Steps towards

Ацуши сдавленно выдохнул, поднявшись из-за стола следом за брюнетом. — Нет, подожди, пожалуйста... Этот негромкий звук повис в воздухе, словно маленький живой огонек. А затем медленно, плавно растворился в прохладной тишине, как будто его аккуратно погасили пальцами, не дав разгореться до яркого, светлого пламени. Рюноске услышал — не мог не услышать. Но не остановился. Напротив — вышел из кухни быстрым шагом, захлопнув за собой дверь. С силой. Громко. Так, чтобы не оставалось сомнений: он не намерен ни выслушать, ни сказать свое слово сам. Так же, как год назад, в маленьком офисе возле пристани, когда черноволосый мафиози отшатнулся от оборотня после поцелуя и заладил про “сделку”. То же самое резкое, нервное движение, что Ацуши помнил из последних минут своей жизни, когда брюнет отвернулся от его остывающего тела — и ушел, не оборачиваясь. Оборотень замер посреди кухни, не сводя взгляда с закрытой двери. Сделал несколько шагов вперед, осторожных, на мягких звериных лапах, едва слышно цокая коготками по полу. “Почему?..” Он едва не произнес это вслух. В груди разливалось опустошающее, болезненное неверие — настолько знакомое, что от него хотелось рассмеяться. Пауза длилась несколько мгновений. Акутагава не ушел насовсем — Ацуши слышал слабое, сбитое дыхание за деревянной перегородкой. Затем чуткие звериные ушки уловили другой звук. Шаги, удаляющиеся прочь. От кухни, вглубь квартиры. “Он… сбежал? От меня?.. или… или… тот голос, который говорит как Дазай-сан, снова сказал ему что-то ужасное? Я не понимаю…» — Рю… — выдохнул он, почти беззвучно. — Пожалуйста. Это было как перевёрнутый мир. Как кошмар, в котором ты тянешься к человеку, а он уходит все дальше, сколько ни зови и не умоляй. Оборотень боялся шуметь. Боялся даже дышать громко. Боялся, что любой лишний звук — шорох, шаг, вздох — будет воспринят как нападение. А Акутагава всегда нападал в ответ, когда чувствовал себя не в безопасности. “Он только что буквально сбежал от меня. Если я сейчас попробую подойти… если пойду за ним… это будет ощущаться так, как будто я его преследую, — подумал оборотень почти с ужасом. — Он может сорваться. Убить меня снова. Или разорвать на части. Я должен оставить его в покое…” Блондин прижался плечом к стене рядом с дверью, так и не коснувшись ручки. Не уверенный, что вообще имеет право находиться здесь, в месте, где ему были не рады. Ацуши медленно сполз вниз, уперся в пол кончиками когтистых пальцев. Как будто это было единственное, что бывший детектив мог сделать правильно: не мешать. Не портить все еще больше своим присутствием. Хвост неловко лёг вдоль плитки. Ушки прижались к волосам. Он обнял колени привычным, знакомым с детства движением и прислушался снова. Тишина по ту сторону двери оставалась неподвижной. “Черт возьми… зачем я вообще начал…” Он перевел взгляд на обеденный стол, только для того, чтобы зацепиться за что-то настоящее в этой комнате. Рамен в дешевой пластиковой коробочке продолжал парить, разнося по кухне пряный запах. До странного скромная, сделанная на скорую руку порция чего-то теплого, соленого и едва съедобного. Единственная пища для человека, проспавшего двое суток — и оставившего все на столе, почти нетронутым. “Он так разозлился на меня, что ушел со своей же кухни, так и не поужинав, — с горечью отметил оборотень. — А я чувствую себя так, будто прогнал человека в его же квартире”. Оборотень облокотился о твердую, чуть шершавую стену позади. Закрыл глаза. Он не мог перестать прокручивать в голове все, что только что произошло. Подумать только. Их первая встреча лицом к лицу, после всего. После ВСЕГО. А Рюноске не сказал ни слова. Не взглянул на своего Джинко по-настоящему. Ни разу. Просто… ушел, грохнув дверью, сначала из спальни, потом — отсюда. “Он был измотанный. Уставший, бледный. — Прозвучало внутри. — Наверное, он хотел просто посидеть здесь спокойно, чтоб никто не трогал со своими “поговорить”.”. Блондину хотелось вытянуть руку, постучать в дверь — в ту, что дальше по коридору, в ту, за которой сейчас был Рюноске. Сказать: я здесь, я никуда не уйду, я не обижусь, если ты молчишь. Хотелось подойти настолько близко, чтобы брюнет услышал его сердце, а не только голос. И ничего из этого сейчас не было возможным. «Я такой… бесполезный, — подумал Ацуши уже без отчаяния, просто устало. — Как всегда. Не смог сказать вовремя. Не смог промолчать вовремя. Не смог сделать так, чтобы ему не было настолько больно». Он видел, что Рюноске не в порядке — даже с учётом всего, через что тот прошёл. Видел, как тот был бледен, как он намеренно молчал, как напряжённо он держал плечи, словно ждал удара с той секунды, как Ацуши назвал его по имени. И всё равно начал этот разговор. «Если бы только здесь был кто-то более… лучший. Кто-то, кто умеет обращаться с людьми правильно, кто знает его дольше меня. Чуя — честный, резкий, но умеющий говорить с Акутагавой на его языке. Или Дазай-сан — способный развернуть любое острое слово так, чтобы оно не ранило. Они бы смогли заговорить с Рюноске так, чтобы тот услышал. Чтобы ему стало легче. А я? Кажется, я только делаю ему еще хуже, чем раньше…» Оборотень уткнулся лбом в пальцы, скрещенные на коленях. Коротко, рвано выдохнул, закрыв аметистовые глаза, и впервые за долгое время позволил честно и звонко прозвучать той мысли, что всегда звучала голосом его Наставника, сколько бы он не пытался забыть этот проклятый голос навсегда: “Ацуши. А зачем ты вообще живешь?..” И столько раз ему казалось, что он знает — зачем. Чтобы спасти себя, поступая правильно, до самого конца. Сейчас он не знал уже ничего. — Почему, Рюноске? Ты правда… не хочешь больше, чтобы я был рядом?.. — бездумно прошептал среброволосый юноша, не надеясь на ответ. Просто чтобы чем-то заполнить эту невыносимую тишину, что звучала не как покой, а как отречение от самой жизни. “Раз я оказался не мертвым, после того как ты убил меня — значит, я больше тебе не нужен?..” Он не сразу обратил внимание, что звуки вокруг постепенно изменились. Свист ветра и вьюги, что доносился с улицы, стал глуше. Будто враз растаял весь тот мелкий снег, что, тихонько стуча, то и дело врезался в мутноватый белесый пластик и осколки окон. На смену тихому жужжанию холодильника пришел другой звук: едва слышное, глубокое дыхание живого человека. Ацуши медленно поднял голову. Он сидел на полу в той же скомканной позе, вжавшись плечами в стену и обнимая ноги длинным полосатым хвостом. Но уже не на кухне. В спальне. В комнате Акутагавы. Едва осознав, где находится, оборотень замер, вжавшись в себя еще сильнее. Дыхание, казалось, замерло против его воли. “Если он сейчас меня заметит…” Ушки медленно развернулись в сторону источника звука. Дыхание, звучавшее совсем рядом, было глубоким. Размеренным. Не нервным. Не сбивчивым. Не тем, которое он слышал за дверью едва ли не только что. Ацуши тихонько встал, стараясь не царапнуть когтями пол, осторожно и с опаской — так, как вставал бы на тонком льду. Затаив дыхание, обернулся в сторону постели. Фиалковые глаза отразили слабый свет от уличных фонарей и остановились на неподвижно лежащем теле. Рюноске спал. Снова. “Так быстро заснул? — изумился оборотень. — Странно…” Ацуши прислушался к дыханию ещё раз. Глубокое. Слишком ровное. Словно организм просто отключился, чтобы не сталкиваться ни с чем. Ни с голосами. Ни с воспоминаниями. Ни с Джинко. — Рю… — почти беззвучно. Никакой реакции. Ни малейшего движения ресниц, хотя обычно Акутагава спал чутко, не закрывая глаз полностью. Оборотень сделал крошечный шаг вперед, невесомо склонился над брюнетом, все еще боясь случайно потревожить. У Ацуши было смутное, неприятно скребущее изнутри ощущение, что тут что-то не так. Он скользнул взглядом по бледному лицу, по угольно-черным прядям, разметавшимся по подушке. Вдохнул глубже, пытаясь собраться с мыслями… …и тут же почувствовал. “Вот оно”. Такой знакомый запах — металлический, терпкий, будто влажная ржавчина, въевшаяся в живое тело. Ацуши знал этот запах. Он чувствовал его в камере, когда допрос очередного пленника растягивался на несколько суток, а человека нужно было подольше оставить в живых. Чувствовал его иногда от Хигучи и Гин, пересекаясь мельком во время сопровождения своего Господина в офис Мафии. И даже от Чуи, в те дни, когда работы было слишком много, а нервов — слишком мало, чтобы позволить себе отдохнуть по-настоящему. А сейчас этот запах смерти и пыток был здесь. На его любимом человеке. Ацуши медленно опустился на край кровати — осторожно, не касаясь Рюноске. Протянул руку — и остановился в нескольких сантиметрах от тёмных прядей. “Если прикоснусь — он проснется? Посмотрит так же, как час назад — насквозь, будто я просто ненужное воспоминание из прошлой жизни?” Живой. Тёплый. Настоящий. И всё равно — недосягаемый. Даже когда они оба так близко. Блондин обвёл взглядом комнату. На прикроватной тумбочке, рядом с лампой, лежал полупустой блистер. Смятый до трещин, будто его держали слишком крепко. Рядом — тонкий пластиковый стакан, на дне которого поблёскивали капли воды. Ацуши протянул руку и взял блистер чуть резче, чем собирался. Пластик хрустнул под пальцами. Он перевернул упаковку, взгляд лихорадочно выхватил название. Золпидем. Он знал, что это. Не яд. Но и не безобидная таблетка от бессонницы, когда человек просто хочет выспаться и взял первое попавшееся, что посоветовали в аптеке. Слишком сильное средство, слишком много побочных эффектов — такое можно достать только по рецепту. Или контрабандой. Ацуши осторожно коснулся запястья брюнета — двумя пальцами, почти не нажимая. Пульс был. Ровный. Но не более. Никакого отклика — ни тела, ни Способности. Как тогда, в больнице, полгода назад. Облегчение не пришло. Пришла злость — яркая, как горячая искра, и погасшая почти сразу же. На всю ситуацию, не на Рюноске лично. На то, что тот может без страха повесить десятки людей под потолком бара, может сигануть с моста по первому слову бывшего ментора, но не может ответить на вопрос “как ты”. Может целовать мёртвых, но глотает таблетки, чтобы не видеть живого. “Боже. Ну и как с тобой нужно… правильно?..” Как будто “правильно” — обязательно существует. Просто он, бесполезный ребенок из приюта, все еще не понял — как. Оборотень положил блистер обратно на тумбочку, чувствуя, как слабеют руки, и тихонько вернулся обратно на пол. Сел в ту же позу, прислонившись плечами к стене. Ночь длилась долго. Время от времени Ацуши скрашивал усталый взгляд в окно, уцелевшее после позавчерашнего. Тонкие трещины на стекле перекликались с холодной изморозью и ледяной крошкой, дробили ночное небо и город за окном на странные мерцающие осколки, будто вырванные из глубокого сна и криво приклеенные поверх реального мира. Фиалковый взгляд подолгу застывал на искромсанном городском пейзаже. Проваливался в него, запутываясь в вязком, белесом свете. А затем возвращался обратно, в комнату. Брюнет спал тихо. Неподвижно. Настолько неестественно, что оборотень несколько раз поднимался со своего места у стены и тихонько подходил ближе. Он склонялся над мертвенно-бледным лицом, едва касаясь шеи Акутагавы кончиками серебряных прядей, и слушал, обернув пушистые ушки в сторону бессознательного мафиози. Не потому что не слышал — там все еще бьется сердце. Там все еще есть жизнь. Он слышал. Но поверить сейчас в это было труднее, чем довериться звериному слуху. Несколько минут проходили в этом тонком, лезвие, ожидании. “Он жив. Жив. Все в порядке. Не накручивай себя”. Ацуши вдыхал глубже, прикрыв аметистовые глаза, и, плавно развернувшись, возвращался на свое место. Снова смотрел в окно. Луна плыла по небосводу слишком медленно. Казалось, она едва-едва ползла, мутная и блеклая, окруженная молочно-белым ореолом из света и тонких облаков. Не как круг чистого серебра в иссиня-черном океане звезд, а как бесформенный призрак, виднеющийся сквозь рваный туман из-под грязной воды. Когда она прошла половину пути и зависла над городом, освещая все вокруг особенно ярко, Ацуши закрыл глаза. Он застыл на тонкой, вибрирующей границе между изматывающей дремой и лихорадочным бодрствованием. Даже если бы его тело еще было способно заснуть, изможденное усталостью и нервами, сейчас он бы все равно заставил оставаться в сознании. Исчезнуть сейчас — значило оставить «катастрофу» без присмотра. А он больше не мог себе этого позволить, даже если сейчас рядом был не живой человек, а оставшаяся после него пустота. Тишина без права на искреннее слово. В этой тишине признавать правоту Чуи было особенно больно. Не зря тот злился. Не зря не простил оборотня, даже вытащив его обратно в мир живых. “Дуэль, бог ты мой.... насколько это же было глупо… — мысль прозвучала тихо, будто боясь потревожить неестественный, мертвенный покой вокруг. — Глупо было пытаться справится одному с тем, с чем не справлялся порой даже Дазай-сан…” Оборотень сидел у стены, подтянув колени, хвост обвился вокруг ног плотным кольцом. За ночь он еще несколько раз поднимался со своего места — почти бесшумно, на мягких звериных подушечках — и склонялся над кроватью, проверяя дыхание Рюноске. Затем возвращался обратно к стене. Несколько раз тело реагировало само. Плечо резко дергалось, хвост вздрагивал, шерстка поднималась дыбом — словно кто-то окликнул его по имени. Или будто за спиной вот-вот должен прозвучать знакомый голос. Тогда Ацуши вскакивал слишком резко, почти срываясь с места, и отступал в самый угол опустевшей комнаты. Садился, утыкаясь лбом в колени, заставляя себя снова слушать. Дыхание. Только дыхание… … Ночь постепенно сходила на нет. Лунное серебро, мутное и туманное, бледнело, уступая место серо-розовому рассвету. Свет проникал в квартиру осторожно, будто не был уверен, что ему здесь рады. Ацуши почти не замечал этого перехода. Когда он в очередной раз поднял голову, взгляд сам собой вернулся к кровати. Просто проверить. Акутагава всё ещё спал. Лежал неподвижно, дыхание было глубоким, тяжёлым — таким ровным, что в какой-то момент казалось неестественным. Блондин задержал взгляд на лице Рюноске на секунду дольше, чем нужно, потом отвёл глаза. “Пять предметов в комнате, — напомнил оборотень сам себе. — Попробуй. Представь, что это для Гримма, вспомни его голос.” Оборотень попробовал сосредоточится на комнате, на вещах вокруг, но мысли сбились уже через несколько секунд. Взгляд цеплялся за мелочи — пустоту, разбитое окно, изодранные обои и обрывки штор. Паркет был исцарапан — местами глубоко, до светлой древесины. В нескольких местах доски были рассечены почти насквозь. Тёмные линии тянулись по стенам, уходили вверх, к потолку, где штукатурка местами треснула и осыпалась. Ацуши медленно провёл взглядом по этим разрезам, и что-то внутри неприятно сжалось. “Как Акутагава вообще жил здесь этот год?.. А до этого?..” Он сглотнул, чувствуя, как пересыхает горло. “Я так боялся подойти к нему всё это время. Ненавидел. Злился на него за то, что он убил меня, а на себя — за то, что смиренно принял смерть от его рук. Желал ему не проснуться после той аварии на мосту… И сейчас я всего второй раз соприкоснулся с тем, как он живёт не на виду. Не как “Акутагава из Портовой Мафии”, а как человек…” Он медленно выдохнул. “…и мне трудно выдержать здесь даже несколько ночей. А он, все это время, был здесь… один…” Взгляд скользнул дальше — и остановился на письменном столе. Ацуши нахмурился. Стол был пуст. Совсем. На нём больше не было ни аккуратно сложенного письма поверх конверта, ни маленькой чёрной вазы с полузавядшим цветком, который Рюноске зачем-то всё равно держал на столе. Безжизненно. Тихо. Пусто... Мысль пришла почти неслышно. Осторожный шепот — словно волна, что тихо касается берега и тут же уходит обратно в море. “А было бы здесь сейчас так же…” Ацуши медленно опустил взгляд. “…если бы пару ночей назад я не оставил Рюноске одного? Наедине с голосом Дазая. И с самим собой”. Он закрыл глаза на мгновение. “Было бы в этой квартире так же страшно и пусто… если бы в ту ночь нашёл в себе силы остаться с ним до конца, а не распрощаться у подъезда?” Внутри прозвучали слова, которые он так и не сказал. “Прости.” “Я здесь.” “Я вижу, что тебе больно.” “Я больше не оставлю тебя одного со всем этим.” Но он тогда промолчал. Оставил всё как есть, думая, что скажет правду позже: после разговора с Чуей, после обыска у Гримма, после… После. Позже. А тем временем правда нашла Рюноске сама — через чужое имя, произнесённое по ошибке.