Steps towards

Снег начался незаметно — сначала редкие, почти невесомые хлопья, потом гуще, плотнее. Акутагава не двигался. Он чувствовал, как на плечах медленно скапливается эта холодная, влажная тяжесть. Воротник пальто постепенно напитался влагой и стал дубовым, неприятно холодя шею. Прошёл час, может, больше, с того момента, как он остановился около своего дома. Поднял взгляд наверх, к черному провалу своей квартиры на втором этаже. К разбитым окнам, небрежно прикрытым плотной, мутновато-белой клеенкой. Сел на ближайшую лавку. И не нашел ни единой причины вставать с места. Снежинки падали прямо на открытые веки, заставляя его медленно, нехотя моргать. Они таяли на губах, оставляя пресный, безвкусный привкус талой воды. Мир вокруг сузился до размеров этого заснеженного пятачка двора. Рюноске поймал себя на том, что смотрит — и не понимает, зачем. Ничего не изменится от того, что он будет смотреть. Небо казалось низким, давящим, готовым вот-вот рухнуть и похоронить под собой этот нелепый дом, эту лавку и его самого. “Ничего не изменится. Мир не заметит. Не сейчас. И не потом.” Встал он только тогда, когда перестал чувствовать пальцы ног. Холод больше не кусал кожу — он пробрался под рёбра, угнездился где-то в районе желудка и начал медленно высасывать последние остатки тепла. В подъезде было темно. Лампочка на первом этаже давно перегорела — никто не менял. Тьма внизу казалась плотной, почти осязаемой. Рюноске остановился у лестницы, держась рукой за холодные перила, и несколько секунд просто стоял, глядя вниз — туда, где ступени уходили в подвал. Оттуда тянуло затхлым, пыльным покоем. “Можно спуститься”, — мысль не пришла, она скорее просочилась в сознание вместе с этим подвальным запахом. Неторопливая, очень логичная. — “Там темно. Там тихо. Там никто не ходит”. Акутагава стоял и буквально вслушивался в эту мысль. Прикинул, сколько времени понадобится, чтобы его нашли. В холодное время года... долго. Очень долго. Он попытался вызвать в себе привычные ориентиры. Работа? Перед глазами всплыл стол Мори, заваленный бумагами. Скука. Бессмыслица. Признание Дазай-сана? Этот призрак сегодня и так наговорил слишком много, оставив после себя лишь выжженную пустыню. Слишком устал, чтобы доказывать. И вдруг, среди этой серой пустоты, всплыло совсем другое. “Что, если на этот раз никто не станет хоронить Ацуши? Если меня не будет — кто позаботится?..” Рюноске крепче сжал перила, чувствуя, как ржавчина под краской слегка впивается в ладонь. Этот вопрос требовал решения. Он не мог просто уйти, бросив это дело незавершенным. В его истерзанном мозгу всё ещё функционировал этот проклятый бухгалтерский учёт долгов и обязательств. “Потом”, — решил он, отпуская перила и заставляя непослушные ноги сделать первый шаг вверх по лестнице. — “Пока — потом”. Он не успел додумать, на когда именно откладывает это «потом» —за его спиной хлопнула входная дверь, впустив в подъезд струю ледяного воздуха. Накахара едва не налетел на него, затормозив в последний момент. Подошвы его ботинок с легким скрипом проехались по бетонной крошке. Несколько секунд они просто стояли в этой глухой, пахнущей сыростью темноте. Рюноске физически ощущал на себе этот тяжелый, сканирующий взгляд Исполнителя. Тот смотрел на его побелевшие губы, на мокрое от растаявшего снега пальто, на пальцы, намертво вцепившиеся в перила. Чуя явно всё понял. Но вслух лишь выдохнул облачко пара и устало произнес: — Добрый вечер, киддо. И пошёл наверх. Рюноске по инерции двинулся следом. Не потому что решил. Просто ноги пошли — туда, где был свет и чужие шаги, которые можно было слушать. На площадке второго этажа время для Акутагавы остановилось. Он увидел Ацуши. Оборотень стоял прямо у его двери, привалившись плечом к стене. Он не смотрел на них. Его взгляд был направлен куда-то вниз, на облупившийся плинтус. Так смотрят люди, которые вслушиваются во что-то далёкое. Первое, за что зацепился взгляд Рюноске — это уши. Длинные, покрытые густой белой шерстью тигриные уши с черными кисточками на самых кончиках. Они мягко повернулись в сторону шагов, улавливая звук. Затем — кожа, всё ещё слишком бледная, но уже не та мертвенная серость, что была раньше — живая бледность, почти фарфоровая в тусклом свете коридора. Рюноске замедлил шаг, чувствуя, как по шее за шиворот катится холодная капля растаявшего снега. Внутри было пусто. Та боль, которая должна была сейчас взрезать его ребра от осознания, что Ацуши здесь, живой, просто не могла подняться на поверхность через толщу его усталости. Чуя окликнул оборотня вполголоса, останавившись — сказал, что ждёт его к шести у входа, есть работа в особняке. Ацуши поднял взгляд, кивнул, тихо поблагодарил. Взгляд рыжеволосого задержался на изменивших форму ушках Ацуши, на чуть более живом цвете лица. — Андерсен?.. Голос рыжеволосого мужчины прозвучал мягче, чем он собирался. — Да, — Ацуши едва заметно кивнул, и кончики его тигриных ушей чуть дрогнули. — Он сам решил. Потратил на одно “чудо” своей Способности. Сказал — подарок по поводу принятия в Мафию, раз уж мы познакомились только сейчас. — Ясно. Гримм как… не перегнул?.. — Чуя замялся, и в этой заминке Рюноске услышал отголосок того самого выстрела, который разорвал его собственную душу полчаса назад. Ацуши слабо, как-то совсем бескровно усмехнулся. — Мне кажется, он переволновался больше чем я. Он ведь тоже не знал… сработают ли обе Способности одновременно. Надеюсь, больше такого не будет. Мозг Акутагавы на секунду отказался обрабатывать информацию. Выстрел... это был не расстрел. Это был эксперимент. Слияние способностей. Риск, на который они пошли вместе, пока он шел прочь по безлюдной улице, не зная ни о чем. Думая что Ацуши был убит. Не им. Чуя тихо вздохнул, пробормотал что-то вроде «Надеюсь...» и пошел дальше, на свой этаж. Рюноске остался стоять на площадке. Один на один с Ацуши, который всё еще не поднимал на него глаз. Оборотень поймал его взгляд — на долю секунды, случайно, как ловят чужое отражение в стекле. Фиалково-золотой, слишком живой для этого коридора. Рюноске отвёл глаза почти сразу — прежде чем что-то внутри успело решить, что смотреть можно дольше. Он достал ключ. Повернул в замке — раз, второй. Толкнул дверь. Придержал её, не оборачиваясь. Слово "проходи" было. Оно стояло где-то у горла, готовое, привычное — он произносил его достаточно раз, чтобы оно шло само. Но сейчас что-то упёрлось. Не злость, не гордость. Просто — не шло. Тишина затянулась. — Можно?.. — спросил оборотень едва слышно. Вопрос повис в воздухе коридора — тихий, почти невесомый. И всё равно тяжёлый. Дверь за спиной Ацуши начала медленно закрываться под собственным весом. Но Рюноске замер. Его пальцы судорожно вцепились в дверной косяк, не давая замку щёлкнуть. Взгляд Акутагавы замер на лестничной площадке. Там, в тусклом, мертвенно-желтом свете коридорной лампы, стоял Дазай-сан. Не голос. Не шаги за спиной. Не то знакомое давление в затылке, которое он научился игнорировать. Это была фигура. Чёткая, до безумия реальная. Рюноске видел каждую ворсинку на его старом темном пальто, видел, как падает тень от его челки на пустые, темные глаза. Бывший ментор просто стоял там и молчал. И в этой неподвижности сквозило такое абсолютное, леденящее душу знание всех грехов Акутагавы, что у брюнета перехватило дыхание. Акутагаву начало трясти. Не от холода. Холода он уже не чувствовал — холод стал фоном, частью тела, чем-то привычным. Это была другая дрожь — та, что поднимается из самого основания, когда что-то внутри понимает раньше разума: это не должно быть здесь. Это не должно быть таким. Раньше — голос. Шаги. Дыхание у плеча. Он умел держать это на расстоянии вытянутой руки, умел не смотреть прямо. Сейчас — лицо. Глаза. Старое пальто, которое он помнил наизусть. Сердце сделало тяжелый, болезненный кувырок и заколотилось где-то в самом горле, мешая дышать. Мир вокруг поплыл, теряя краски и объём, сужаясь до этой фигуры на площадке. Рюноске неосознанно сделал полшага назад, ища опору, пока его лопатки с глухим стуком не уперлись в холодную стену прихожей. Он смотрел в пустые глаза своего кошмара и чувствовал, как реальность рвется по швам. Дверь захлопнулась с оглушительным звуком. Темнота прихожей мгновенно поглотила и площадку, и фигуру Осаму. Рюноске не успел даже моргнуть, как чьи-то ладони легли на его щеки. Они были невероятно горячими по сравнению с его собственной ледяной, покрытой испариной кожей. Это тепло обожгло. Ацуши мягко, но с непреклонной силой развернул его лицо от двери к себе. В тусклом полумраке прихожей фиалково-золотые глаза оборотня казались единственным источником света. В них не было ни капли того утреннего страха — только бездонная, тихая тревога и странное, почти болезненное понимание. Ацуши держал его лицо бережно, словно хрупкую фарфоровую маску, которая вот-вот растрескается. — Ацуши… — голос Рюноске сорвался, превратившись в едва слышный шепот. — Это правда ты? Ты здесь? Ему казалось, что если он сейчас моргнет, то рука на его щеке растает, оставив после себя лишь мокрое пятно от снега. — Да, — просто ответил оборотень. Одно слово. Без объяснений, без оговорок. Просто — да. Рюноске стоял неподвижно еще несколько бесконечных секунд. Он впитывал это физическое тепло, вслушивался в чужое дыхание, пытаясь убедить свой воспаленный мозг, что этот человек — живой. А затем медленно, боясь сломать это хрупкое мгновение, накрыл пальцы Ацуши своей ладонью и осторожно отвел их от своего лица. Он не оттолкнул. Просто — отпустил. А затем развернулся и пошёл в ванную, не говоря ни слова.

***

Когда он вышел из ванной, в квартире пахло горячим и сладким. Этот контраст с ледяным подъездом и промерзшей квартирой был настолько резким, что Рюноске на секунду показалось, будто он открыл дверь в чужую жизнь. Он остановился в коридоре. Замер, не заходя на кухню. Вслушался в тишину — ту самую, привычную, которая годами заполняла эти стены. Ни когтей о половицы. Ни осторожных шагов. Никого. Он медленно прошел на кухню. На столе стояла накрытая пластиковой крышкой тарелка с раменом. Акутагава подошел ближе и почувствовал, как от края поднимается тонкая, дрожащая струйка пара. Рядом — обжаренный хлеб, приборы, салфетки, аккуратно сервированные. В центре стола горела свеча в стеклянном стакане. Её сладкий, цветочно-фруктовый аромат тяжело висел в воздухе, смешиваясь с запахом наваристого бульона. Рядом — маленькая чёрная ваза. Почти такая же, что раньше стояла в спальне, на столе рядом с письмом. В ней — крупные головки садовых маков, почти чёрных в сердцевине, и тонкая веточка с овальными листьями и круглыми янтарно-желтыми ягодами. Взгляд Рюноске зацепился за край раковины. Там блестели капли воды на чистой посуде. На боку одной из тарелок белел засохший обрывок бумажного ценника — сорванный наспех, не до конца. Акутагава протянул руку и медленно, осторожно провел подушечкой пальца по этой шершавой бумаге, чувствуя под пальцами липкий, не успевший высохнуть след от клея. Ацуши бегал в магазин. Спешил. Пытался успеть до его прихода. Рюноске стоял и смотрел на всё это. “Он увидел, что дома пусто. Что не в чем готовить и нечего накрыть на стол. И сделал так, чтобы всё было… нормально.” Он медленно опустился на свой стул. Горячий пар от тарелки коснулся его лица, мгновенно конденсируясь на холодной коже мелкими, щекочущими каплями. Взгляд по привычке метнулся в сторону шкафчика над раковиной. Туда, где за закрытой дверцей стояла серебристая чашка с мелкими золотыми звёздами. Он смотрел на нее несколько секунд, словно ожидая, что дверца откроется сама. Потом опустил взгляд вниз — на ужин. На свечу. На маки в чёрной вазе. Пальцы сами сложились — в тот редкий, почти забытый жест, который он видел у Ацуши перед едой. Не молитва. Просто — пауза. Секунда между тем, что было, и тем, что сейчас. “Ты всегда успокаиваешь себя рутиной?” “Это очень отличается от того, как разговариваешь со мной ты.” “Лучше съесть, пока горячий. Приятного.” Он почти услышал это. Почти — потому что голос был правильным, интонация была правильной, и даже пауза между словами была такой, какой он её помнил. “Последнее, что здесь реально прозвучало, — тихо, почти скучающе произнёс Дазай слева от него, с того места, где раньше сидела Гин, — это его «пожалуйста». И твоя тишина в ответ.” Пальцы дрогнули, едва не расцепившись. Горечь поднялась откуда-то снизу — медленно, тягуче, как поднимается вода в подвале после долгого дождя. Не острая. Не та, от которой перехватывает дыхание. Просто — тоска. Сожаление о чём-то, что уже нельзя вернуть и переиграть, что осталось в том коридоре навсегда — его молчание и чужое «пожалуйста», утонувшее в нём без ответа. Рюноске сделал судорожный вдох. Превозмогая слабость, взял в руку тяжелые бамбуковые палочки. — Приятного, — сказал он вслух. В пустую кухню. В свет свечи. В запах маков и горячего рамена. Ацуши — так и не смог. Даже мысленно.

 ***

Дверь закрылась за его спиной почти беззвучно. Ацуши постоял секунду, держась за ручку с той стороны — как будто дверь могла уйти из-под руки, если отпустить слишком резко. Потом всё-таки отпустил. Пальцы соскользнули, оставив на ручке влажный след. Лестница была пустой. Тусклый свет с площадки падал на ступени косо, размыто. Откуда-то снизу тянуло холодом и сыростью — запах старого подъезда, знакомый до тошноты. Он мог подняться к Чуе. Один пролёт вверх, постучать, сказать — ничего конкретного, просто побыть рядом. Чуя не выгонит. Накахара вообще редко выгоняет, если понимает, что человеку плохо — он просто молча наливал вина и делал вид, что не замечает дрожащих рук. Или можно было уйти в подвал. Спуститься в клетку рядом с тёмным бассейном, где нет этого давящего желтого света. Где можно свернуться в пушистый клубок и просто дышать, пока мир не перестанет казаться таким оглушительно громким. Ацуши не сделал ни того, ни другого. Он просто сел на ступеньку у двери Акутагавы. Прислонился плечом к стене — холодная штукатурка сразу потянула тепло через рубашку — и уставился на противоположную стену, где краска облупилась у плинтуса длинной, кривой полосой. Внутри него всё кричало и металось. Он честно попытался думать о чём-то бытовом. О завтрашней работе в особняке... Чуя сказал к шести. Значит, нужно выйти, когда еще будет темно. Надеть что-то подходящее, неброское. Простые, понятные шаги. Ничего не получилось. Мозг отказывался строить планы. Все мысли упрямо соскальзывали в одну и ту же колею, по которой они крутились весь этот бесконечный день. К одной закрытой двери. К одному тихому «да» в прихожей, которое он произнес сам и которое ровным счетом ничего не изменило. Ацуши почувствовал, как за глазами горячо и знакомо защипало. Он медленно моргнул. Еще раз. Вцепился взглядом в эту облупившуюся полосу краски на стене, заставляя себя смотреть на нее до тех пор, пока перед глазами не перестало плыть. Рука сама потянулась к карману. Он достал телефон. В темноте подъезда экран вспыхнул слишком ярко, на секунду ослепив. Он мог бы позвонить Гримму. Тот возьмёт трубку, даже если поздно, даже если занят — Вильгельм ведь не спит в привычном смысле слова. Можно было просто поговорить. Ни о чём конкретном. Просто чтобы голос живого человека в ухе заглушил всё остальное. Или написать Чуе — коротко, без подробностей. "Всё в порядке, просто хотел спросить, как вы". Чуя поймёт, что не всё в порядке, но не станет давить. Ацуши смотрел на экран. Секунды на часах сменяли друг друга с тихим электронным безразличием. Он заблокировал телефон и убрал его обратно в карман. Тьма подъезда снова сомкнулась вокруг него. Они оба — и Чуя, и Гримм — уже слышали это. Слышали его заминки в словах, видели этот потерянный взгляд. Они прекрасно понимали, вокруг какого именно человека крутится вся жизнь Ацуши сейчас. Слушать одно и то же по кругу тяжело. Даже самым понимающим людям. Даже тем, кто искренне хочет помочь. “Такие, как я, не должны доставлять проблемы”. Эта мысль легла в сознание легко и привычно, как хорошо знакомая с детства вещь. Такие, как Ацуши, должны помогать. Приходить, когда зовут. Готовить рамен, зажигать свечи и уходить тихо, на цыпочках, не хлопая дверью, чтобы никого не побеспокоить. Такие не просят о помощи. Он сидел, вслушиваясь в тишину за дверью. Где-то там, всего в нескольких сантиметрах дерева и бетона, Рюноске ел горячую еду. Или сидел, замерев над тарелкой. Или уже лежал в темноте, отвернувшись к стене. Ацуши не знал. И не мог зайти и спросить. Его пушистые тигриные уши медленно, сами по себе, повернулись назад, прижавшись к двери. Тонкий слух пытался поймать хоть какой-то звук: стук палочек о фарфор, вздох, шаги. Ничего. Только гул крови в его собственных ушах. Он покосился на эти белые ушки с какой-то усталой, почти жалкой нежностью к собственному телу, которое всё ещё на что-то надеялось. Ацуши закрыл глаза и откинул голову назад, стукнувшись затылком о холодную стену. “Просто посижу ещё немного, — приказал он себе. — Пока не пройдет”. Чтобы не сойти с ума от этой тишины, он попытался зацепиться за что-то внутри. И его память подкинула ему голос. Не слова. Просто звучание — бархатное, негромкое, говорящее о чём-то ровно и размеренно, без злобы, без того едкого презрения, которое Ацуши слишком хорошо знал. Брифинг. Тот самый, с которого он сбежал на середине через дальние двери, пока Акутагава ещё говорил — надеясь, что никто не заметит, что он уходит, лишь бы не сидеть там дольше, лишь бы не слушать этот голос слишком внимательно. Он не помнил, о чём вообще было то утреннее собрание. Слова не остались — только звук. Сам голос, глубокий и спокойный, как вода в тёмном, тихом месте. Тот, в котором можно утонуть незаметно для себя самого, если не следить. Ацуши листал это воспоминание медленно, как старую фотографию, боясь стереть детали. Он уже и сам не знал — был ли тот голос действительно таким спокойным, или это его израненный мозг сам дорисовал тепло там, где его не было. “Я снова о нём думаю”. Мысль пришла с тяжелым вздохом. “Снова. Я так долго не выдержу. Я уже становлюсь как сам Рюноске с его Дазай-саном”. От этого сравнения по спине пробежал настоящий, осознанный холодок. Стать заложником чужого призрака. Раствориться в человеке, которому ты не нужен. Это было слишком страшно. Ацуши судорожно выдохнул, пытаясь вытолкнуть эту мысль из головы. “Что бы сейчас сказал Виль?” — спросил он себя, ища спасения. Мысль потянулась сама — привычно, как тянутся к чему-то тёплому в холодной комнате. Он прислушался к себе, так, как прислушиваются к тишине после долгого шума — вдруг что-то останется. И осталось. Негромкий, ровный голос палача Портовой Мафии лёг в памяти именно так, как звучал тогда — без спешки, без лишних слов. В тот вечер, когда Ацуши сидел у него в комнате и пытался делать вид, что всё в порядке, а Гримм смотрел на него несколько секунд молча, а потом просто сказал: “Это не навсегда. Дыши. Почувствуй себя сейчас. Здесь.” Ацуши тогда не сразу понял, что это было именно для него. Просто сидел и слушал, как слова оседают куда-то вглубь. А потом — другой голос. Более низкий. Резкий, с тем звенящим недовольством поверх, под которым, если знать куда слушать, всегда было что-то ещё. “Ты, Ацуши, правда удивительный. Тебя вытаскивают проветриться, дать мозгам отдохнуть — а ты вцепился в эту тему, как утка в хлеб.” Чуя говорил это иначе — с той смесью раздражения и беспокойства, которую он никогда не называл беспокойством вслух. И в этом было что-то такое живое, такое узнаваемо-своё, что Ацуши почти засмеялся — и удержался только потому, что не был уверен, что смех не сорвётся во что-то другое. “Скорее всего, они оба сказали бы это, — подумал он. — Просто по-разному.” Гримм — тихо, в пространство между ними, не глядя прямо. Чуя — глядя, не отводя взгляда, с видом человека которого это всё выматывает, но который всё равно здесь. “Это не навсегда. Нужно просто дотянуть ещё немного.” Ацуши открыл глаза. Потолок лестничной клетки, старая лепнина, одна лампочка на два этажа. “И станет легче.” Он не был уверен, что верит в это прямо сейчас. Но голоса — Гримма и Чуи, настоящие, из памяти, не придуманные — говорили именно так. И этого пока было достаточно, чтобы просто сидеть здесь. Дышать. Не звонить никому. Не требовать от себя большего, чем просто остаться на этой ступеньке ещё несколько минут. “Обязательно станет.”