Steps towards

Просыпаться на кухонном уголке — удовольствие ниже среднего, даже по меркам Накахары. Сначала он почувствовал шею. Хруст. Тупую, вязкую боль у основания черепа, тянущуюся в плечо. Потом — спину, протестующую против того, что ночь он провёл, согнувшись пополам на узкой седушке. Голова ныла, во рту было сухо, как в пепельнице, на языке — горечь табака и алкоголя. И где-то рядом с этой всей прелестью — тихое, мерное шуршание. Не бытовое — не холодильник, не старые трубы, не шаги. Чьё-то движение. Чуя поморщился, выругался сквозь зубы и, не открывая глаз, чуть приподнял голову. Шея отозвалась острым уколом, позвонок щёлкнул. Он тихо рыкнул: — Чтоб тебя… Шорох не прекратился. Наоборот — стал чуть отчётливее, будто тот, кто двигался, подошёл ближе. Тонкий, сухой звон — как если бы стекло слегка задевало стекло. Шелест пакета. Ещё один негромкий стук — что-то аккуратно поставили на пол. Потом — что-то более знакомое: сухой, сдержанный кашель. Чуя наконец открыл глаза. Окна, еще вчера зияющими оскалившимися провалами на фоне ночного неба, были запечатаны на скорую руку. Слабый, грязно-серый свет едва пробивался сквозь плотную полупрозрачную пленку, как сквозь мутную воду у илистого берега. Такая же пленка, в которую в Мафии обычно заворачивали останки тех, от кого нужно избавиться. Сугробы на подоконнике, слежавшийся снег на плитке — холодно было настолько, что снег не растаял за ночь. Дыхание зимы свободно гуляло по комнате. Сквозняк, прорывающийся сквозь щели у оконных рам, трепал края порванных штор, приподнимал обрывки мелкого мусора на полу. А среди всего этого — Акутагава. Он стоял чуть в стороне от стола, в той полосе света, что пробивалась между рамами, и собирал осколки. Медленно, почти педантично. Крупные осколки он поднимал руками. Те, что помельче, сметал щеткой. Брюнет наклонялся, подцеплял кусок стекла с пола, на секунду задерживал его в ладони — и опускал в пакет. Без спешки, аккуратно. Просто — убирая. Рядом уже стояли пара таких же пакетов, до половины набитых: обломки оконных рам и мебели, какие-то тряпки, свёрнутая в тугой комок скатерть. Чуя с опозданием заметил, что с тумбы исчезла посуда. С полок — баночки, упаковки, полотенца. Плита была пугающе голой. Старший мафиози моргнул, пытаясь прогнать остатки сна, и сел ровнее. Он выдохнул — и с губ тут же сорвалось облачко пара. — Ты что, блядь… — хрипло начал он, но договорить не успел — кашель перехватил горло. Он откашлялся, ругнулся ещё раз уже вполголоса и только после этого позволил себе всмотреться. Что-то в этом движении было неправильным. Накануне ночью Рюноске тоже копался в стекле. Сидел на полу в осколках, в крови, шаря пальцами по полу. Тогда в каждом жесте чувствовалось отчаяние: он нырял руками в холодное, покрытое снегом месиво, словно мог вытащить оттуда то, что можно было спасти. Сейчас — ничего такого не было. Пальцы дрожали сильнее, чем ночью, — жёстко, мелко, как у человека, который истощил себя до предела, но остановиться не может. Движения стали другими. Медленными. Собранными. И, самое худшее — аккуратными. Как у того, кто больше не ищет, не надеется; кто просто ликвидирует последствия. Лицо — бледное, как мел. Под глазами — глубокие тени. Серебряные глаза смотрели мимо, не цепляясь ни за детали, ни за присутствие рядом живого человека. Ни раздражения. Ни злости. Вообще ничего. Пустота. Привычный жар Чуи, даже не успев толком разгореться, словно ударился об лёд. — Уборку устроил? — хрипло бросил он, проводя ладонью по лицу. Рюноске не обернулся. Пакет тихо шуршал. Стекло звенело, когда падало на дно. Рука, сжимающая его, дрогнула сильнее. Но за пределами этих судорожных мелочей — всё то же ровное, почти идеальное спокойствие. Чуя медленно выдохнул через зубы, встал, чувствуя, как подгибаются ноги — от слабости, от похмелья и недосыпа. Он шагнул через узкую полоску стекла на полу, когда-то бывшего тарелками и стаканами, и прислонился бедром к столу, не торопясь подходить ближе. — Смотри не перестарайся, Акутагава, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал привычно лениво, с привычной насмешкой. — А то ещё до штукатурки доберёшься. Никакого ответа. Даже привычного, почти автоматического «оставьте меня в покое, Накахара-сан». Словно слова рассыпались, ударившись о невидимую стену. Рюноске поднял ещё один осколок. На секунду задержал его у лица — в мутном, неровном отражении можно было бы разглядеть собственные глаза, если бы он вообще смотрел. Но взгляд его прошёл поверх, сквозь — в пустоту. Потом осколок опустился в пакет. Звон. Сухой шорох. Чуя поймал себя на том, что слушает не звук, а паузы между ними — как прошлой ночью слушал дыхание. — Рюноске, — позвал он уже почти спокойно. Без «эй», без ругани. Никакой реакции. Только дрожь в пальцах стала сильнее. И плечи — чуть жёстче, будто он вспоминал, что у него есть тело, и старался не позволить ему рухнуть. Взгляд Чуи скользнул ниже — к запястьям. К сухожилиям, напряжённым, как струны. К коже, на которой проступали свежие, тонкие царапины — следы вчерашнего «поиска». Он хотел сказать что-то ещё: саркастическое, живое, своё. Что угодно, лишь бы разбить эту нездоровую, стеклянную тишину. Но сил на это уже не нашлось. “Это не покой, — отметил он с неприятной, почти физической ясностью. — Это когда всё выгорело.” Когда плакать уже нечем. Кричать — тоже. Остаётся только складывать осколки в пакет — не ради порядка, а чтобы руки не делали чего-то другого. Чуя по себе знал это состояние. И знал, что в такие моменты обычно никакие разговоры не помогают вернуть себя в чувство. В такие моменты мог бы помочь только тот, из-за кого это все происходит. А в случае с Рюноске и Чуей… Не та ситуация. И по обе ее стороны — не те отношения. Не тот уровень доверия. Не тот человек. Чуя машинально протянул руку к столу, нащупал телефон. Холодный, безжизненный прямоугольник. Экран не загорелся с первого касания — пришлось нажать на кнопку сбоку, чуть сильнее, чем хотелось. “Выключен?.. Странно, я же ставил на зарядку у себя, перед сном. Батарея была полной.” — Прекрасно, — буркнул он себе под нос и ткнул в экран заново. Телефон дрогнул в ладони, завибрировал, лениво загружая логотип. Чуя щурился, пока загрузочный экран сменился часами, и только тогда, сдвинув брови, коротко бросил в сторону кухни: — Через два часа нам обоим надо быть в офисе. Не опаздывай. — Понял, — отозвался Рюноске тем же ровным, отстранённым тоном, не оборачиваясь. — Увидимся там. Ни раздражения, ни живого отклика, ни той колкой, знакомой до боли манеры, с которой он раньше цеплялся за каждое слово. Просто факт. Как “снег идёт” или “сегодня убил столько-то человек, миссия выполнена”. Чуя сгреб в охапку свое пальто, набросил на озябшие плечи. Взгляд рыжеволосого мафиози скользнул чуть дальше — к двери, к коридору, на самый край стола. Пара ониксовых чаш, принесенная Накахарой среди ночи, стояла вверх дном на длинной подставке из тонкого дерева. Вымытые дочиста, сухие, поблескивающие мягким светом в полумраке этого холодного зимнего утра. Накахара молча взял их со стола, чувствуя, как привычная тяжесть ложится в ладонь осколком чего-то светлого — и абсолютно неуместного на этой кухне. Как маленькие белые цветы в промозглом, разваливающемся на куски склепе. — Увидимся, киддо. На секунду пальцы дрогнули — очень хотелось, уже на пороге, всё-таки бросить взгляд назад: убедиться, что Рюноске хотя бы дышит, не рухнет там, среди пакетов с битым стеклом. Но он перехватил телефон покрепче, сжал челюсти и вышел, не оглядываясь. Дверь хлопнула тише, чем ему хотелось. Накахара поднялся на свой этаж, зашел в квартиру, устало прикрыв за собой входную дверь. Переобулся, по-быстрому сменил одежду, пока на растрощенной в пиздец кухне гудела кофе-машина, заваривая крепкий напиток. Переодевшись, Чуя снял с подставки чашку свежего кофе, кинул кубик сахара чтобы перебить горечь, и только тогда опустил взгляд на экран, привычным жестом проводя по шторке уведомлений. Палец замер над экраном, едва Чуя успел сделать первый глоток американо. Два пропущенных с хорошо знакомого номера. Время — 03:07 и 03:12. Ниже — короткое, сухое, будто оброненное между двумя вдохами сообщение: «Перезвони». — Вот же… — сквозь зубы выдохнул Чуя. — Идеальное время выбрал, черт возьми. Уголок губ дернулся в короткой, неуместной улыбке — той, когда все достало так, что хочется уже не орать и выяснять отношения, а смеяться. Над собой, над очередным проебом, очередной драмой, что срывает те жалкие пару часов, которые ты собирался урвать для себя в кои-то веки. Раздражение вспыхнуло мгновенно: тёплое, яркое, почти успокаивающее своей привычностью. “Опять лезет в мою жизнь. Опять считает нормой писать так, будто ничего не произошло — ни четырёх лет в неизвестности, ни предательства, ни того, что теперь он — на другой стороне.” Улыбка сошла так же быстро, как и появилась. Под ней, чуть глубже, поднялось другое — тугое, вязкое, неприятное. Тревога. Дазай не звонил «просто так» уже много лет. Не писал «перезвони» среди ночи, если дело можно было отложить до утра или спихнуть на кого-то ещё. И теперь этот человек, который однажды просто ушёл, уже, наверное, стоит у входа в офис. В своём пальто, с привычной небрежной осанкой, с руками в карманах — как будто никому ничего не должен, но свое возьмет сполна. «Не пойдёшь — сам придёт. Ввалится в бар. В квартиру. В коридор, в лифт, в грёбаный супермаркет. Ты его знаешь». Чуя стиснул зубы, выругался одними губами и ткнул по номеру. Гудки потянулись — один, второй. На третьем щёлкнуло, и тишину прорезал голос, от которого тело всё ещё помнило, как больно будет, если вообще заговоришь с этим человеком. — …Алло. Усталость в нём была слышна сразу. Не ленивое «я всю ночь пил, чего тебе», а тот хрипловатый оттенок, который появлялся, когда Дазай слишком долго говорил — спорил, давил, убеждал — и ни разу при этом не рассмеялся по-настоящему. «Не спал, значит, — с неприятным удовлетворением отметил Чуя. — И правильно». — Чего тебе? — рыкнул он с ходу, даже не поздоровавшись. — Если ты опять насчёт Акутагавы, то я щас… — Чуя. Он замолчал не потому, что хотел дать тому слово, а потому что его перебили — тем самым тоном, который когда-то выбивал почву из-под ног за считанные секунды. Не громко. Не жёстко. Просто так, как привыкли говорить с тем, кто всё равно послушает. — Я насчёт Ацуши, — спокойно договорил Дазай. — И насчёт твоей авантюры с его «воскрешением». Сердце у Накахары будто пропустило удар. Мир не качнулся, не поплыл — просто стал чуть резче. Звук каблуков по лестнице, холод от дверей, запах табака в шарфе — всё разом обозначилось яснее, чем нужно. Пальцы сами сильнее вжали телефон в ладонь. «Нашёл. Узнал. Конечно, блядь». Первым движением внутри, почти одновременно с вспышкой ярости, поднялось что-то ещё — холодное, неприятное, похожее на стыд. Не перед ним. Перед тем фактом, что он теперь знает. Про Ацуши. Про тело. Про то, что Чуя никому не сказал. Ему не сказал. — Ты… — начал он, чувствуя, как голос предательски садится. — Лично, Накахара, — снова мягко, но без улыбки перебил его Осаму. На этот раз в голосе прозвучало ощутимое раздражение. — Поговорим у тебя в офисе. Чуя почувствовал, как холод оседает внутри. «Конечно, у меня. Не у тебя. Не на нейтральной территории. На моей. Чтобы мне не было, куда отступать». — У меня ещё дела, — выдохнул Чуя, даже не веря, что это сработает. — Я не… — Через полчаса, — отрезал Дазай так, словно предыдущей фразы не было. — Ты всё равно сейчас идёшь на работу. Я у входа. Чуя чуть не выругался вслух. Он знал, что тот прав. Он и так собирался в офис. Там совещание, отчёты, Рюноске с его пустыми глазами через пару часов. Жизнь, которая, как ни странно, требовала от него присутствия. И теперь к этому прицепом шёл Дазай, как когда-то — ко всем его заданиям, мыслям, решениям. — Осаму, — выдавил Чуя, впервые за разговор назвав его по имени. — Я… Я не хочу. Я не готов. Я знаю, о чём ты спросишь. Я знаю, что ты вывернешь меня наизнанку. Я знаю, что всё равно скажу, потому что ты знаешь, как вырвать из меня любое нужное тебе слово. — Возьми что-нибудь покрепче, чем свой утренний кофе, — перебил его Дазай, и в голос снова вернулась привычная, но теперь почти неприкрытая усталость. — У меня к тебе дохрена вопросов, Чуя. И ответы… — он запнулся всего на долю секунды, — я вряд ли выдержу на трезвую голову. «А я — тем более». Вместо того чтобы сказать это вслух, Чуя только шумно выдохнул в трубку. Пальцы ныли от напряжения. — Осаму… Последнее слово вышло тише, чем он рассчитывал. Слишком много в нём проскользнуло: и злость, и память, и то, что никогда не признается вслух — что где-то под этим всем до сих пор живёт привычка откликаться. — Увидимся, — сказал Дазай. Последнее прозвучало чуть мягче — не как обещание, а как приговор, который оба уже приняли. Дазай положил трубку первым. Гудков не было — линия просто оборвалась, оставив в ухе сухой, остаточный шорох. Чуя на секунду остался так — с телефоном у губ, с ногтями, впившимися в ладонь второй руки. Горло сжалось, в висках отозвалось тупой, глухой болью. «Ну вот и всё. Хотел тянуть — не потянул. Сделал свой выбор год назад — теперь расплачивайся с процентами». Он медленно опустил руку, посмотрел на экран. Пальцы сами легли на холодный металл дверной ручки. Можно было бы не пойти. Можно было бы развернуться, забиться в бар, в свою постель, в подвал. Выключить телефон, скинуть звонок, спрятаться за стенами Мафии. Но он слишком хорошо знал Осаму. Если не встретиться у входа — тот войдёт сам. В кабинет. В коридор. В его грёбаную жизнь. И тогда это будет хуже. Жёстче. Грязнее. «Лучше уж сразу. Лицом к лицу. Чем ждать, когда тебя поймают за горло где-нибудь между лифтом и парковкой». Чуя медленно втянул холодный зимний воздух. Окинул взглядом разруху в собственной квартире. — Долбаная тварь, — пробормотал он себе под нос, не уточняя, кого именно сейчас имеет в виду. — Ладно. Пошли. Он убрал телефон в карман. И двинулся к офису — туда, где его ждали отчёты, персонал, Акутагава со своей пустотой… и Дазай, который собирался вытащить наружу всё, что Чуя столько месяцев закапывал в себе живьём.

***

Разговор не был грубым. Дазай был жёстким — как бывает жёстким человек, который не хочет добивать, но обязан назвать вещи своими именами. Он видел бывшего напарника насквозь — и, как всегда, не делал скидку на то, как больно выслушивать то, что Осаму считал нужным. Чуя попытался вскинуться с первой же секунды, как открыл дверь с офис — привычно, на злости, на гордости, на «не учи меня жить». Но Дазай, как всегда, заметил этот импульс раньше, чем он оформился. — Не надо, — сказал он тихо. — Я не читаю тебе лекцию. Я пытаюсь понять, как ты до сих пор стоишь на ногах. И это было почти невыносимо. Потому что дальше он всё равно прошёлся по самому больному — не ради удовольствия, а потому что иначе разговор превращался бы в ложь. Про «смысл жизни», который Дазай когда-то пообещал Рюноске, как обещают оружию цель: чтобы оно работало. Про то, что связь “Шин соукоку” держалась на тонкой, уродливой конструкции из боли, потребности и вины, — и Чуя это видел. Всегда видел. — Ты вытащил Ацуши обратно, — сказал он. — И я не буду делать вид, что не понимаю, почему. Но я хочу спросить: ты хоть раз подумал, что это будет означать для них обоих? Слова «для них» прозвучали еще хуже, чем если бы Дазай сказал “для Ацуши”. Чуя тогда хотел возразить — что Рюноске сам, что он убил, что он… Но Дазай поднял ладонь, останавливая. — Я не защищаю Акутагаву-куна, — сказал он тихо. — Я просто напоминаю: это не игра «кто хуже». Это люди. И ты полез в их самое больное место, потому что твоё собственное — тоже болит. — Смешно слышать это от тебя, — фыркнул Чуя. — Я знаю, — тихо отозвался Дазай. — Именно поэтому и говорю. Ацуши в Агентстве и “Шин соукоку” не появились “сами”, благодаря случайной встрече или тому, что сошлись характерами. Это моя часть сделки с Акутагавой-куном. Его выстраданная годами ‘награда’ за верность Мафии. Да, звучит мерзко. Но иначе он бы не продержался так долго. Осаму выдохнул, тяжело облокотившись на спинку кресла. — Ты понимаешь, что ты сделал, когда влез в их историю? — спросил он без нажима. Не «как ты посмел». Именно — понимаешь. Чуя фыркнул — сухо, коротко. — Я спас Ацуши. “От вас обоих,” — добавил он мысленно, с ноткой ненависти. — Ты вытащил его с той стороны, — поправил Дазай так же ровно. — Это разные вещи, Чуя. Пауза была короткой. Настолько, чтобы следующие слова прозвучали еще хуже. — Ты был влюблён, — сказал Дазай просто. Без улыбки, без «ах, как мило». Как факт, который нельзя больше обходить. — И ты не смог пережить его смерть. У Чуи на секунду перехватило дыхание — не от признания, а от того, как спокойно это прозвучало. Словно Дазай не судил, а называл по имени то, что Чуя сам боялся озвучить даже в голове. — Не начинай, — выдавил он, голосом ниже обычного. — Я и не начинаю, — ответил Дазай. — Я заканчиваю. Потому что дальше будет хуже. Он чуть наклонился вперёд, и в этом движении не было угрозы — только серьёзность. — Ты закопал его на полгода. Ты держал его в земле, убивая заново, пока он “не станет собой”. Ты думал, что если дотянешь — то получишь назад живого Ацуши и всё… станет как раньше. Чуя дёрнул плечом. — А что, по-твоему, я должен был сделать? Сидеть и смотреть, как— — Да. Сидел бы и смотрел, да, и это было бы самое правильное решение, — мягко перебил Дазай. И это «мягко» Чую ненавидел сильнее, чем любой окрик. — Но ты не умеешь смотреть. Ты умеешь действовать. В этом весь ты. Чуя хотел сказать: да. Хотел сказать: а ты бы смог смириться? Хотел сказать: ты вообще понимаешь, что такое — проснуться утром и знать, что его больше нет? Но Дазай, чёрт бы его побрал, понимал. И всё равно был жёстким. Накахара сжал ладонь так, что ногти больно вошли в кожу. — Ты говоришь так, будто я… испортил твою блядскую сделку. Дазай на мгновение прикрыл глаза. Будто устал даже от этой формулировки. — Да к чёрту сделки, — сказал он тихо. — Мне сейчас плевать на «Шин соукоку» как концепцию. Мне не плевать на то, что ты взял на себя ответственность за жизнь одного и за смерть другого… в одиночку. И сделал это так, будто ты не имеешь права дрогнуть. Чуя не ответил. Потому что «не имею» было слишком близко к правде. Дазай посмотрел на него долго. Взгляд был не холодный — выжженный. — Ты должен был прийти ко мне, — сказал он наконец. — И что бы ты сделал? — хрипло спросил Чуя. — Запретил? — Я бы… — Дазай запнулся на долю секунды, и в этой паузе вдруг проступило что-то человеческое. — Я бы не дал тебе тащить это одному. Чуя усмехнулся — криво. — А сам ты что? — выдохнул он. — Ты-то умеешь «не одному»? Дазай не улыбнулся. Но и не уколол в ответ. — Нет, — признал он так же ровно. — Не умею. Эта честность ударила по Чуе куда болезненнее, чем обвинения. Он отвернулся — не демонстративно, а как человек, которому надо на секунду спрятать лицо, чтобы не показать лишнего. Дазай поднялся. Не торопясь. Подошёл ближе — но не вторгся, остановился на той дистанции, где Чуя ещё не воспринимал это как давление. — Я не собираюсь отбирать у тебя Ши-тяна, — негромко произнес Осаму. — И я не собираюсь делать вид, что мне всё равно, что ты натворил. Но… Шатен выдохнул, словно переступая через что-то важное внутри себя. — Слушай, — сказал он уже другим тоном. Всё ещё серьёзно, но без нажима. — Мы не закроем это за один разговор. Так что, Чуя, увидимся на неделе. Не по работе. Чуя поднял на него взгляд — недоверчивый, злой. — С чего бы? Дазай посмотрел прямо. И на миг в этом взгляде не осталось ни начальника, ни манипулятора, ни «Дазая-сана». Остался человек, у которого давно нет того, что держит. — С того, что вижу, что ты в шаге от того, чтобы скатиться до того же, что и Акутагава-кун. — сказал он. — И мне это не подходит. Чуя хотел выругаться. Хотел отбросить это, как отбросил бы любую попытку приблизиться. Но слова не шли. Только что-то сжалось внутри — неприятно, горячо. — Я напишу, — добавил Дазай. И, уже почти привычным тоном, но без привычной лёгкости: — Не пропадай, Чуя. Он вышел первым. А Чуя ещё пару секунд стоял в кабинете, будто его оставили без кожи — в нормальном свете, в нормальном офисе, с нормальными стенами. Потом он взял себя за шкирку и вышел следом. Дошёл до поворота в коридор, остановился у окна на секунду — не чтобы смотреть, а чтобы вдохнуть. “Чёртов Осаму, — подумал он устало, без прежней ненависти. — Всегда умеет ударить туда, где болит… и оставить ладонь на спине, чтобы ты всё-таки не упал.” Где-то на фоне — неприятным, липким, почти невозможным — оставалось другое: Дазай не пришёл его ломать. Дазай пришёл, увидел, насколько он уже сломлен, и всё равно сказал: на неделе увидимся. На неделе, — отозвалось внутри глухо. Как будто это ещё имело смысл.

***

Мягкий свет лампы расползался по столу тёплым пятном, цеплялся за кромку тарелки, за лезвие ножа, за кончики пальцев. За окном гудел город — глухо, будто через вату; где-то вдалеке сигналили машины, по стенам шёл вибрирующий, знакомый гул метро. На кухне было тихо. Когда он вернулся под вечер, после изматывающего разговора и не к месту затянувшейся миссии, его “телохранитель” уже ждал его дома. Оборотень сразу отметил разруху и попытался вернуть хоть немного порядка: убрал стекло, мелкие обломки и осколки, оставшиеся после той злосчастной ночи. Новые окна Чуя заказал в тот же день, по дороге к Дазаю — чтобы не накручивать себя, а отвлечься на что-то бытовое. К счастью, Андерсен согласился помочь. Вдвоем с оборотнем они открыли рабочим, проследили, чтобы всё прошло нормально. Гримм в то время уже уехал в участок по поводу ночного обыска. По приезду домой Накахара ощутил свою квартиру хоть немного именно домом, а не обледеневшей конурой, в которой свободно гуляет вьюга. А сейчас Чуя стоял у мойки, склонившись вперёд, рука машинально выводила круги по тарелке губкой. Вода шуршала, постукивали где-то в глубине раковины капли. Плечи его были чуть опущены — то самое ненавистное ему ощущение, когда тело вроде здесь, а мысли всё ещё где-то там, в маленьком офисе, напротив Дазая. Ацуши, тихонько пристроившись в углу кухонного стола, нарезал яблоко. Тонкие дольки с мягким хрустом складывались в тарелку. Он слышал только этот хруст и редкие вздохи Чуи. “Он злится, — подумал Ацуши, глядя на белую мякоть под лезвием. — Но не на меня. Или… не только на меня.” Чуя после работы вернулся поздно, с тем самым лицом, которое бывало у него после неудачных переговоров. Вот только он и словом не обмолвился что его так задержало на этот раз. И Ацуши, увидев это, сделал ровно то, к чему привык за этот год: не спросил. Он просто поставил чайник и молча сел рядом, слушая, как кипит вода. А теперь они оба делали вид, что свежее яблоко и горячий кофе — это главное, что вообще существует. Долька съехала с лезвия, хрустнула чуть громче. Ацуши поймал себя на том, что третий раз подряд режет одно и то же место, будто пытается прорезать не спелую мякоть, а неуютную тишину. — Чуя-сан, — вырвалось у него прежде, чем он успел передумать. Рыжий на секунду перестал шуршать посудой, но не обернулся. — М? Ацуши сглотнул. Кусочек яблока под лезвием стал тоньше, чем нужно. — Кстати… — он попытался сделать голос легче, чем чувствовал себя. — Почему вы тогда сбросили вызов? Когда ночевали у Акутагавы? Нож замер. Вода продолжала течь ещё пару секунд, потом Чуя машинально перекрыл кран. Тишина хлопнула чуть громче, чем ему хотелось бы. Он остался стоять так же, глядя в пустую мойку. — Мм? — отозвался он с задержкой, явно прокручивая в голове хронологию. — Ты о чём вообще? — Когда вы были у Акутагавы, — осторожнее, уже тише, пояснил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ночью. Я… звонил. Дважды. Вы скинули. А потом телефон стал недоступен. Он не добавил: я думал, вы злитесь. Я думал, вы решили, что вам без меня проще. Чуя устало выдохнул, насыпая в кофемолку свежие, тёмные зёрна. Ответил не сразу. — Не помню такого, — честно сказал он. Или почти честно. — Я тогда устал, как собака, и разговор был не из лёгких. “Это мягко сказано,” — мелькнуло мысленно. Он сжал зубы, включил кофемолку. Шум и запах зерен заполнил кухню, дал пару секунд не думать. — Так что я вырубился прямо там, на кухне, — продолжил он сквозь гул, чуть громче. — Телефон, кстати, отключен был. Я включил связь только с утра. Шум стих. Чуя помолчал мгновение — слишком выверенное. Затем обернулся, опираясь бедром о столешницу. — А ты тогда звонил на мой личный? — уточнил он, глядя прямо на среброволосого парня. Голос окрасился лёгким оттенком недовольства — не в его сторону. Скорее, в сторону самого факта: той ночью, когда все полетело к чертям с его квартирой и с Рюноске, оказалось что точно так же летело к чертям в особняке — а Накахара пропустил звонки от Ацуши и, как позже оказалось, от Гримма. А потом еще и от гребанного Дазая. В груди у Ацуши что-то сжалось. Он на секунду задержал дыхание, потом кивнул. — Да, — тихо. — На ваш. Он сглотнул, вспомнив, как сидел тогда в комнате Гримма, прижимая телефон к уху, как ловил каждый шорох на том конце линии. — Я… спросил, когда вы вернётесь домой, — продолжил он, чуть тише. — Но вы сначала молчали… а потом скину… ли… Голос оборотня оборвался на последнем слоге. Нож перестал двигаться. Острие упёрлось в доску, пальцы застыли на гладкой, липковатой от сока поверхности. Взгляд медленно пополз вниз — от пустого экрана памяти к тонким белым долькам под рукой. Он не моргал. Не дышал. В голове, как вспышка, мелькнуло: там тогда было дыхание. Глухое, очень живое молчание. Не пустота. Не автоответчик. Чьё-то присутствие. — …Рю… — сорвалось с его губ почти беззвучно. Воздуха в лёгких едва хватило на то, чтобы вытолкнуть одно единственное имя. Чуя не ответил. Не дёрнулся. Не поджал губы. В его лице не дрогнуло ни одной мышцы — но внутри уже всё щёлкнуло на место. Отключённый телефон, что перекочевал на стол из кармана пальто — а Чуя подумал об этом только на выходе из квартиры. Странное появление Ацуши на кухне Рюноске среди ночи — и точно такое же странное исчезновение. Обыск у Гримма — в то же время, что Акутагаве приснился тот странный сон, вынудивший Накахару отвлечься от своих дел и пойти к нему в квартиру среди ночи. Кто мог взять трубку в тот момент, если не Цепной Пес Портовой Мафии? Неважно уже, сыграл ли Дазай какую-то роль в той ситуации или это просто неудачное совпадение. Сегодня днем Осаму очень ясно дал Накахаре понять: «Двойной чёрный» разберётся со своей жизнью сам. «Шин соукоку» — со своей. Живые, мёртвые, полумёртвые — каждый будет разгребать своё болото отдельно. Как Дазай и планировал с самого начала. Ацуши, кажется, понял это одновременно с ним. Понял, что не Чуя тогда держал телефон у губ. Что кто-то другой услышал его голос — тот, кто считал его мёртвым. Тот, ради чьего имени он вообще согласился на эту новую, изломаную жизнь. И, самое страшное — этот кто-то… не сказал ничего. Ни слова. Просто… сбросил звонок. Рука с ножом дёрнулась. Металл глухо чиркнул по доске. Ацуши сделал шаг назад. Один. Второй. Лопатки уперлись в стену. — Это был он, — прошептал. — Это… был он. Он взял трубку. Услышал. Меня. Узнал. И… ничего. Не. Сделал. Ему стало дурно. В теле — пустота, как будто мышцы отказываются быть его собственными. Оборотень пытался сделать вдох — но в лёгкие входил только обжигающий страх. Тот самый страх, что приходит не извне, а изнутри. Страх, который живёт в груди всё это время и просто ждал момента, чтобы разорвать. — Он ничего не сделал… как если бы он был уже… не здесь… Не здесь — не в смысле «в другом городе». Не в смыслe «не в этой комнате». А там, где до него не дотянуться ни звонком, ни Способностью, ни поцелуем на мокром от слёз и соленых волн пирсе. — Ацуши. Ацуши, блядь, послушай. — Накахара одним рывком сократил расстояние, остановился почти вплотную. Пальцы дёрнулись, едва сдерживая привычное движение — ухватить за руку, притянуть к себе, встряхнуть, чтобы дошло. — Я видел Акутагаву днем. Он… выглядел спокойно. На работе тоже. Я не знаю, что он подумал. Но он не выглядел как человек, который… — Он не должен был выглядеть спокойно! — голос оборотня сорвался, взвился на тон выше, режуще. — Он должен был прийти. Накричать. Схватить меня. Устроить сцену. Разнести всё к чёрту. А он просто… положил трубку. И не пришёл… он не пришёл… он не… пришёл… Слова обрывались, наслаивались друг на друга, превращаясь в глухой поток. Ацуши говорил, но едва слышал себя. В ушах стоял высокий, звенящий шум, будто кто-то водил ногтем по стеклу и не переставал. Пальцы дрожали. В затылке глухо стучало что-то чужое, горячее — как предчувствие удара, который уже несётся, и ты понимаешь, что не успеешь подставить ни рук, ни плеча. Внутри всё начинало рушиться: логика, обида, страх. Осталось только отчаяние. — Если он там… если он уже… — Ацуши сжал острые зубки. — Мне больше нет смысла… …делать вид, что мне нужна эта жизнь. — Подожди, — голос Чуи вмиг стал резче, сталь прорезала усталость. — Я пойду с тобой. — Нет! — вырвалось слишком резко, ближе к рычанию, чем к слову. Ацуши обернулся, и Чуя почти с ужасом понял, что черты оборотня на мгновение дрогнули во враз похолодевшем воздухе. Как будто тело стало зыбким отражение в воде, по которому небрежно провели рукой, и отражение вот-вот распадется на мерцающие кусочки, исчезая в волнах. Шерсть на хвосте и ушах на миг потеряла чёткость, а по коже мелькнуло что-то чужое, полупрозрачное, подсвеченное лазурью Способности. “Потому что Вы не смогли попрощаться, Чуя-сан.” “...как вы думаете, может ли быть такое, что его душа… застряла на том свете и не может перейти дальше?” “Мы на этом останавливаемся, Накахара-сан? Можно попробовать дальше. Результат может быть ещё…” Чуя остановился, так и не коснувшись. “Теперь он снова… целый. Видите?” Целый. Целое тело, с едва заметным шрамом на шее. Целые руки, неспособные больше спрятать ни когтей, ни угольную черноту посмертного тлена. Золотые глаза, часами глядящие в пустоту не мигая. Чуя помнил, как заметил это на втором месяце лета. И с тех самых пор больше не мог заснуть с оборотнем в одной комнате. Обмороженное тело в городском море. Отрезанная голова с серебряными волосами и заколкой. Той, которую Чуя иногда поправлял в волосах еще живого Ацуши, пока тот щебетал о Рюноске. “Не такой, как был… Но всё равно… мой.” Всегда был. И, кажется, навсегда останется. Так же, как Соукоку остались друг для друга — после всего, что было. И будет. — Прости, — выдохнул блондин тут же, почти на одном дыхании, спохватившись. — Я… наберу через час. Обещаю. Плечи дрогнули, он отвёл взгляд, будто боялся, что если ещё секунду посмотреть на Чую — тот не отпустит. Не сможет отпустить. — Прости, — повторил он тише. Руки не слушались. Пальцы с третьей попытки нашли замок. Холодная металлическая ручка выскользнула, заела, не поддалась с первого толчка. Дверь показалась тяжелее обычного, как будто весь дом держал её изнутри. В груди глухо ныла та самая тяжесть, которую он слишком хорошо помнил. Такое было уже когда-то: в ту ночь, когда он шёл на дуэль в их памятном месте. Как перед смертью. На этот раз — не своей.