Steps towards

Серебро луны медленно вымывалось из углов комнаты, уступая место розоватой позолоте рассвета. Полупрозрачный, нежный свет пробирался в комнату тихо. Сначала он коснулся тонкими, рассеянными лучами пола, затем осторожно погладил пушистый хвост и неподвижные, звериные лапы оборотня, замершего у края чужой постели. Ацуши с трудом поднял голову. Несколько минут безучастно смотрел, как утреннее солнце постепенно возвращает краски в холодную, потрепанную спальню. Затем поднялся на ноги, тяжело взмахнув длинным, полосатым хвостом. Дыхание Рюноске изменилось — стало поверхностным, ломким, едва задевающим тишину. “Проснется с минуты на минуту, — отметил блондин. — Что ж… по крайней мере эту ночь мы оба пережили.” В мягком утреннем освещении лицо Акутагавы казалось фарфоровым. Белоснежная кожа, подсвеченная изнутри теплым янтарем рассвета; угольные ресницы, отбрасывающие длинные тени на впалые щеки. Аккуратный, вздернутый носик. Без привычной хмурой складки на лбу, без презрительной судороги губ, он выглядел как изысканная, дорогая кукла — безмятежно спокойная, несущая в мир только холодную красоту. “Как же легко обмануться, — с грустью подумал Ацуши, отворачиваясь, — глядя на тебя в такие моменты. В этом вы с Дазай-саном очень похожи…” Оборотень вышел из комнаты. Дверь спальни он закрыл за собой медленно, придерживая ручку до самого конца, чтобы замок не щёлкнул. Пару шагов по исполосованному Способностью полу — и Ацуши зашел на кухню. Чайник стоял на месте, все еще наполненный водой после вчерашней готовки лапши. Ацуши поставил посуду на огонь, цепляясь за простое, понятное действие. Что-то сделать. Хоть что-то. “Заварю ему чаю. Может, не откажется на этот раз…” Оборотень открыл один шкафчик в поисках заварки. “Пусто.” Второй. Пачка одноразовой посуды — вскрытая, неаккуратно смятая. Третий. Пакет дешёвого рамена с овощами. Полпачки сахара. И больше — ничего. Ни чая, ни терпкого аромата зерен, ни специй. Ни единой вещи, которая говорила бы о том, что здесь живут. Квартира была выпотрошена, лишена вкуса и запаха, как высохший кокон. “Нужно будет взять что-то на вечер… — подумал оборотень, медленно закрывая дверцу кухонного шкафчика. — Что-то простое. Если он снова выбросит, принесу еще. Чтобы у него был выбор. Чтобы он вспомнил, каково это — выбирать.” Свист чайника прорезал тишину неожиданно резко. Ацуши вздрогнул всем телом, как от удара. Ухо дёрнулось в сторону двери — автоматически, резко, почти болезненно. “Слишком громко.” Он обернулся, вперившись нервным взглядом в дверь позади себя. Мысль вспыхнула мгновенно. “Услышит. Поймёт, что я здесь—” И тут же — другая, натянутая, поспешная: “Нет. Нет, не настолько громко. Там две двери. Спальня. Кухня. Не должно быть слышно…” Он шагнул к плите слишком быстро. Снял чайник с огня, не чувствуя жара от нагретой рукояти. Все вокруг на пару мгновений утонуло в густой, удушающе плотной белизне горячего пара. «Раз заварки нет, то и приготовить ничего не удасться. А вдруг он зайдет сейчас и разозлится, что я…» Он не успел додумать мысль. Рассеянность и мерзкая слабость после нервной, изматывающей ночи, казалось, добавили веса тому, что он держал в руках. Влажная, гладкая рукоять выскользнула из когтистых пальцев, незаметно для самого Ацуши, и чайник упал на пол. Оглушительный, медный грохот взорвал пространство кухни, рассыпаясь по коридору тысячью осколков. Парящий кипяток с шипением хлынул на плитку. Ацуши отскочил, чувствуя влагу под лапами, но не чувствуя жара — только этот внезапный, парализующий ужас перед тем, что он снова совершил ошибку. Несколько секунд он со страхом вслушивался в тишину. Затем услышал. Скрип двери. Негромкий. Рюноске вышел из комнаты. “Сейчас он зайдет. И скажет, что я все испортил. Сейчас…” Ацуши резко выдохнул и тут же опустился на колени, почти бросившись к луже. Руки двигались быстро, слишком быстро — но пальцы не слушались, будто онемели. Он дёрнул дверцу под раковиной. Пусто. Ни губки. Ни тряпки. Ничего, чем можно было бы вытереть разлитую воду. Блондин замер на секунду, растерянно глядя на мокрый пол, на несостоявшийся чай, на собственные руки. “Как я должен это… исправить?..” Ацуши обернулся, схватил свой кардиган с кухонного уголка почти не глядя, и тут же прижал к полу, начиная вытирать воду быстрыми, неровными движениями. Ткань моментально намокла, потяжелела. Он всё равно продолжал. “Лучше так…” Дыхание сбилось. “Чем он зайдёт и увидит… что я устроил бардак.” Вода впитываясь в ткань быстро, и Ацуши несколько раз поднимался к раковине, чтобы выжать свою, пущенную на тряпку, одежду. Привычные движения, привычный грязный труд — как в приюте. Только сейчас — дома у своего любимого человека. Ацуши почти закончил, когда его звериные ушки уловили другой звук. Шаги. Неспешные. Чуть менее уверенные, чем привычный шаг Рюноске, который оборотень уже давно узнавал на слух. Ацуши не двигался. Не дышал. Только пальцы сжали мокрую ткань чуть сильнее. В коридоре тихо щёлкнул выключатель — или, может, просто скрипнула доска. Он не был уверен. Звуки будто искажались, доходя до него через толщу воды. Дверь открылась — звук приглушённый, но отчётливый. И сразу — поток воздуха, пробежавший по квартире запахом холода и подтаявшего снега. Потом — хлопок чуть громче. И характерный, металлический звук, повторившийся дважды со звонким щелчком и тонким, едва уловимым, скрипом. Ацуши сидел неподвижно ещё секунду. Две. Три. Будто не сразу понял смысл произошедшего. “Он услышал, что я на кухне. Услышал. И вышел из дому в пять утра, лишь бы меня не видеть?..” Рюноске ушел. И закрыл Ацуши на замок в своей квартире. Намеренно. На два оборота. Оборотень вскочил. Движение получилось резким, почти неуклюжим — совсем не таким, каким он привык двигаться. Рука автоматически потянулась к плите. “Конфорки. Выключены.” Он проверил дважды. Слишком быстро. Почти не глядя. “Нужно—” Мысль оборвалась, перехваченная быстрым, по-кошачьи бесшумным движением. Путь к балкону занял секунды. Один прыжок вниз, через перила. Мягкий, грациозный, почти лишенный веса. Тело оборотня прошило морозный утренний воздух, как тонкая серебряная игла, и звериные лапы коснулись земли, подняв хрустящую, колкую пыль снега. Дверь парадного позади выдохнула тяжелым, металлическим стоном почти в то же мгновение. Ацуши даже не успел толком вдохнуть холодный воздух — только выпрямился, полуобернувшись на звук. Мафиози вышел без спешки, с тем же ровным, отстранённым движением, с каким полминуты назад уходил из квартиры. Но взгляд… взгляд зацепился, наткнувшись на фигуру оборотня. На долю секунды расширенные, черные зрачки зафиксировали этот жалкий, изломанный образ. Рюноске впитал эту слабость, эту изломанную дрожащую преданность, как вино впитывает яд. Слишком яркие, влажные глаза цвета золота. Ресницы, слипшиеся от слёз. Хвост, прижатый к ногам, выдавший всё. Акутагава заметил. Это было очевидно. И так же очевидно — он решил сделать вид, что нет. Брюнет прошёл мимо оборотня и направился в сторону трассы, по-привычке срезая путь между домами. Не сказав ни слова, не замедлившись. В его походке больше не было того сдержанного терпения, которое Ацуши запомнил по их совместной миссии после покушения на верхушку Мафии. Теперь Акутагава двигался так, будто Ацуши — просто часть утреннего пейзажа. Что-то, что можно не учитывать. Оставить позади. Оборотень остался стоять ещё на секунду. Только одну. Потом сорвался с места и пошёл следом, оставляя между ними расстояние — около метра. Почти безопасное. Выверенное заранее. Выученное после каждой из их встреч. Ровно столько, чтобы успеть отскочить от удара Способности. Если понадобится. Некоторое время они шли так — две тени в бледном утреннем мареве еще не проснувшегося города. Ацуши заговорил первым. Слова легли поверх их общей тишины осторожно и мягко, словно первый снег поверх земли, истерзанной долгим леденящим ветром. — Акутагава, ты очень рано сегодня. Даже если идти пешком, придется ждать еще два часа, пока остальные не начнут собираться. Ты хотел уйти пораньше, потому что тебе… не хочется быть дома? … В ответ — ничего. Акутагава будто не услышал. Слова оборотня бились об эту хрупкую, натянутую тишину, как мотыльки о стекло. — Или потому что тебе… не нравится, что я… тоже у тебя дома?.. — Осторожно продолжил Ацуши. — Я понимаю… — он торопливо добавил, почти перебивая сам себя. — Ты не приглашал меня. Я пришёл без спроса. Ты вправе наказывать меня своим молчанием. Но… я просто… Слова застряли. “Не оправдывайся.” … “Поздно.” — …извини, — всё-таки выдохнул он, тихо, почти неслышно. — Я просто волновался. После того звонка… и… Блондин запнулся, на секунду потеряв мысль. — Мы можем поговорить о чём-то другом, если ты сейчас не хочешь. Мы так давно не виделись. Больше чем полгода, не считая той встречи в баре на прошлой неделе. Я хотел хотя бы просто узнать, как ты… Ацуши попробовал позвать его еще раз. Осторожно, почти умоляюще. — Акутагава. Скажи что-нибудь, пожалуйста. Ты, наверное, злишься на меня сейчас, но я… Он сделал шаг вперёд, сокращая этот спасительный метр, и осторожно коснулся плеча черноволосого мафиози — лёгким, почти извиняющимся движением. Тонкие пальцы, не знающие зимнего холода, легли на тёмную ткань пальто. Рюноске отшатнулся в ту же секунду, будто прикосновение обожгло его до кости. Пальцы дёрнулись, плечо резко ушло в сторону, дыхание сбилось на мгновение — коротко, почти неслышно. Обсидианово-черные ленты сорвались с полов его пальто раньше, чем отравленный таблетками мозг успел отдать хоть какой-то осознанный приказ. Черная пасть Способности вспорола утренний туман с голодным, яростным скрежетом. Рашомон обвила тело оборотня, выбивая воздух из легких, и Рюноске, даже не повернув головы, отшвырнул его к стене. Одежда оборотня мгновенно потемнела, становясь влажной и тяжелой от хлынувшей крови. Тот не закричал. Сначала — нет. Только резко вдохнул, будто пытаясь вернуть себе воздух, и тут же рванулся, упрямо пытаясь освободиться. И в это же мгновение Рюноске почувствовал сопротивление. Ленты отреагировали привычно — ответным давлением. Сжались сильнее, глубже, до предела, который уже не оставлял пространства для движения. На этот раз Ацуши не смог сдержать вскрика — короткого, сорвавшегося, задушенного. Хруст прозвучал тихо, почти неразличимо. Сухой, тонкий звук ломающихся костей. Пальцы. Запястья. Рюноске не смотрел — но чувствовал. Так же, как чувствовал это раньше. Каждый раз, когда его ленты или руки сжимались на горле очередной «подделки». Когда каждый новый «Ацуши» бился в угольно-чёрных путах, задыхаясь от боли, а брюнет лишь затягивал плети Рашомон потуже, шепча, что они «так давно не виделись, правда, Ацу? Я скучал. Ты по мне тоже, я знаю…» Когти оборотня бессильно прошлись по лентам, не оставив на них ни царапины. Он рванулся еще, отчаянно пытаясь извернуться и уже понимая — зря. Рашомон держала слишком крепко, вцепившись в плоть до самых костей. “Мне не выбраться…” Блондин рванулся ещё раз, слабее. — Отпусти… — выдох сорвался с губ вместе с вязкой кровавой пеной. — ты… ты меня убиваешь… пожалуйста… Акутагава не отреагировал. Он стоял неподвижно, глядя перед собой. Не на Ацуши. Сквозь. Как будто происходящее не имело к нему отношения. И внезапно одна из лент, повинуясь какому-то неосознанному, болезненному импульсу, скользнула выше. Она обернулась вокруг рта оборотня, мягко и вместе с тем властно заглушая крик. Словно тонкие, теплые пальцы с силой прижались к его губам. — Тише... — едва слышно выдохнул Рюноске. В его воспаленном сознании эти слова звучали иначе. «Нет. Тише. Не кричи. Не говори. Я не убиваю тебя, нет... Я просто хочу, чтобы всё наконец замолчало. Чтобы ты не успел сказать мне в лицо, как сильно ты меня ненавидишь сейчас...» Ленты сжались еще крепче. И в этот самый миг пространство вокруг изменилось. На аллею хлынул холод — не тот привычный, морозный воздух зимнего утра, а иной. Мертвый. Пронизывающий до самых костей, нереальный холод, не похожий ни на одно другое чувство. Акутагава замер. Его пронзило ощущение, странное и пугающее, выбивающиеся из привычного ритма: Рашомон, еще мгновение назад прильнувшая к чужим губам, вдруг начала стягивать саму себя. Ткань Способности схлопнулась, сжимая лишь пустой, звенящий морозный воздух вместо живой плоти. Рюноске медленно поднял взгляд. Рядом больше никого не было. Там, где только что в агонии бился «Ши-тян», осталась лишь звенящая пустота и несколько горячих темных пятен на искрящемся снегу. Черноволосый мафиози стоял в узком проходе между домами. Совершенно один. Ленты Рашомон бессильно опали к его ногам, вслепую дергаясь и извиваясь, обворачиваясь вокруг своих же черных плетей. Словно тоже не могли поверить, что этот новый — который по счету, — “Ацуши” ускользнул из их смертельной хватки. Рюноске прижал дрожащую ладонь к лицу. В который раз за это бесконечное утро ему показалось, что грань окончательно пройдена. Что он просто сошел с ума. И что никакого Ацуши здесь не было — ни минуту назад, ни вообще во всем этом проклятом мире. “Сбежал от тебя, да?” — хохотнул знакомый, насмешливый голос где-то над ним. Рюноске вскинулся, вглядываясь в пустые стены. Никого. Ни одно окно, ни один балкон не соединяли этот пустынный переулок с остальным миром. Некому было увидеть, что здесь только что произошло. Некому было сказать, произошло ли это вообще… “Забавно. — продолжил голос. Теперь совсем рядом, почти у плеча брюнета, — А ведь была такая прекрасная возможность поболтать. Спросить, как жизнь в роли подстилки Накахары”. Издевка про Чую прошли где-то на самом краю сознания, как чужой шум. Зацепиться за нее не было сил. — Он… правда был здесь, или?.. — выдохнул Акутагава. Голос дался с трудом, царапая пересохшее горло. Брюнет не сводил пустого взгляда с клубка угольно-черных лент, что сиротливо и вяло копошились у его ног, ища потерянную добычу. «Посмотри вниз», — лениво отозвался Дазай. В этом тоне сквозило скучающее превосходство. Акутагава опустил взгляд. Следы на снегу тянулись далеко назад. Одни, явно принадлежащие человеку — его собственные. Другие — мельче, круглее, отпечатки мягких кошачьих лап — виднелись чуть поодаль от первых. И обрывались в нескольких метрах позади — видимо, в тот момент, когда ленты Способности оттащили блондина к углу многоэтажки. У самой стены мягкое покрывало белого, искрящегося снега превращалось в хаотичное месиво. Подтаявшие, разбросанные в стороны комки ледяной крошки сбились в мокрое, окровавленное пятно. Несколько клочков черно-белой шерсти, прилипшей к сырому кирпичу у основания дома. Осколок когтя, застрявший к стене. Акутагава сделал несколько шагов назад, чувствуя, что его начинает тошнить. Он видел кровь сотни раз, и никогда — даже до Мафии — это не было чем-то значимым. Он привык вдыхать запах вскрытых заживо тел и гниющей, разлагающейся плоти, и никогда это зрелище не стоило ему ни капли эмоций. Сейчас это ощущалось иначе. Воздух стал вязким, как будто в лёгкие лилась густая, тёмная вода. Мир по краям тускнел, стекал вниз, словно кто-то медленно гасил свет во всём дворе. Серое небо, давящие стены домов, ломаные линии балконов — всё разом поплыло, потеряло чёткие границы. На секунду ноги просто отказались держать тело. Рюноске пошатнулся, едва не упав в это окровавленное месиво, и почти вслепую ухватился ладонью за шершавую, покрытую ледяной коркой стену. Холод прошил ладонь так резко, что это на миг вернуло его в реальность. Брюнет с усилием отвёл глаза от отвратительно свежего, алого пятна. Не получилось — взгляд снова дёрнулся туда, к клочкам шерсти на кирпиче, к тёмной полосе, где снег впитал слишком много красного. Его вывернуло бы, если бы в желудке было чем. — Хватит, — тихо сорвалось с его губ в пустоту морозного двора. Он сам не знал, кому это адресовано. Дазаю, чья призрачная тень смеялась над ним. Себе. Или этому безразличному, замерзшему миру. — Хватит. «Работа», — сознание, отчаянно ища спасения от накатывающего безумия, вцепилось за самую простую, привычную мысль. Самый жесткий якорь, способный удержать его на плаву. Не «Шигетсу». Не «Ацуши». Не «что я наделал». Просто: «Надо на работу». Рюноске заставил себя повернуться к воротам двора, к узкому проходу между домами. Снег и кровь, оставленные позади, ощущались так, будто он всё ещё стоял там, лицом к стене, но мафиози шёл вперёд. Один шаг. Второй. Рашомон стелилась по снегу тяжёлой чёрной тканью. Он втянул ленты обратно в полы пальто тем же скупым, заученным движением, каким обычно застёгивал пуговицы: машинально, без единой эмоции на лице. Дыхание сбивалось, но он упрямо цеплялся за этот рваный ритм: вдох — до колющей боли в израненных лёгких, выдох — до абсолютной, звенящей пустоты. Холодный утренний воздух резал воспаленное горло, точно мелкое битое стекло, и это странным образом помогало. Физическая боль проясняла голову, возвращая к единственной мысли, за которую ещё можно было держаться. «Надо дойти. Просто дойти. Откроются двери офиса — и дальше всё будет как всегда. Доклады. Приказы. Чёткие схемы и люди, которых можно вычеркивать из жизни по делу. Там всё понятно. Там есть правила». Он ни разу не оглянулся. Даже когда снег за спиной снова тихо хрустнул — то ли от ветра, то ли от того, что что-то невидимое поменяло форму. “Если этот Ацуши действительно исчез… Если его там больше нет…” “Тем лучше. — Спокойно окончил за него Дазай. — А теперь пора отрабатывать свое право на жизнь, Акутагава-кун. Если и с работой не справишся — что вообще стоящего в тебе останется, а?” Брюнет сжал губы тонкой линией и сделал ещё шаг. К моменту, когда он вышел на проезжую часть, где уже лениво тянулись редкие сонные машины и занималось серое, равнодушное утро, внутри него не осталось ни страха, ни видений. Только привычный внутренний гул — глухой, мертвенно-спокойный и почти комфортный в своей безнадежности.