Steps towards

Акутагава возвращался домой молча, часам к восьми, как будто с обычной, ничем не примечательной работы. Он всё так же не смотрел в сторону оборотня, который стоял теперь у его двери каждый вечер, ожидая разрешения войти. Акутагава не прогонял его. Всегда открывал двери и сразу проходил в коридор, давая понять, что Ацуши может зайти следом. На этом все. Никаких взглядов. Никаких попыток заговорить первому или ответить на осторожные попытки Ацуши начать разговор самому. Никаких срывов. Никаких вопросов. Брюнет просто проходил мимо, будто ветер в пустом доме. Приводил себя в порядок, ужинал — иногда. Затем шел в свою спальню, принимал снотворное и отключался до самого утра. Оборотень не мешал. Он просто оставался. Он больше не спрашивал, когда Акутагава раз за разом принимал по две, потом по три таблетки. Он не заходил в комнату, когда тот ложился в постель, поворачиваясь к стене. И даже не пытался задерживать взгляд — только тихо закрывал за брюнетом дверь, ждал минут десять, сам не понимая зачем, и поднимался на этаж выше, стараясь не разрыдаться при Чуе, не услышать привычное: — Если он так с тобой обращается, какого чёрта ты всё ещё там? Но сегодня… Десятая ночь. Восемь прошло. Потом половина девятого. Ацуши сидел на ступеньке у двери Акутагавы и слушал лестницу. Каждый звук снизу — хлопнувшая дверь, чужие шаги, голос соседа с первого этажа — заставлял пушистые ушки разворачиваться вперёд. Каждый раз — не его. Опять не его. Он поднялся. Спустился. Снова поднялся. Бессмысленно. В половине десятого он не выдержал и поднялся к Чуе — просто чтобы руки были заняты чем-то, просто чтобы не сидеть в тишине лестничной площадки и не считать минуты. Включил один светильник над плитой, поставил чайник. Достал мёд. Ложка медленно погружалась в янтарную тягучую массу. Он стоял у стола и смотрел в никуда — туда, где стена встречалась с окном, где за стеклом мерцали редкие огни. Не думал. Просто стоял, пока чайник набирал жар. Первая капля упала на столешницу раньше, чем он понял, что это не мёд. За ней — вторая. Ацуши резко выдохнул. Что-то хрупкое сломалось внутри — тихо, как ломается тонкий лёд под ногой: сначала жалобный звук, и только потом — холод. “Он даже не смотрит на меня. Проходит мимо. Как будто меня нет. Как будто я — ошибка, которую невозможно исправить.” Он вытер лицо рукавом. Потом ещё раз — сильнее, раздражённо. Не помогло. Слёзы шли без разрешения, просто шли, и он не умел их останавливать, когда уже поздно. Налил кипяток в обе чашки — медленно, аккуратно, следя за тем, чтобы не расплескать. Добавил мёд. Размешал. Вдохнул по-настоящему, до самого дна лёгких. “Он устал. Он не хочет, чтобы его трогали. Даже я мешаю. Даже сейчас.” Он взял поднос. Зашёл в комнату Чуи, сел на пол у дивана. Просто посидел — дал глазам высохнуть, дал плечам перестать дрожать. Когда пар над чашками осел — встал и спустился обратно. На площадке перед дверью Акутагавы было тихо. Ацуши поставил поднос на ступеньку рядом с собой. Сел. Прислушался. Чужие шаги внизу. Хлопнула дверь на первом. Кто-то поднялся мимо, не глядя. Не его. “Мог задержаться. Могли вызвать к Мори. Могло быть задание.” Под этим — другое, тихое и настойчивое, как вода под льдом: “Он каждый вечер приходил домой.” Сладкий запах чая рассеялся быстро — сквозняк с лестницы забрал его раньше, чем Ацуши успел заметить. Осталось только тихое позвякивание чашек на подносе, когда внизу хлопала очередная чужая дверь. Он перестал сверяться со временем, когда цифры на экране стали казаться бессмысленными. Когда поднялся — сам не заметил как. Просто оказался на ногах. Поднос он оставил у двери аккуратно — как оставляют что-то у порога, не зная, войдут или нет. Чашки давно остыли. Мёд осел на дно. “Если вернётся — увидит. Поймёт, что я был здесь.” От этой мысли стало только хуже. Третий этаж. Квартира Чуи — темно, тишина. Третий день уже. Короткое сообщение позавчера: Занят. Позвоню, как что-то изменится. С тех пор — ничего. Ацуши постоял у закрытой двери. Спустился обратно на второй. Постоял у двери Акутагавы. Поднялся снова. Спустился. Где-то между третьим и вторым этажом, на холодной лестничной площадке, в животе поселилось то самое липкое, знакомое ощущение — не тревога даже, а что-то старше и тяжелее. То, что поднимается, когда ждёшь слишком долго и уже понимаешь, что ждать дальше — значит делать вид, что всё в порядке, когда оно явно не в порядке. Пушистые ушки прижались к голове. Ацуши достал телефон. Посмотрел на экран — ни одного сообщения, ни одного пропущенного. Убрал обратно. Постоял ещё секунду. И понимая, что больше не может просто сидеть, спустился вниз — к выходу из парадного. Лестница кончилась раньше, чем он успел придумать план. Снег ударил в лицо сразу — плотный, почти осязаемый, как стена. Ацуши на секунду остановился у выдоха из дому, зажмурившись. Ветер толкнул в грудь, отрезвляя резко, неприятно. “Сначала офис. Там кто-нибудь будет. Должен быть.” Он закрыл глаза. Поймал то самое ощущение — липкий холодок внутри, тянущий вниз, как будто почва под ногами на мгновение перестаёт быть настоящей. Каждый раз это пугало. Каждый раз он всё равно делал шаг — потому что другого выхода не было, потому что идти пешком через весь город в снегопад означало потерять ещё час, а час сейчас казался непозволительной роскошью. Темнота. Потом — другие звуки. Другой воздух. Другая температура. Запах канцелярского пластика и дорогого парфюма, который он уже научился узнавать. Ацуши открыл глаза. Холл мини-офиса Мафии. Тусклый свет дежурных ламп. Пустые столы, тёмные экраны, никаких голосов. Он стоял посреди холла, сжимая край рукава, и слушал тишину. “Никого.” Ни Гин. Ни Хигучи. Ни Хироцу. Только эхо его собственных шагов на гладком полу и то самое ощущение — пустота, отзывающаяся пустотой. Он достал телефон. Пальцы дрожали так сильно, что с первого раза не попал по нужному контакту — едва не набрал Гримма, поймал себя в последний момент, нашёл нужное имя. Гудки. Один. Второй. — Чуя-сан? Простите, что так внезапно. Я не… не знаю, что делать. Вы можете мне помочь? Пожалуйста… Пауза. Потом — голос. Не тот, который он ожидал. — С чем именно, Ацуши-кун? Ацуши замер. — Дазай-сан?.. Непривычно усталый голос. Без той привычной игривости, которая всегда звучала как тонкий слой лака поверх чего-то острого. Просто — усталость. Почти человеческая. — Чуя-сан в порядке? — сорвалось раньше, чем он успел подумать. На том конце что-то щёлкнуло — телефон перехватили в другую руку. — В порядке, — ответил Осаму чуть глуховато, как говорят, отвернувшись. — Но сейчас ему нужен отдых, а не твои «пожалуйста» в одиннадцать вечера. Если будет что-то действительно срочное — звони на мой номер. Не на его. Не злость. Просто граница, прочерченная чётко и без лишних слов: не лезть. — Так что там с "помочь", Ацуши-кун? Оборотень прислонился спиной к стене, почувствовав, как холодный пластик панели вдавливается в лопатки. “После того что вы устроили в особняке. После всего. И всё равно — вы.” Он едва не всхлипнул — то ли от смеха, то ли от безысходности. Они с Дазаем давно стояли по разные стороны, и даже перемирие между Агентством и Мафией не делало это менее очевидным. Но когда дело касалось Рюноске — Ацуши был готов просить кого угодно, кто мог предложить хоть что-то настоящее. Дазай мог. Давно мог. Если бы захотел. — Это насчёт Акутагавы, — выдохнул он. — Он не вернулся домой сегодня. Я не знаю, что с ним. — Ох. Акутагава-кун, да? — В голосе Дазая что-то чуть сдвинулось — не потеплело, но стало тяжелее. Как становится тяжёлым воздух перед грозой. — Хммм. Дай-ка подумать. Ещё раз — что именно тебя волнует? — Он не пришёл домой, как делал это обычно. После того, как… десять дней назад мы увиделись. По-настоящему. Впервые с того дня, как он убил. Меня. Последние слова вышли отдельно — тихие, с паузой между ними. Голос сорвался именно там, где Ацуши не хотел, чтобы он срывался. — Он не разговаривает со мной. Он не в порядке. У меня нет его номера. И я без понятия, куда он делся. — Скажи мне честно, Ацуши-кун. — Дазай говорил медленно, почти осторожно — так говорят, когда хотят услышать именно ответ, а не то, что им скажут для приличия. — Тебе страшно, что он сдохнет? Или что он сдохнет без тебя? Ацуши сцепил зубы. В вопросе не было жестокости. Была точность — та самая, от которой не спрячешься за вежливыми словами. — Мне страшно, что он умрёт один, — выдавил он. Секунду Дазай молчал. Потом тихо, некрасиво выругался — себе под нос, но достаточно слышно. — Где ты сейчас? — В офисе. В холле. Тут никого. Ни Гин, ни Хигучи. Я думал, хоть кто-то будет знать… — Они сегодня заняты другими трупами, — обронил Осаму. — Туда не суйся. Вдалеке послышался голос — раздражённый, узнаваемый даже сквозь расстояние: — Осаму, отдай сюда. Я сказал — не втягивай его… Дазай отвёл трубку. Что-то бросил — коротко, в сторону, не в микрофон. Ацуши разобрал только обрывки: не сейчас, он всё равно уже влез, а ты собираешься просто смотреть, как всегда. Потом — гул, приглушённый ладонью, неразборчивые слова, чей-то резкий выдох. Грохот двери, захлопнутой с такой злостью, что та едва не сорвалась с петель. Тишина. — Слушай внимательно, Ацуши-кун. Голос вернулся — чуть тише, но без тепла. Именно так Дазай говорил, когда делал что-то не потому что хотел, а потому что иначе нельзя. Потому что он вложил слишком много в эту историю, чтобы теперь смотреть, как она догорает в канаве без свидетелей. — Я пришлю тебе адреса. Это не "секретное знание" — это просто маршруты одного очень предсказуемого молодого человека. Парк, кофейня, озеро. Если он ушёл топить себя в жалости — он будет где-то там. — А если… — Ацуши сглотнул. — Если он и правда решил… — Если решил — ты его всё равно не остановишь, — перебил Дазай. — Но, к счастью, он слишком упрям, чтобы дать себе умереть по-настоящему. Даже когда убивает других. Это я знаю о нём лучше тебя. В этих словах не было утешения. Было что-то другое — брезгливое, усталое, как говорят о человеке, которому дали всё что могли, а он так и понял, что это было именно то, о чем он просил. — Но если он полезет в воду или ещё куда-нибудь, — добавил Осаму уже тише, почти неохотно, — вытащи, ладно? Чуя меня убьёт, если этот идиот сдохнет именно сейчас. В этой оговорке, брошенной как будто между делом, промелькнуло что-то настоящее. Ацуши не стал на этом задерживаться — просто почувствовал и отпустил. — Спасибо, Дазай-сан. Осаму не ответил. Молча положил трубку. Ацуши остался стоять у стены пустого холла, сжимая телефон в дрожащих руках. На экране уже светилось входящее сообщение — три адреса, без подписи, без лишних слов. Он смотрел на них секунду. Потом закрыл глаза и шагнул в темноту.

***

Первый адрес — парк за офисом Мафии. Ацуши знал это место. Они с Чуей завтракали здесь иногда, в прошлом году — сидели на одной и той же лавке, смотрели на море, говорили о своём. Сейчас деревья были занесены снегом по пояс, скамейки скрылись под белым, вечнозелёные кустарники вдоль бордюра стояли как часовые в инее. Никого. Ацуши не стал задерживаться. Повернулся и пошёл дальше. Следующий адрес. Кофейня светилась витриной на всю улицу — тёплый жёлтый свет, силуэты за стеклом, тихий джаз, едва слышный снаружи. Внутри медленно шёл официант между столиками, несколько человек сидели с чашками, кто-то смотрел в телефон. Он заглянул. Постоял у двери, обводя взглядом зал. Ни бледного лица. Ни тёмного силуэта в углу. “Его здесь нет, — подумал он. И почти сразу — он должен быть на третьем.” До озера он добирался полтора часа. Ночной поезд, потом трасса пешком, потом тропинка в сосновую рощу — узкая, едва протоптанная, уходящая вглубь между деревьями. Снег здесь лежал нетронутым, только редкие следы по обочине. Луна висела низко, её свет цеплялся за лёд между ветками. Ацуши шёл быстро. Потом почти бежал. Волосы и ресницы покрылись тонким инеем, ветер бил в лицо, но он не замечал — просто шёл, сверяясь с картой, снова шёл. Озеро открылось внезапно — между последними соснами, сразу и всё. Мутное, стеклянное, скованное льдом до самого горизонта. Камыши по берегу застыли в белом, неподвижные, как нарисованные. Ацуши вышел на берег — и остановился. Они сидели на поваленном дереве у самой кромки льда. Близко. Слишком близко для случайных людей. Девушка смеялась — негромко, звонко, чуть откидывая голову. Светлые волосы рассыпались по плечам — короткие, с небрежной чёлкой, падающей на лоб. Та самая стрижка. Тот самый овал лица, та самая линия шеи. Ацуши знал этот типаж. “Ацуши” Желудок скрутило. Рюноске сидел рядом с ней — спокойный, неподвижный. Слушал. Смотрел на лёд. Такой же тихий и вежливый, как в том баре перед тем, как уводить очередную жертву туда, откуда она не вернётся. Ацуши сорвался с места раньше, чем успел подумать. — Ты что, совсем с ума сошёл?! — голос рванул наружу криком, ещё на подходе, ещё до того, как он сократил расстояние. — Что ты делаешь?! Слова срывались на рык — не человеческий, звериный, тот самый, который поднимается из самого основания, когда страх и ярость перестают помещаться внутри. Девушка обернулась. Вскинула брови — и тут же отшатнулась, прижавшись к Рюноске плечом. Перед ней стояло нечто, чего не бывает в обычных городских парках поздним зимним вечером. Бледное лицо, выжженное слезами и морозом. Пурпурно-золотые глаза с вертикальными зрачками, горящие в сумерках как два огня. Длинные пушистые ушки, прижатые назад — не испуганно, а так, как прижимает уши зверь перед броском. Угольно-чёрные когти, сжимающиеся и разжимающиеся в такт дыханию. Хвост, хлещущий воздух резкими, нервными ударами. Он не выглядел живым в том смысле, в каком живыми выглядят люди. Он кричал — на её парня. На того тихого, вежливого молодого человека, который только что так внимательно её слушал. — Что, снова?! — Ацуши шёл вперёд, уже почти вплотную, голос рвался наружу сам, без разрешения. — Снова, мать твою?! Я думал, что с тобой что-то случилось. А ты… Он остановился в паре шагов. — Отойди от неё. Сейчас же. — Эй. — Девушка резко поднялась — быстро, уверенно, без колебаний. — Ты вообще кто такой? Мы общаемся. Какого чёрта ты к нему лезешь? Акутагава не шевельнулся. Не посмотрел ни на девушку, ни на оборотня. Взгляд — в пустоту, в лёд, в то место между ними, где не было ничего. Замороженный. Отстранённый. Как человек, который всё слышит, всё понимает — и не двигается, потому что двигаться некуда и незачем. — Рюноске?.. — девушка чуть отступила к нему. — Это тот твой бывший? Ацуши посмотрел на неё. Несколько секунд — молча. — Уходи, — сказал он тихо. Тише, чем кричал. Именно поэтому — страшнее. — Уходи отсюда. Или этот вечер станет твоим последним. Девушка замерла. Что-то в нём было сейчас страшнее когтей и вертикальных зрачков. Не облик — выражение. То, как он смотрел на Акутагаву. Так не смотрят чужие люди. Так смотрят те, кто знает что-то, чего она не знает — и это знание их разрушает. Но она не отступила. Вместо этого — шагнула вперёд. Встала между ними. — Последним он станет для тебя, если не прекратишь угрожать мне и моему парню. — Голос у неё не дрожал. — Если ревнуешь — это твои проблемы, ясно? Псих. Рюноске тебе ничего не должен. И не смей на него орать. — Ты без понятия, зачем ты здесь, — выдохнул Ацуши. — Зачем этот морстр привёл тебя сюда. — Ты себя в зеркало давно видел? — не растерялась она. — Монстр здесь только ты. Оставь Рюноске в покое. Он заслуживает нормального отношения. А не такого, как ты: трепал ему нервы, обманывал, бросил, ещё и изменял с его начальником. Иди отсюда по-хорошему, или я вызову полицию. Ацуши смотрел на неё. Обманывал. Изменял. Бросил. Секунду — просто стоял и смотрел. Слова проходили сквозь него, как проходит холод сквозь мокрую одежду — не сразу, но до самой кости. Он хотел сказать: это ложь. Хотел сказать: ни одного правдивого слова. Хотел развернуть всё обратно — объяснить, назвать вещи своими именами, потому что он знал, как оно было на самом деле, он помнил каждую минуту, каждое слово. И вдруг понял, что Рюноске, которого он пришел спасать, утешить, поддержать — все это время молча стоял за спиной этой девушки. И даже не смотрел в сторону оборотня. Не опроверг ни одного слова. Просто стоял. Как будто она только что была права. Как будто именно так всё и было. Ацуши почувствовал, как что-то внутри — то самое, на чём он держался весь этот долгий вечер, весь этот долгий путь через снегопад и ночной поезд и сосновый лес — просто отпустило. Тихо. Без звука. Как отпускают что-то тяжёлое, когда понимают, что держать больше нет смысла. “Вот значит как. Я ему здесь не нужен. Вообще. Ни живой, ни мёртвый. Он выставил меня лжецом и изменником перед человеком, которого сам же сюда привёл убивать.” Мутило по-настоящему. Не от слабости — от этого. От того насколько это было мерзко и точно одновременно: Акутагава, который сам и есть всё то, в чём она только что обвинила Ацуши, молча стоит за её плечом и не говорит ни слова. Оборотень сделал шаг назад. Выдохнул сквозь острые зубы — медленно, до конца. Развернулся. И пошёл в сторону трассы — быстро, по-звериному бесшумно, только снег чуть взлетал под лапами. Хвост полоснул по воздуху резким, последним движением. Он не оглянулся. Тишина накрыла озеро — мутное, стеклянное, скованное льдом. И двух людей у его занесённого метелью берега. Девушка стояла еще некоторое время, прикрывая собой Акутагаву. Смотрела вслед, пока светловолосый силуэт окончательно не растворился в вечернем сумраке. И только когда оборотень пропал из виду, она шумно выдохнула. — Боже… — пробормотала девушка, проводя ладонью по лицу. — Он… он реально псих. Как все Одаренные. Она опустилась обратно на поваленное дерево и инстинктивно придвинулась ближе к Рюноске, как к чему-то тихому и понятному. — Ты в порядке? — побернулась она к нему. — Он так на тебя орал. Ужас. — Привык, — тихо обронил он. Голос прозвучал ровно, почти безжизненно. — Привык… — повторила она, криво усмехнувшись. — Это ненормально. Такие вот “бывшие”… Она дернула плечом, словно стряхивая липкий страх. — У меня тоже такой был. Сначала вроде такой неприступный и холодный, потом истерики из-за того, что я общаюсь с друзьями, а не только с ним одним. Потом “я без тебя не могу”, потом сцены в общежитии среди ночи. Ты… ты правда молодец, что вообще от него ушёл год назад. Она вздохнула, все еще на нервах. — Ты заслуживаешь лучшего, — продолжила девушка, не глядя на него, грея ладони друг о друга. — Кого-то, кто будет тебя беречь, а не вот это вот всё. Ты такой… спокойный. Вежливый. Умеешь слушать. “Спокойный, — мысленно усмехнулся он. — Да. Особенно когда держу кого-то за горло.”  Он почувствовал, что начинает слышать её только как шум на фоне. — И вообще, — Она заговорила быстрее, явно отчаянно заполняя паузу, — ты слышал, что он говорил? “Монстр”, “отойди от неё”… Любящий человек так не делает. Она резко выдохнула. — Любящий не орёт на тебя при других. Не унижает. — Любящий не убивает, — спокойно вставил Акутагава. Она на секунду сбилась. — Ну… да, — неловко согласилась, решив, что он просто мрачно иронизирует. — Тем более. Рюноске не улыбнулся. Внутри вспыхнуло воспоминание: снег, искрящиеся алой энергией ленты Способности. Кровь, которая быстро остывала на январском морозе. Любящий не убивает — хорошая, чистая фраза. Очень понятная. Просто не про него. — Ты заслуживаешь нормального отношения, как человек вообще, даже не в плане личной жизни. — Упрямо продолжила девушка, — Ты сам говорил: он тебя жестко бросил, да? После всего, что было… это вообще чудо, что ты ещё можешь с кем-то встречаться. Я вот после моего два года отходила, пока тебя не встретила. — Он меня бросил, — без интонации согласился он. — Так и было. Он не стал уточнять, кто кого и как именно “бросил” той ночью. Что из них двоих остался жить только один — и то не до конца. — Он… он всегда такой? — бросила она, скорее из упрямства чем из любопытства. — Да. Он видел это лицо в стольких состояниях и эмоциях. Залитое дождём на пристани, белым светом больницы, алым сиянием его собственной Способности. В ярости, в слезах, в страхе. В отчаянии, с тем же самым взглядом: “Акутагава, пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста, очнись. Не убивай”. — Вот, — ободрённо продолжила она, — значит, всё правильно. Ты вообще имеешь полное право не подпускать его даже близко. Понимаешь? Не слушать этот бред. Не чувствовать себя виноватым. “Имею полное право, — медленно подумал брюнет. — И всё равно открываю дверь, когда он стучит.” — Нормальные люди так не делают, — добавила она, уже мягче. — Если любишь — поддерживаешь. Не ранишь. Не втаптываешь в грязь. Она осторожно коснулась его рукава, совсем легко. — Я правда рада, что ты теперь не с ним. Ты лучше этого. — Лучше, — повторил он, не поднимая взгляда. — Конечно. Это слово странно отозвалось внутри. Не как комплимент — как пустой звук. Акутагава на секунду всё-таки посмотрел на неё. Молодое лицо, чуть раскрасневшееся от холода. Нервная улыбка. Искреннее желание “поддержать”. Она и правда верила, что здесь есть “плохой”, которого надо забыть, и “хороший”, которого надо пожалеть. В её картине мира это работало. В его — нет. — Спасибо, Химари, — сказал мафиози спокойно. Девушка чуть расслабилась, услышав, как он назвал ее по имени. Улыбнулась уже увереннее. — Ничего, — мягко ответила она. — Ты справишься. Главное — держаться подальше от таких, как он. Я его взгляд видела. Он как будто реально… хотел убить. — Хотел, — тихо сказал Рюноске. Она вздрогнула — так вздрагивают, когда что-то холодное касается кожи неожиданно. — Что? — переспросила почти шёпотом. Она чуть повернула голову, будто только сейчас вспоминая картинку целиком. Мокрые волосы, сбившееся дыхание. Растрепанная одежда. Этот эспер с кошачьей Способностью выглядел не только как тот, кто пришёл «потрепать нервы». Как тот, кто сорвался. Бежал. — Он был уставший, — спокойно продолжил брюнет. — Запыхавшийся. Скорее всего, сначала ждал под моей дверью. Думал, я открою. Ацуши всегда ждет, что я открою. Когда понял, что дома меня нет — искал в городе. Потом догадался, куда я мог поехать. Девушка нахмурилась, пытаясь перестроить картинку. — И…? — осторожно спросила она. Рюноске чуть опустил взгляд. — Ацуши кричал он не потому, что ревнует. — Голос оставался тихим, почти вежливым. — Он думал, что я убью тебя. Химари замерла. Секунда — две. Потом натянуто усмехнулась: — …опять шутишь? Он посмотрел на неё. Ровно. — Нет. Что-то в этом “нет” было особенно страшным. Не угроза, не агрессия — именно отсутствие эмоций. — Почему он так подумал? — она попыталась улыбнуться снова, но голос предал. — Из-за твоих… проблем с прошлым? — Нет, — повторил Рюноске. — Потому что я убил его. Моего Ацуши. Слова прозвучали просто. Как будто он говорил о том, что однажды опоздал на поезд. Её лицо медленно побледнело. — Что… ты… — она сглотнула. — Ты же говорил… вы расстались. Что он тебя бросил. — Расстались, — ровно согласился он. — Я перерезал ему горло. — Первый раз, — продолжил он, почти задумчиво, больше для себя, чем для неё, — был тоже зимой. Очень похожий день. Снег, первый в том году. Ацуши тогда… — уголок губ дёрнулся, — просил меня жить дальше. Он чуть склонил голову. — Пришлось. Сначала заставить его замолчать. Остановиться. Не любить меня больше. Потом… искать ему замену. Она отодвинулась. На сантиметр. Потом ещё. Сердце колотилось так громко, что шум крови заглушал ветер. — “Замену”? — хрипло переспросила она. — Да, — кивнул он. — Таких, как ты. И только сейчас до него самого начало доходить, насколько странно звучит всё, что он говорит вслух. Для него это были просто факты из ежедневной жизни. Для неё — признание маньяка, заманившего ее в лесную глушь под предлогом свидания. — То есть… — Химари говорила севшим голосом, — тот… человек… это Ацуши? — Да, — без паузы сказал Рюноске. — Мой Ацуши. Тот, которого я потерял. Когда убил. Он чуть склонил голову. — Поэтому он был уверен, что я сделаю с тобой то же самое. Если быть честным — логично, что он так подумал. Мир для неё слегка покачнулся. Ветер, кажется, стал холоднее. — И ты… — губы побелели, — ты собирался…? Он посмотрел ей прямо в глаза. Спокойно. С легкой, почти вежливой задумчивостью — как человек, впервые досматривающий до конца свою собственную мысль. — Хотел, — честно ответил он. — Ещё вчера хотел. Девушка шумно вдохнула. — Тогда почему… — её пальцы дрогнули, — почему ты… ничего… не… — Потому что, — перебил он мягко, — ты не он. Акутагава сам удивился, насколько просто это формулируется. — Ты похожа. В общих чертах, — спокойно продолжил брюнет. — Волосы. Рост. Манера смеяться, когда волнуешься. Но ты не он. Не идеальный Ацуши. Он отвёл взгляд к льду. — И он… Он тоже больше не идеальный Ацуши. Он просто… — голос стал еще более тихим, почти бережным, — настоящий. Где-то внутри, на самом дне души, шевельнулась привычная мысль: “остановись, ты перегибаешь”. Но её тут же смыло другой, более честной: “почему именно сейчас я должен притворяться”. — Ты не нужна мне ни живой, ни мёртвой, Химари. Ты не мой Ацуши. — Устало произнес мафиози. Сцена, которая ещё минуту назад была похожа на попытку «нормальной» жизни, рассыпалась, как сухой песок сквозь пальцы. Как и все прошлые. Только в этот раз он сам её отпустил. “Этот тупой кошак думал, я убью её, — отстранённо отметил Рюноске. — А я впервые выбрал не убивать.” Он поднялся. Движение вышло плавным, хищным, как у зверя, которому вдруг надоело лежать. Девушка почти отпрянула, но он уже стоял рядом — не слишком близко, но и не оставляя ей пространства для манёвра. Это “рядом” чувствовалось, как лезвие у горла. — Я провожу тебя, — тихо добавил он. — До трассы. До кафе. — Зачем? — сорвалось у неё. Он чуть пожал плечами. — Так будет… логичнее. “Если он так старался тебя спасать, будет странно, если ты исчезнешь по пути домой.” Эту последнюю мысль он оставил при себе. — Пойдём, — тихо сказал Акутагава, почти не касаясь голосом воздуха. Тропа вдоль озера вела в сторону трассы — между деревьями, где свет фонарей ещё не пробивался. Снег похрустывал под ногами. Она шла на полшага впереди, но каждый раз, когда темнота сгущалась, невольно замедлялась: спиной чувствовала его взгляд. Иногда ей казалось, что он перестал дышать — просто идёт рядом, как тень. “Боится. Правильно. — отметил про себя брюнет. — Нормальная реакция.“ Живой человек должен бояться таких разговоров. Живой человек должен исчезать из его жизни после таких разговоров. Лес кончился не сразу. Сначала просто стал редеть — между стволами появилась пустота, снег лег более ровно, тропинка превратилась в утоптанную колею. Потом в глубине проступили пятна жёлтого света: фонари над трассой, вывеска придорожного кафе, мутное отражение фар в мокром асфальте. Мягкий, медленный снегопад за это время успел смениться метелью. Звук тоже стал другим. Хруст снега под ногами стал глуше, к нему добавился далёкий шорох машин, низкий гул шоссе. Шум машин, редких, ночных. Запах бензина и жареного масла, донёсшийся с обочины. — Вот, — тихо сказал брюнет, когда они вышли к освещённой зоне. — Дальше ты сама. Она кивнула слишком резко. — Спасибо, — выдавила. «Что не убил», — не договорила. — Я… пойду. “Зачем ты её вообще привел сюда, помнишь? — вяло шевельнулась мысль. — Хотел, чтобы кто-то смотрел так же. Говорил так же. Любил так же. Хотел”идеального Ацуши”», который не исчезнет.” Сейчас это казалось почти смешным. Жалкой шуткой. У обочины припарковалось такси. Фары прорезали снег длинными белыми полосами, желтый фонарь на крыше мелькал в метели. Задняя дверца была распахнута — тёплый свет из салона делал ночь вокруг ещё темнее. Сначала он увидел только машину. Подумал: доведу — и она уедет. Можно будет вернуться к тишине. Потом увидел, кто стоит у открытой двери. Свет вывески падал сверху — выхватывал белёсые волосы, острый профиль, тонкую шею. Оборотень стоял, держась за дверцу, слегка наклонившись к водителю. Второй рукой он всё ещё сжимал телефон. Ацуши что-то объяснял человеку за рулем. На его ресницах намерзли крошечные иглы инея. Плечи были опущены — не от холода, от измотанности. Хвост опустился низко, кончиком почти касаясь снега. “Уезжает, — равнодушно зафиксировал Акутагава. — Вызвал машину, чтобы уехать подальше отсюда. От меня.” В груди что-то дёрнулось — не ярость. Что-то вязкое. Хуже. “Уехал бы — всё было бы проще, — отметило что-то на дне сознания. — Но нет. Этот тупой кошак снова стоит здесь. Передо мной.” Рюноске вышел с обочины на площадку перед кафе, будто просто решил подойти ближе. Никакой поспешности. Просто ровный, тихий шаг — как у человека, который наконец что-то решил. И через мгновение его губы дрогнули в подобии улыбки: — Сбегаешь, Джинко?