Steps towards

Сон не отпускал дольше обычного. В нём не было ни плавных сновидений, ни того мягкого ощущения «отдыха от всего мира», которое Рюноске смутно представлял себе под словом «выспаться». Была вязкая, оглушающая тишиной темнота, что сметала все звуки, мысли и ощущения в себя, словно глубокая воронка в холодной реке. Ошметки прошлых кошмаров стягивались в нее, донося до Акутагавы лишь хаотичные обрывки: звуки, картинки, запахи. Перед глазами черноволосого мафиози мелькали невнятные, едва узнаваемые образы. Рваное, предсмертное дыхание, что звучало то совсем рядом, то будто за десяток метров позади. И, когда Рюноске оборачивался, эти звуки исчезали напрочь. А затем возвращались, стоило перевести взгляд на другое место. Серебро нелепых ушек, запорошенных белым и алым. Полукруглые, пушистые, с забавными китичками поверху. Они прогибались вниз, к волосам. Поворачивались в стороны, будто прислушиваясь, а затем настороженно вскидывались вверх — хотя все остальное тело оборотня было неподвижным. Это тело лежало лицом вниз, полусогнутое и застывшее, словно выточенное изо льда. Из-под него расползалась лужа вязкого, липкого кармина. Радуги, вырывающиеся из разбитого вдребезги солнцелова. Свора собак, лежащих на ступенях старой церкви. Стоило Рюноске приблизиться — как псы оборачивались в его сторону, скалили длинные белые зубы. Их громкий, хриплый рык каждый раз заставлял брюнета невольно делать шаг назад. Теплое прикосновение в баре, когда Ацуши взял черноволосого мафиози за руку под предлогом очередного “урока общения”. И позже — когда тот сам тащил блондина прочь, крепко сжимая холодные пальцы на чужом запястье. Несколько раз Рюноске почти просыпался. Сознание всплывало поверх зыбкого сна, как мертвое тело поверх водной глади, и почти сразу же тонуло обратно. Так прошел весь день. Вся ночь. И, возможно, чуть больше — он не знал и не хотел знать. Акутагава давно уже не придавал значения “еще одному дню” или паре-второй недель. Медленно вытаскивая сознание из вязкого забыться, брюнет сначала долго смотрел в стену, не моргая, пытаясь по тусклому свету догадаться: день сейчас или вечер. Он принял таблетки сразу, как вернулся домой после миссии. Дверь за спиной ещё не успела толком захлопнуться, замок только щёлкнул, в прихожую втянуло снег и холод с лестничной клетки, когда в кармане завибрировал телефон. Коротко, настойчиво — тот самый звук, который раньше означал «ты нужен». Акутагава вынул телефон из кармана, скользнул по экрану уставшим взглядом. Гин. Имя высветилось сразу — сестра звонила с личного, а не с рабочего, где была подписана иначе. Тот редкий человек, кому Рюноске мог позволить говорить с собой не только по делу. Палец завис над зелёной иконкой — и не двинулся. Горло не сжалось, сердце не замерло — внутри было слишком пусто для этого. Но где-то на дне памяти, там, где ещё оставались обожжённые обрывки прошлой ночи, вспыхнуло: «Мой господин? …Чуя…» “В прошлый раз тоже думал, что беру трубку “по делу”, — мысленно отметил брюнет. Он смотрел на слово «Гин» чуть дольше, чем нужно, чтобы понять, кто звонит. И не был уверен, чей живой голос ворвется в этот вечер, если он ответит на звонок, как в прошлой раз. “Нет…” Рюноске закрыл глаза. “Нет. Я не хочу больше слышать. Ничего. Ни от кого». Большой палец всё-таки двинулся — но по красному значку. Звонок оборвался. Телефон он оставил на тумбе, даже не глядя, как гаснет экран. Пальто снял на автомате, повесил мимо вешалки — ткань соскользнула и осталась бесформенной тенью на полу. “Без разницы…” Пошёл в ванную, не утруждая себя тем, чтобы включить свет в коридоре. Открыл шкафчик. Внутри — почти пусто. Блистеры, вложенные один в другой: снотворное, обезболивающее, успокоительное — белая кладбищенская аллея в тонком пластике. Пара пузырьков, на которых этикетки давно стёрлись под пальцами — названий он уже не помнил, но даже сейчас мог бы отсыпать себе нужную дозировку по одной только телесной памяти. Слишком часто приходилось закидываться подобными лекарствами — сначала после тренировок с Дазаем, позже — после приступов болезни или не особо удачных миссий. Сейчас повод был другим. Не о теле. О том, что болит иначе. Акутагава достал с нижней полки измятый, серовато-белый блистер. В прошлый раз он взял «чуть больше обычного» и всё равно проснулся. Не сразу. Неохотно. Но проснулся. На этот раз «чуть больше» казалось недостаточным. Таблетки посыпались в ладонь с сухим стуком. Он не считал. Просто ссыпал то количество, за которым, по ощущениям, должно было наступить хоть какое-то подобие тишины. Брюнет наклонился к крану, одной рукой открыл воду — ледяная струя ударила в раковину, брызги попали на рукав и тут же впитались в ткань, оставляя темные следы. Вторую ладонь он подставил под воду, набрал сколько поместилось — пальцы онемели от холода почти сразу. Акутагава закинул снотворное в рот и запил прямо из собственной ладони. Таблетки шкрябнули по нёбу, застряли на миг у горла — пришлось сглотнуть второй раз, силой проваливая их вниз. “Пару минут, пока подействуют. Дойти до кровати. Лечь на бок, чтобы не задохнуться во сне. Все, как обычно. Все, как всегда…” Где-то в прихожей снова завибрировал телефон. Уже не звонок — коротко, один раз. Сообщение. Рюноске собирался сделать вид, что не слышал. Но шум капающей воды из протекающего крана раздражал сильнее, чем мысль о том, что придётся пройтись в коридор ещё раз. Он вернулся ко входной двери, оставив свет в ванной включённым. Экран ожил от первого же прикосновения. Новое уведомление. Снова Гин. «На сегодня ночной работы нет. На завтра — тоже. Постарайся отдохнуть». Он перечитал дважды. Не потому что не понял — просто слово «отдохнуть» не цеплялось ни за одну живую ассоциацию. Отдых — это когда есть куда вернуться. У него ни одного такого места не оставалось. Ни в квартире, ни на работе, ни в собственном теле. Работа в Мафии была формальной причиной выживать. Такие вещи как “стать сильнее” или “доказать свою значимость” перестали быть чем-то, о чем вообще стоит думать. Он сам навряд-ли бы в это поверил еще год назад. Приказы — уже не от Дазай-сана, но хоть какие-то — давали возможность быть полезным. Не выброшенным обратно в Трущобы. А утром — если повезёт — мелкие радужные блики солнцелова толкали в спину слабым, едва живым «надо». Надо протянуть ещё чуть-чуть. Надо дышать ещё один день. Надо забрать еще чью-то жизнь взамен своей собственной. «Если даже работы нет… — подумал брюнет без удивления, без облегчения. — Какой смысл держать это тело в сознании?» Он не написал сестре в ответ. Ни слова. Просто убрал телефон в карман — так, будто это было не что-то нужное, а бесполезная вещь, которую надо отнести на свалку вместе с остальным. Вернулся в ванную тем же шагом — не спеша, не вслушиваясь, не пытаясь передумать. На раковине осталось пару таблеток, скатившихся с ладони в прошлый заход — белые, как снег на подоконнике. Он добавил к ним ещё. Больше, чем до этого. На глаз. До ощущения: «перебор». Запил снова. На этот раз вода прошла тяжелее, будто горло сопротивлялось. В глубине души Акутагава достаточно честно надеялся, что просыпаться уже не придётся. Не для кого было просыпаться. «Без разницы…» — мелькнуло где-то на краю сознания, уже смазываясь вместе с остальными мыслями.

…

Рюноске медленно поднялся, опираясь рукой о матрас. Голова болела глухо и вязко, как будто её всю ночь сжимали изнутри. Тело казалось тяжелым, не своим — мышцы откликались с опозданием, суставы будто заржавели. Пальцы дрогнули, когда он откинул с лица непослушную прядь волос: лёгкий тремор, как после долгой лихорадки. На губах и языке всё ещё стоял тот самый мерзкий, металлический привкус. Он перевел взгляд на город за окном. Небо. Дрожащие огоньки фонарей около трассы. Редкий снег, в котором город беззвучно тонул с позавчерашнего дня. “Как долго на этот раз…” Город не ответил, и Рюноске пришлось всмотреться чуть внимательнее. Розоватые, выцветшие лучи тянулись вдоль блеклого горизонта, будто кто-то небрежно провёл мягкой кистью по краю небосвода. Свет слабо просачивался через стекло, дробился о подтеки инея, разливался по стенам и потолку бледными, мерцающими пятнами. Тонкая полоска света мягко очертила его бледное лицо, подсветила кончики волос нежным, розоватым ореолом. “Наверное, всё-таки вечер…” — равнодушно отметил брюнет, закрывая глаза. Утро. Вечер. Это не ощущалось хоть сколько-то важным. Все, что в этой комнате было от «вечера» — это слабое освещение и вбитая Трущобами привычка: оценить обстановку. “Без разницы…” — Рюноске? Голос оборотня, осторожный и тихий, прозвучал неожиданно близко. Здесь. Прямо в комнате. Акутагава замер на месте. Сердце на секунду будто ошиблось шагом и рухнуло куда-то вниз, в пустоту под рёбрами. Холод прошёлся вдоль позвоночника, как в те ночи, когда Дазай приказывал «сделать все правильно», а потом просто исчез на четыре года, не удостоив Акутагаву ни единым словом. “Ацуши…” Рюноске не открыл глаз. Не обернулся. Пока что нет. “Он ненавидит тебя, помнишь? — Спокойно, почти устало подсказал внутренний голос. — Ненавидит настолько, что предпочёл умереть для тебя окончательно. И остаться живым для кого-то другого”. — Рюноске?.. Он услышал, как оборотень зовет снова — голос такой же тихий, взволнованный, на полтона ниже, чуть ближе. Живой звук. Настоящий. Слишком живой, чтобы можно было спрятаться за привычное: «мне показалось». “Это он. Его медовый запах. Его манера держать паузу. Его голос. Его… “Рюноске”.” Имя, сказанное тихо и осторожно, как будто оборотень и правда волновался. Как будто между ними не лежал год тишины и мёртвое тело на снегу. В груди на миг стало так тесно, что захотелось согнуться пополам. Ему хотелось сказать “да”, так же тихо. Сказать “я здесь”, чтобы голос не исчез. Но нельзя. “Не смей отвечать. Он пришел, потому что так сказал Дазай-сан. Или Чуя. Или Мори. Без разницы.” Спустя несколько секунд Рюноске всё-таки обернулся. Стоило вдохнуть — и с губ сорвалось бы первое, запрещённое «Ацу…». Он не позволил себе этого. Не смотреть было чуть проще. Угольно-черные глаза скользнули по фигуре оборотня, затем взгляд застыл где-то между плечом и стеной. Так смотрят не на человека, а мимо него. Будто образ Ши-тяна — всего лишь очередная посмертная галлюцинация, которая сейчас дрогнет, расплывётся и исчезнет, если придать ей слишком много значения. “Он пришел, когда ты поймал его на притворстве. Он здесь, только потому что это “правильно”. Он бы и к своему Наставнику пришел, ненавидя и боясь его так же, как… тебя сейчас». Внутри всё уже стояло на грани. Акутагаве казалось, если он сейчас допустит вслух хоть одну живую эмоцию — сердце просто разорвётся, и всё закончится тут же, в этой спальне. Абсурдно. Жалко. Слишком… по-человечески. «Не отвечай, — приказал он себе ещё раз. — Он не пришёл, когда ты ждал его. Сейчас он здесь только посмотреть, во что ты превратился. Убедиться, что не зря выбрал не любить тебя». — Как ты себя чувствуешь? — голос Шигетсу прорезал воздух мягко, но слишком близко. Оборотень немного привстал, в волнении подаваясь вперёд; хвост метнулся по полу. Тёмные, фиалковые глаза в этом тусклом, сероватом свете казались почти чёрными — такими же пустыми, как у самого Рюноске. — Я испугался, — добавил блондин уже более скованно, сцепив перед собой угольно-чёрные пальцы. — Ты так долго не просыпался… со вчерашнего вечера… Рюноске смотрел на него — и словно не слышал. Звук долетал, но смысл — нет. Слова разбивались о сознание, как дождь о стекло: глухо, однообразно, ничего не меняя. «Рюноске…» «Как ты…» «Я испугался…» Странный, нелепый набор звуков. Сами по себе — ничего особенно. Ровно то же самое, что Ацуши говорил когда-то давно, стоя на пирсе рядом, едва касаясь Рюноске плечом. Но от каждого нового слова тело брюнета будто все больше и больше теряло опору, рассыпаясь в гниющий прах изнутри. Испугался. За него. Это было неправильно. “Невозможно.” Рюноске поднялся с постели слишком резко для того, в каком был состоянии. Одеяло, которым оборотень укрыл его ночью, соскользнуло с плеч — мягкая, ещё тёплая ткань задела лодыжки и тут же оказалась на полу. Брюнет откинул одеяло слабым, почти раздражённым движением, так же, как когда-то скидывал с плеча мягкую руку оборотня. Ноги не сразу вспомнили, как держать вес. Он едва не запнулся о край простыни, в последний момент поймал себя — ладонью вцепился в спинку кровати. “Не смотри. Не смей надеяться, что он здесь ради тебя”. Акутагава вышел из комнаты слишком поспешно, ощущая на себе взволнованный взгляд. Ощущение было, как в детстве. Когда ты слышишь вдали собачий лай, и тело пятится назад раньше, чем ты успел подумать: “собака рядом”. Не потому что она уже схватила. Потому что она может. Потому что она существует — и одного этого достаточно, чтобы сердце сжалось в страхе и захотело исчезнуть. Дверь хлопнула за спиной слишком громко. Рюноске на секунду замер, не дыша, прислушиваясь: не последует ли за хлопком тихий, кошачий шаг. Не прозвучит ли за стеной ещё раз его имя, произнесенное тем самым голосом. Несколько мгновений было тихо. Все осталось там: голос оборотня, его печальный взгляд, серебряно-белый хвост, этот неуместный запах холода и сладости одновременно. Осталось позади, за тонкой, почти-безопасной дверью. Почти. Рюноске прислонился лопатками к гладкому дереву, чувствуя, как вспотевшие пальцы, скользя, цепляются за ручку двери слишком крепко. Как будто если держать достаточно сильно, можно запереть весь этот кошмар позади. “Я убил его. И он сделал то же самое, что и Дазай-сан. Разочаровался. Ушел. Бросил меня. Все правильно. Все честно.” Эта мысль обожгла первой. Всё остальное пошло ниже, меньше, мельче — но ни одно оправдание не перекрывало её. “Я убил его. Сказал, что сделка важнее. Разорвал ему горло и оставил умирать одного. Сделал самое худшее, что можно сделать с тем, кого любишь больше, чем себя. И теперь он меня ненавидит.» Никаких чудес. Никаких «может быть». Никаких тихих, светлых надежд на то, что любовь сильнее смерти, что кто-то может простить такое. “Ненавидит. Навсегда. Все правильно. Все верно…” Он ушёл в ванную почти сразу — как только смог заставить себя двигаться снова. Это самое простое, что пришло брюнету в голову: закрыть дверь, включить воду и сделать вид, будто мир превращается в один-единственный шум: ровный, размеренный. Безопасный по сравнению с тем тихим голосом, который почему-то все еще зовет тебя по имени. От напора горячей воды коже стало почти больно. Он не убавил. Прислонился спиной к мокрой плитке, чувствуя, как шероховатые швы впиваются в лопатки, как пар забивает нос и рот, заставляя дышать медленнее. Вода стекала по ключицам, по шее, вдоль позвоночника — и каждый раз, когда Рюноске закрывал глаза, ему казалось, что если простоять достаточно долго, если стать совсем неподвижным, оборотень за дверью исчезнет сам собой. Как сон. Как галлюцинация. Как наказание, которое можно “переждать”. Оборотень уйдёт — и тогда не придётся на него смотреть. Не придётся думать. Не придётся снова переживать это липкое, бессмысленное: Ацуши был жив — и ни разу не заговорил честно. Он рядом — и не твой. Акутагава вышел минут через сорок, осторожно ступая босыми ногами по холодному полу. Будто в квартире где-то действительно сидела бешеная собака и только ждала, когда он повернётся спиной. Дверь в спальню была закрыта — ровно так, как Рюноске оставлял ее. Брюнет прислушался. Ни звука. Только слабый звон капель, срывающихся с его собственных влажных волос и разбивающихся о пол. Он сделал еще пару шагов и остановился на пороге кухни, не решаясь зайти сразу. Ещё позавчера все помещение было усыпано осколками — белыми, острыми, как мелкие кости. Стекло хрустело под подошвами, звенело в пакете, когда он складывал его туда, медленно и аккуратно. Брюнет моргнул. Взгляд скользнул по столу, ниже к полу — и зацепился за пыльные следы от коробок у стены. Большие картонные квадраты. Аккуратно сложенные, заклеенные скотчем. Подписанные им самим пару дней назад, непонятно зачем — ведь Рюноске знал, что не откроет их снова, уже в тот момент, когда начал складывать. Он упаковал все “нормальное” — посуду, полотенца, мелочи — и вынес вниз, как выносят чужие, ненужные вещи после похорон. У него не было ощущения, что эти вещи — уютные, домашние — все еще нужны здесь, с той квартире, где он случайно взял телефон Чуи среди ночи. Ему было без разницы, что на своей кухне осталось лишь пару пакетиков лапши да набор дешевой одноразовой посуды. Слишком давно “дом” означал не безопасность, а то, что в нём есть место для второй чашки. Для третьего кубика сахара. Для пустого стула напротив. Акутагава подошёл к мойке и машинально потянулся вверх — к шкафчику над раковиной. Пальцы уже легли на ручку. Дверца скрипнула, и на секунду из темноты полки сверкнуло серебро. Чашка. Та самая — маленькая, серебристая, с мелкими золотыми звёздами. Та, что всегда стояли рядом с его черной, как будто на этой кухне вообще было место для “рядом”. Она стояла чуть в глубине, но свет лампы поймал край — и тонкая кайма вспыхнула холодным бликом. Рюноске застыл. И в следующую секунду стало настолько страшно, что он даже не понял, чего именно боится: чашки, воспоминания, того, что сейчас из-за спины снова прозвучит голос, или того, что в отражении стекла он увидит не себя. На мгновение его качнуло. Мир сделался слишком тихим. Звук города за окном будто ушёл под воду. Картинка дёрнулась — и на секунду вместо шкафа он увидел заснеженный переулок. Белый, чистый снег мягко кружился в воздухе, цеплялся за плечи и волосы, таял теплыми каплями на ресницах. Он моргнул. Второй раз. Усилием. Кухня вернулась на место. Дверца была закрыта. Ручка под пальцами — холодная, гладкая, реальная. “Не трогай, — коротко приказал он себе. — Не сейчас.” Черноволосый мафиози отступил от мойки на шаг, как от чего-то, что может схватить за руку и сломать кости. “Слишком живо. Слишком…” Шкафчик остался запертым — и вместе с ним ощущение, будто он снова стоит у входа в старую церковь. И снова не может войти. Акутагава открыл другой шкаф — ниже, привычнее, безопаснее. Достал пакетик рамена, отозвавшийся сухим, металлическим шелестом. Поставил чайник. Ровный звук был спасением: механический, тупой, не требующий чувств. Он держался за этот гул, как за поручень в темноте. Желудок сводило от голода — грубо, настойчиво. В последний раз он ел что-то — кажется, тот же рамен или просто бульон — двое суток назад. “Поешь. Переключись. Дыши. Доживи.” И тут же… “Почему? Ты всё ещё не понимаешь?..” Не его голос. Не Ацуши. Тот самый, третий. Тот, что всегда спрашивал: “зачем ты вообще живёшь, Акутагава-кун?” — Почему, Дазай-сан, — Едва слышно повторил Рюноске, не вкладывая в этот вопрос ни капли смысла. Почему. Почему Ацуши был жив — и не пришёл. Почему он мог говорить с другими. Почему мог не говорить с ним. “Потому что он ненавидит тебя. Сам же сказал, Акутагава-кун, — с легким раздражением ответил голос бывшего ментора. — И, кстати… посмотри. Вниз. На чайник. Видишь?” Рюноске опустил взгляд — послушно, бездумно. Как всегда. В мутной пленке пара от закипающего чайника вдруг вспыхнуло — тонко, на грани зрения — что-то похожее на радугу. Не настоящую. Не от солнцелова. Разноцветный, переливчатый блик в клубах влажного, горячего воздуха. Рюноске дёрнулся и замер, вцепившись пальцами в край столешницы, пока блик не исчез спустя несколько секунд. “Вот, — холодно отметил он. — Вот так оно и будет. Теперь всё будет так.” Раньше радуга была только там: в осколках его последнего подарка. Там, где Ацуши написал, что Рюноске — его свет. Радуга приходила по простым и понятным правилам: три минуты по утрам, один и тот же угол, одна блестящая грань на каждом кристалле. Только если есть солнце. А теперь? “Теперь оказалось, что солнце было всегда. Просто пряталось. Просто было не со мной, — подумал Акутагава. — Значит, теперь… если солнце больше не прячется, то и радуга может появиться всегда. Даже без солнцелова. Даже без света. Где угодно. Когда угодно.” В его голове это прозвучало правильно. И очень логично. Рюноске закрыл глаза, слушая, как чайник добирается до кипения. Прижал ладони к столешнице, чтобы не дать себе потеряться в этом состоянии слишком надолго. “К чёрту.” — Подумал он, внезапно, без перехода. К чёрту эту кухню. К чёрту радугу. К чёрту чашку в шкафу, которую он испугался так, как будто она — чудовище за закрытой дверью. К чёрту Ацуши, который — если он правда Ацуши — жил год и молчал. Акутагава налил кипяток в одноразовую плошку, утопил порцию еще сухого рамена в горячей воде. Сел. Пальцы лежали на столешнице, как чужие. Пластмассовая коробочка дрожала, пока лапша размокала в кипятке. Он смотрел, как спрессованный брикет оживает, расправляется, набухает — и в этом было что-то отвратительно знакомое. Как подделка, которую ты пытаешься заставить стать настоящей. Как тело, которое ты держишь в сознании, потому что “надо”, хотя смысла нет. Рюноске попытался вдохнуть глубже. И снова — этот запах. Не из кухни. Не от рамена. Сладкий, медовый, как цветочное поле в жаркий летний день. Тот, что, казалось, должен был остаться только в хрупкой, вывернутой наизнанку памяти, но как-то прокрался сюда. На кухню. В его квартиру. — Рюноске?.. Краем глаза брюнет уловил бледный силуэт у мягкого уголка. Слишком близко. Так близко, что Акутагава слышал дыхание — взволнованное, короткое, неровное. Не так дышат люди, которые “просто пришли спросить”. Так дышат те, кто боится, что сейчас всё развалится. “Значит, всё-таки здесь”, — холодно отметил он про себя, не поднимая головы. Черноволосый мафиози снова сделал вид, что не услышал. Подхватил палочками теплую, солоноватую лапшу и вяло отправил в рот. На вкус было мерзко. Горько от того, что вкус лапшы мешался с послевкусием таблеток. Но это бедное тело требовало хоть какой-то подачки, просто чтобы не свалиться от истощения. — Рюноске… — голос оборотня прозвучал осторожно. Почти шёпотом. — Можно… я скажу?.. Обивка мягкого уголка скрипнула. Блондин сел не напротив — чуть сбоку. Как будто понимал: напротив сейчас нельзя. И тут же, будто испугавшись собственного звука, отдёрнул ладонь от ткани, сцепил пальцы на коленях. Когти — угольно-чёрные — блеснули в ламповом свете и снова спрятались в тени. Ацуши сидел ровно, слишком аккуратно — как виноватый ребёнок, которого вот-вот ударят, и он заранее готовился не дёрнуться. Рюноске вздрогнул едва заметно. Палочки на секунду застыли в воздухе. Тонкая нитка лапши развалилась надвое, зажатая между палочек, и соскользнула обратно в коробочку, плюхнувшись в бульон с тихим, унизительным звуком. Ацуши это заметил. Замялся на мгновение, но все же продолжил. — Я… — он вдохнул, будто собирался нырнуть с головой в ледяную воду. — Я не хотел, чтобы ты узнал об этом… так. Ему пришлось сделать вдох глубже. Блондин явно пытался держать голос ровным, но в паузах всё равно проступало то, что он чувствовал: страх. Вина. И ещё что-то, от чего у Рюноске внутри поднялась мерзкая, вязкая злость. Сострадание. — Я должен был сказать тебе сам, но… Я не мог. Если честно… — продолжил оборотень, и голос у него стал ещё ниже, будто он сам понимал, насколько мерзко звучит каждое следующее слово, — я не думал, что ты… Он не договорил. Как будто сам испугался конца фразы. Как будто не решался сказать: “что тебе будет не все равно”, “что ты будешь ждать”, “что ты превратишься в это”. Палочки в руках Акутагавы чуть сильнее скрипнули — он сжал их слишком крепко. Пластик коробочки треснул под ладонью, еле слышно. Сердце брюнета коротко дёрнулось и стало биться быстрее. Не от смысла даже — от интонации. Той самой, которую он помнил слишком хорошо: когда Ацуши пытался быть честным, но боялся ранить, и потому так аккуратно выбирал слова. “Честность — это правда, Джинко, — услужливо подбросила память. — Если правда причиняет боль, это вина не того, кто её говорит.” Откуда-то снизу, из самого дна сознания, медленно поднималась злость. Глухая, тягучая, мерзкая. Та, что всегда приходила после страха — как в детстве, когда сначала хотелось спрятаться и ничего не чувствовать, а потом начинало трясти от ненависти ко всем сразу: к Дазаю, к Трущобам, к себе. Палочки легли на стол слишком резко — он едва не швырнул их в сторону, прямо на пол. Сухой стук вышел почти как окрик “заткнись, Джинко”. Брюнет собирался ответить. Правда собирался. Губы разомкнулись сами собой — горло обожгло первой, ещё не оформленной фразой: «Ты не думал — что, Джинко? Что сойду в могилу следом за тобой?» Акутагава поднял взгляд. На долю секунды он видел именно то, что ожидал: бледное лицо оборотня, знакомые аметистовые глаза, чуть приподнятые узкие плечи. Полосатый, с белоснежным кончиком, хвост, нервно подёргивающийся у пола. Приподнятые ушки. Всё — слишком живое, слишком близкое. А потом картинка изменилась. Как будто кто-то взял и наложил поверх ещё один слой — старый, истёртый, но по-своему более настоящий. За столом сидел Ацуши. Не Шигетсу, не «телохранитель Накахары», не странный детектив из Агентства. Его Ацуши — тот, которого он потерял год назад. Платиновые волосы — коротко и небрежно подстриженные. Та самая линия шеи, над которой он склонялся, впиваясь длинными, хищными клыками у аэропорта. Та самая белизна кожи, слишком чистая для обычного человека. Только голова стояла чуть отдельно. Ненамного. Чуть-чуть. Как будто просто неудачно наклонилась. Шея под воротом рубашки была слишком прямой. Слишком удлиненной. Слишком знакомой по тем ночам, когда он усаживал чужое тело на этот же мягкий уголок и старался не думать о том, что оно уже остыло. Рядом стояла чашка. Серебристая. Отдающая приятным весом каждый раз, когда берешь ее в руки. С крошечными звёздами, переливающийся золотом на блестящей эмали. Та самая, которую он только что не посмел достать из шкафчика. «Но она же… в шкафу. Я её не трогал.» Сердце ударило так сильно, что на миг стало темно перед глазами. На секунду ему показалось, что шея мёртвого Ацуши шевельнулась. Будто то, что брюнет когда-то притаскивал домой и заставлял сидеть за столом, пытается повернуться к Акутагаве — услышать, что он скажет теперь. Запах меда — тот самый, летний, невозможный — смешался с другим: с металлическим, ледяным. Тем, что всегда стоял в воздухе, когда в комнате оставалось нечто, что перестало быть живым человеком. Картинка качнулась ещё раз. На миг голова в видении словно чуть соскользнула в сторону — настолько, чтобы стала видна тонкая, ярко-красная линия среза. Чистая, ровная — как всегда, когда ленты его Способности дотягивались до своей цели. Белая рубашка под срезом была пропитана алым. «Нет. Голова в холодильнике. Или в мусорном баке. Её не может быть здесь. Её не может…» Мир сделал короткое, мерзкое движение — как лифт, который поехал вниз рывком. Гул крови в ушах заглушил всё остальное: и шорох одежды оборотня, и тишину в квартире, и далёкий шум города. Рюноске моргнул. Видение не исчезло сразу. Пластмассовая коробочка с раменом стояла на столе. За ней — белые волосы. Серебряная кайма чашки вспыхнула ламповым светом, а затем плавно истончилась в воздухе, оставив после себя радужный блик. Взгляд фиалковых глаз — знакомый до тошноты — был обращён на него. На Рюноске. Не обвиняющий. Не злой. Просто… Мертвый. … «Нет», — подумал брюнет. Даже не «этого не может быть». Просто — «нет». — …Рюноске? — успел спросить живой голос где-то сбоку, уже ближе. Акутагава дернулся так, будто его ударили. Пальцы сами оттолкнули стол — слишком резко. Лапша качнулась, бульон плеснул о край, почти пролился. На ногах брюнет удержался лишь потому, что привычно впился пальцами в край столешницы. «Не смотри. Не смотри, не смотри, не смотри…» Акутагава повернулся и вышел из кухни. Не просто быстрым шагом — рывком, как из-под обстрела. Краем плеча задел косяк, не почувствовал боли. Дверь хлопнула сильнее, чем он рассчитывал, отозвалась звоном стекла в раме. Сзади послышался сдавленный выдох. Потом быстрый шорох — оборотень поднялся. — Нет, подожди, пожалуйста... — сорвалось с губ Ацуши виновато, почти умоляюще. И в этой интонации было всё, что Рюноске не мог вынести. Не “я пришёл”. Не “я вернулся”. Не “я жив”. А жалкое, человеческое: пожалуйста, дай мне договорить. Рюноске остановился почти сразу, сделав всего два шага. Не вперёд — в глубину квартиры, — а в бок, к стене. Он попытался вдохнуть, чувствуя, как слабеющие пальцы соскальзывают вниз по стене. За спиной, за тонкой перегородкой, оставалась кухня. Ровный гул чайника, запах лапши, стук палочек — всё это в один миг сжалось в одну точку. Там же, в той комнате, стоял живой человек, который только что называл его по имени. И там же — сидел мёртвый. С чашкой. С отрезанной головой. Оба были «правдой» одинаково. Рюноске слегка повернул голову — не к кухне, а к входной двери. В голове на миг мелькнуло: выйти. Просто выйти. Спуститься вниз по лестнице, не надевая обувь. “Я не обязан это слушать, — неожиданно ясно подумал он. — Не обязан видеть. Не обязан… подпускать его ближе снова”. Брюнет медленно отшатнулся от стены и сделал шаг обратно в сторону спальни. “Я просто хочу, чтобы это все остановилось. Сейчас. Прямо сейчас”.