего Чуи смешались, превратились в один сплошной, вязкий фон. В горле что-то глухо дёрнулось, дыхание сбилось. Внезапная слабость накатила так резко, что телефон чуть не выскользнул из пальцев. Он машинально сжал руки, чувствуя, как ладони становятся мокрыми. “Нет. Этот голос… Это не может быть он. Это Ши-тян. Это всего лишь Ши-тян, этот чёртов кошак Накахары, — убеждал он себя, цепляясь за то, что звучало логичным. — Он ведь и правда похож… так сильно похож…” Иногда до тошноты. — Мой господин?… Чуя… — голос на том конце стал осторожнее, мягче. — Вы просили сразу сообщить, если кто-то узнает, кем я был… до той дуэли. В особняке Гримм-сана проходит обыск. Дазай-сан и Рампо здесь, они оба поняли, что вы и Вильгельм вернули меня с того света. Андерсен сейчас говорит с Дазай-саном, и… — Уже закончили, Ацуши-кун, — донёсся до Рюноске прерывистый, чуть отдалённый голос. Настоящий. Не из сна. Не из очередного видения. Дазай-сан. Не в его голове. А там же, где и этот голос. В особняке Гримма. Шигетсу — Ацуши — выдохнул коротко, горько. Это слышно было даже через связь — как будто он на секунду прижал телефон к губам, прежде чем заговорить снова. — Чуя-сан, вы… — начал он. Акутагава нажал кнопку сброса так резко, будто обжёгся. Телефон выскользнул, ударился об стол с абсурдно громким, слишком настоящим стуком. В этой кухне, где ползала тишина, это прозвучало как выстрел. Он не мог это слушать. Не мог. Не мог слышать, как он жив и звонит кому-то другому. Как зовёт «господин» — не его. Как говорит «я вернусь домой» — не к нему. Как где-то там, наверху, в доме Гримма, Дазай, Рампо и Накахара переплетаются в одной ночи с тем, кто должен был лежать в могиле. Рюноске сидел, глядя на тёмный экран, и только одно живое, ещё не отмершее в нём место отчётливо понимало: если он позволит себе услышать ещё хоть одно слово — уже не вернётся. Ни к этой кухне. Ни к этой ночи. Ни к тому, кем он хоть как-то ещё притворяется. Телефон под его ладонью коротко завибрировал — глухо, тяжело, как будто выдохнул. Новый звук прокатился по ослабевшим пальцам, отозвался в комнате низким, вязким гулом. Рюноске вздрогнул не всем телом — будто изнутри. Как если бы под кожей кто-то провёл ржавым лезвием. Он опустил взгляд. Пальцы сами скользнули по экрану. В меню, в стрелку «назад», в список контактов Чуи. Он уже знал, где искать. «…сообщение в Телеграмме видел…» Список выглядел почти безобидно. Пара контактов, ничего лишнего. “Скумбрия”. “Кое”. “Мори-сама”. “Акутагава”. И последнее. “Котенок…” Рюноске на секунду перестал дышать. Котёнок. «Это… он?» — мысль вспыхнула почти обречённо. Пальцы двинулись раньше, чем он успел решить, стоит ли. Он ткнул в иконку чата с последним именем — резко, царапнув ногтем по гладкому стеклу так, что тонко скрипнула пластмасса чехла. Под именем раскрылась целая лента. Сообщения. Дни. Ночи. Жизнь — которая шла параллельно, этажом выше, всё это время. Ежедневные поручения — мелочь, от которой у него внутри болезненно сжалось всё, что ещё могло хоть как-то реагировать. «Напомни мне купить хлеба, того, с посыпкой из сезама». Спонтанные: «Ты уже дома? Не промок?». Глупые комодзи и картинки с котами. Музыка. Какие-то мемы, от которых у нормальных людей, наверное, тёплеет на душе. Пожелания спокойной ночи. Короткие голосовые — почти шёпотом, с лёгкой улыбкой в голосе. Фото. Шигетсу. Ацуши… Без маски, скрывающей лицо — мертвенно-серое, как фарфор. До боли знакомый овал лица. Те же странные аметистовые глаза — вечный устало-страдающий взгляд, как будто мир неизменно давит на плечи. Глупые пушистые ушки. Мягкий, пушистый хвост в кадре. Бескровные губы, иногда украшенные лёгкой, почти смущённой улыбкой — той самой, как в прошлой жизни. Фото — с кухни Чуи. С какого-то магазина. С той блядской миссии, где Ши-тян носил Акутагаву на руках, а потом полдороги ныл про свои ботинки, которые нельзя портить когтями, иначе ходить потом будет не в чем. Весь этот год. Весь этот проклятый, бессмысленный, ужасный год… Пока он сам устраивал ночные охоты, таскал подделки по барам, хранил головы в холодильнике — там, наверху, кто-то… жил. Переписывался. Звал «котёнком». Смотрел в камеру телефона и улыбался. Акутагава листал слишком быстро, а потом возвращался назад. Снова. Снова. Последнее сообщение от самого Накахары — сегодняшнее. Всего час назад. «Блондинка, как будешь дома, ложись без меня. Я внизу, вернусь через пару часов. Акутагаве опять приснился кошмар. Хочу напоить его и уболтать лечь спать, пока он не разнес наш дом к чертям. Если не понимаешь, о чем я — выгляни в окно на кухне (то, которое осталось целым)». Рюноске перечитал эту фразу дважды. «Акутагаве опять приснился кошмар». Как будто речь шла о чём-то привычном. О чём-то, что уже случалось не раз. О той части его жизни, о которой он сам даже не знал, как говорить. Там, наверху, обсуждают его кошмары между делом… И в том же диалоге живёт шутливое «Блондинка» — как будто это самое естественное имя для мертвеца. Ответ — только что. С того самого номера, который Акутагава знал на память — но так и не позвонил по нему. Ни разу. За все время знакомства с оборотнем из Агентства, этим несносным «новым мальчиком» Дазай-сана. «Чуя-сан, всё в порядке? Почему вы скинули?» Он видел только первую строку. Дальше — текст уполз за край экрана, обещая ещё слова, ещё заботу, ещё мягкий, беспокойный интерес. Рюноске не стал пролистывать. Не стал читать. Он не написал: «это не Чуя». Не написал: «он спит на моей кухне». Не написал: «почему ты год притворялся мертвым?». Не написал ничего. Экран мигнул новым уведомлением: «Пропущенный вызов: Котенок». Рюноске смотрел на эту надпись пару секунд — слишком долгих для обычного человека и слишком коротких для того, что сейчас происходило у него внутри. Потом медленно, аккуратно, почти бережно — словно совершая что-то действительно важное — зажал боковую кнопку. Ждал, пока появится ползунок выключения. Пока телефон послушно предложит ему выбор. Он сдвинул иконку. Экран потемнел, вспыхнул надписью, начал гаснуть. Пластик под пальцами на миг отозвался лёгким сопротивлением. Будто только для виду. Будто связь не хотела исчезать, несмотря на то, что он выбрал это сам. Снова. И все же экран погас. Телефон с глухим стуком лёг стеклом вниз на стол. Аккуратно. Ровно — как кладут табличку «ЗАКРЫТО» на дверь, которую больше не собираются открывать. Мир вокруг Рюноске стал размытым и блеклым. Будто его затопило водой — той самой, ледяной, в которой захлёбывался Ацуши в его кошмарах. Взгляд застыл на прямоугольнике тёмного корпуса, но рука так и не поднялась взять его снова. Как будто любое движение сейчас могло сломать хрупкое, зыбкое «ничего не слышу, ничего не знаю», за которое он цеплялся. Брюнет почти не чувствовал тела. Только гул под кожей. Стук сердца, ударяющийся о рёбра, как пьяный о дверь. Шум крови в ушах, переходящий в тонкий писк. Пульсирующую боль в висках — словно туда вбивали по гвоздю с каждым вздохом. Тошноту — реальную, мерзкую. Как будто где-то внутри всё рвалось на части. Медленно. Методично. Без перерывов. На всё более мелкие куски. Что-то, что он привычно называл «душой», сейчас погибало. Без крика. Без слов. Но с таким отчаянием, что тело пошло бы следом — лишь бы не слышать, не чувствовать, не знать. Голова подделки в холодильнике. Серебристая чашка — всё ещё стоящая на столе, пустая, но всё равно для Ацуши. Чуя рядом — живой, тёплый, дышащий. Его можно было разбудить в одну секунду. Встряхнуть за плечо, потребовать: «Скажи. Подтверди. Объясни. Лги, если хочешь. Мне уже все подойдет.» Бессмысленно. Если он спросит — ответ разрушит его окончательно. Если не спросит — мысли сделают то же самое. Я больше не могу… — отозвалось где-то глубоко, жалобным, хриплым стоном. Без слов. Без адреса. Просто констатация: граница, на которой он ещё мог как-то держаться, закончилась. Брюнет сел на мягкий уголок. Посидел несколько секунд — не моргая, не двигаясь, пока тишина снова не стала слишком громкой. Встал. Сделал пару шагов вдоль стола, будто проверяя, держат ли его ноги, и снова опустился — уже почти рухнул обратно, всем весом, как будто у него внутри выдернули опору. Ладони сами легли на лицо, закрывая взгляд от телефона, от стола, от кухни, от спящего Накахары. “Это был он.” Мысль прозвучала внутри глухо, как удар по пустой металлической поверхности. Не «похожий». Не очередная подделка с похожими чертами, голосом, привычками. “Шигетсу — это он и был. Это и правда был Ацуши. Живой.” Живой. Но не с ним. Что-то в груди резко сжалось, словно невидимый обод затянули на несколько делений вглубь. Воздух на секунду стал слишком густым для дыхания. Он поднялся и пошёл в спальню. Не кричал. Не швырял ничего в стены. Не ломал мебель, не бил зеркала. Это было бы слишком… живо. Слишком по-человечески. Полуразрушенная спальня встречала его знакомой разрухой: выбитые окна, полосы Рашомон в стенах, разрезанный шкаф. Лунный свет пробивался внутрь сквозь рваные проёмы, вычерчивая на полу холодные пятна. Взгляд Рюноске упал вниз. На полу что-то влажно блестело в полутьме, цепляясь за свет. От порога кухни и дальше, в глубину комнаты, тянулась цепочка отпечатков — неровная, смазанная местами. Лапы. Слишком крупные для обычной кошки. Слишком тяжёлые, чтобы принадлежать чему-то безобидному. Скорее под стать пантере. Или льву. Или… “Тигру…” Он медленно провёл взглядом по цепочке. Следы уходили к балконной двери, к зияющему проёму, где вместо стекла теперь был только тёмный прямоугольник ночи. Карминово-алая кромка подсохшей крови поблёскивала на каждом отпечатке. Свежая. Недавняя. “Он был здесь. Сейчас.” Пока они с Чуей сидели на кухне. Пока он наливал джин, говорил, слушал. Пока он думал, что Ацуши где-то далеко, в другом мире, — тот ходил по его спальне. Взгляд сам соскользнул в сторону. На столик у стены. На конверт — тот самый, который Акутагава уже давно мог бы убрать, спрятать, сжечь, но так и не смог. Письмо от Ацуши. Он помнил каждую строку. «Я люблю тебя. Это всё, что у меня было». Как часто брюнет повторял это про себя — и каждый раз думал, что для него, Акутагавы, это не всё, что было. Но это стало всем, что от него осталось год назад. Теперь — нет и этого. Мафиози просто остановился посреди комнаты. Как будто забыл, зачем встал. Пустая кровать перед ним — ровная, аккуратная, чужая. Спальня, в которой не осталось ничего живого. Он выдохнул. Один раз. Потом ещё. Третий выдох сорвался с легких словно сам собой, и в этот момент ноги словно перестали помнить, как держать вес. Он медленно осел на пол у стены, скользя плечом по холодной поверхности, и остановился, поджав колени. Голова опустилась на руки. Сначала было тихо. А потом он начал смеяться. Негромко. Сухо. Сначала — коротким смешком, почти выдохом. Потом выше, тоньше, надсаднее. Смех поднялся на высокие ноты, почти фальцет, дрогнул, сорвался и всё равно продолжил звучать. Всё это время — Ацуши был рядом. Весь год. Он жил. Жил. Но не для своей черноволосой катастрофы. — Не он, — прошептал Рюноске, не сразу понимая, говорит ли вслух или только в голове. — Это не он. Это… подделка. Губы дрогнули в улыбке — кривой, неживой, растянутой слишком широко для настоящей эмоции. — Он бы меня узнал, — продолжил он, цепляясь за эту мысль. — Ещё в больнице. Ещё до того, как я очнулся после аварии. Он бы сказал, что любит. Он бы извинился передо мной, поцеловал бы меня и угостил медовыми конфетками, он обещал… обещал, даже сейчас, даже… Голос оборвался. Не сломался на рыдании — просто исчез. Как будто связки перерезали изнутри. “Он узнал тебя.” Фраза прозвучала резко, как щелчок пальцев. Резкая, сухая интонация, в которой не было ни капли жалости. Голос Дазая — без привычного ленивого юмора. Обнажённый, хищный. Где-то сверху. Словно бывший ментор стоял сейчас в той же комнате, прислонившись к стене, и с холодным любопытством смотрел на Рюноске, сидящего на полу. “Узнал в больнице. Или даже раньше, — продолжил он спокойно. — И именно поэтому ничего и не сказал.” Акутагава медленно поднялся. Движение далось так, словно он поднимал не собственное тело, а чьё-то чужое — тяжёлое, непослушное. Он вернулся на кухню, шаг за шагом, будто по воде. Подошёл к столу. Ловец солнца лежал там, где он оставил его раньше — аккуратно собранный из осколков, слишком целый для того, чтобы быть по-настоящему живым. Тонкие цепочки, кристаллы, клей, ещё не до конца высохший на швах. Рюноске дотронулся до него кончиками израненных пальцев. Стекло отозвалось тихим звоном. Ловец качнулся, закрутился, лениво перехватывая слабые отголоски луны, что лились со стороны разбитого окна призрачным, холодным водопадом. Голубовато-белые отблески дрогнули, заплясали по комнате — скользнули по тёмным стенам, по ободранной краске, по белоснежной коже, по чёрным прядям, рассыпавшимся по вороту рубашки. Хрустальные грани, полупрозрачное сияние — этот посмертный подарок, этот символ любви, надежды, света — больше не выглядели красивыми. Ничего не выглядело красивым. Ничего не имело смысла. Свет застревал в сколах. Радуга ломалась на трещинах. В каждом отблеске было не то, что «раньше», а то, что теперь — испорченное, чужое. Брюнет резко сжал пальцы. Ловец дёрнулся, звякнул громче, закрутился в воздухе, взметнув вокруг себя россыпь тусклых бликов — и Акутагава будто выпустил его из мыслей так же, как из рук. Не стал рвать, ломать, швырять. Просто… оставил его в покое. И в тот же миг очень ясно понял, чего именно сейчас хочет. “Чтобы всё остановилось. Сейчас. Прямо сейчас.” Не завтра. Не потом. Не «когда станет легче» — потому что это «когда» он уже давно перестал воспринимать как что-то, способное наступить. Он прошёл в ванную. Свет там не включил сразу — сперва просто стоял, опираясь о косяк плечом, чувствуя, как холод от плитки поднимается из пола вверх, в кости. Потом всё же щёлкнул выключателем. Жёлтый свет лампы разрезал темноту, обнажив трещины на кафеле, тень его собственной фигуры в зеркале. Он не стал вглядываться. Собственного отражения он видел достаточно. Открыл аптечку. Дверца скрипнула — знакомо, раздражающе. Взгляд рассеянно прошёлся по полкам: знакомые коробки, этикетки, названия, которые он уже мог бы различать на ощупь. Не потому, что он хотел умереть. А потому, что он не знал, как дожить до утра. Рука сама потянулась к нужному блистеру. Он выдавил несколько таблеток в ладонь — две, потом ещё одну, не считая по-настоящему, просто стремясь к цифре, за которой наступает тишина. Запил водой из-под крана. Глотки прошли тяжело, чуть обжигая горло чем-то металлическим. И только потом с бледных губ сорвалось имя. — Ацу. Тихо. Почти неслышно. — Ты теперь… и правда. Ненавидишь меня. Он опустился на пол, дозволив отрешенности взять свое. Прислонился спиной к холодной стене, скользнул по ней вниз — до тех пор, пока плитка не упёрлась в лопатки и затылок. Закрыл глаза. Не от усталости — от желания перестать видеть всё, что связано с этой ночью. Почти умолял — не вслух, внутри: быстрее. Пожалуйста. Пусть всё это скорее кончится. «Ты ведь даже не заметишь, если я исчезну», — думал Рюноске, удивляясь тому, насколько легко эта мысль легла внутрь. Как будто она всегда там была, просто ждала момента, чтобы выйти на поверхность. Снотворное, алкоголь, измождённое тело — всё вместе потянуло его вниз, в вязкую темноту. Мир вокруг начал таять слоями, отдаляться, как если бы кто-то убавлял громкость, яркость, насыщенность реальности. Мертвый зимний холод просачивался сквозь стены. Кухня, кровать, ловец солнца, следы на полу — всё это исчезало, утекая куда-то за край сознания. Имя Ацуши, застрявшее внутри дрожащей нотой, прозвучало ещё один, последний раз — неясно, вслух или уже только в мыслях. А потом звук окончательно исчез, растворившись в прозрачной, невесомой тишине.