The Busan: matters of the heart

Небольшая уютная идзакая находится в центре Пусана, стилизованная под традиционные японские рестораны с отдельными комнатами. Именно туда альфа отвез Юнги. Маленькое, но уютное пространство, отгорожено от остального зала деревянной ширмой с полупрозрачными бумажными вставками. Внутри — низкий темный стол из полированного дерева, окруженный мягкими подушками дзабутон. Пол покрыт татами, слегка пружинящий под ногами. Стены украшены старинными японскими гравюрами с изображением сакур и горных пейзажей. В углу — небольшой декоративный фонарь андон, излучающий мягкий теплый свет. На столе уже стоит заварочный чайник с ароматным ходзича и две маленькие чашки. Из-за двери доносятся приглушенные голоса, смех, звон бокалов, но здесь, за закрытой дверью, царит почти медитативная тишина. Воздух пропитан легким ароматом жареного кунжута, сладковатого соуса терияки и свежесваренного риса. В самой комнате тепло, но не душно — где-то сверху тихо шумит кондиционер. Юнги неловко устраивается на подушке, поджимая ноги под себя. Хосок, напротив, садится с привычной лёгкостью, немного развалившись как человек, который не раз бывал в таких местах. — Вы как-то… Слишком свободно себя чувствуете, — замечает Юнги, пока альфа наливает ему чай. — Здесь нас никто не потревожит, — отвечает Хосок, и его губы расплываются в едва заметной ухмылке. Первые минуты омега чувствует себя немного скованно, отдав всё своё внимание еде, в то время как Хосок внимательно наблюдает за ним, каждый раз подливая саке. — Тебе стоит это попробовать, — альфа указывает на рис с жареным угрем, политый сладким соусом. — Это унаги-дон. Помимо основного блюда, им также принесли татаки из тунца, подав вместе с саке в маленькой бутылочке. — Ваш отец… — начинает говорить Юнги чуть неуверенно. — По Вашему лицу было ясно, что господин Чон был недоволен чем-то явно. Это связано с работой? — А, это, — хмыкает Хосок. — Нет, это связано с Минхо. С тем, что я выписал ему штраф. — Но почему господин Чон так остро отреагировал? — продолжает любопытствовать Юнги, забыв о еде. — Скажем так, для него Минхо как второй сын, — усмехается альфа, наливая себе ещё прозрачной жидкости. — Причём мне иногда кажется, что он любит его больше, чем меня. В прочем, это не так важно. Я всё равно не стану идти у них на поводу. — Вам не разрешают штрафовать Минхо? — Вроде того, — вновь улыбается. В комнату тихо стучит официант и, после разрешения войти, он проносит к их столу умэсю. — Что это? — спрашивает Мин, как только молодой парнишка покидает их. — Это то, что стоит попробовать хотя бы раз в жизни, — говорит Хосок, наливая светло-желтую жидкость. Юнги пробует сладкое сливовое вино и морщится от неожиданной терпкости, вызывая у альфы искреннюю улыбку. — Неплохо, — бубнит он, распробовав напиток лучше. — Это вообще нормально, что я пью с начальником в понедельник днём? Меня за это не оштрафуют? Хосок вновь смеётся. — Не переживай. — Знаете, здесь довольно-таки уютно, — осматривается по сторонам омега и делает ещё один глоток вина, но в этот раз уже не с таким энтузиазмом. — И тихо. — Я знал, что тебе это понравится. — Вы тоже интроверт? — Есть немного, — кивает Хосок. — Иногда настолько устаю от людей, что мне приходится брать трёхдневный отпуск без общения. — Обожаю, — улыбается Юнги, чувствуя, как его тело расслабляется, и общение с альфой становится легче. Они одновременно тянутся к соевому соусу, и когда их пальцы случайно соприкасаются, Хосок не отдёргивает руку, а наоборот накрывает своей ладонью чужую мягкую, будто проверяя, дрожит ли она. Юнги мгновенно краснеет, смутившись, но позволяет альфе касаться его. — Такая холодная, — низким голосом произносит Чон, большим пальцем проведя по костяшкам. У омеги же язык не поворачивается ответить что-то. Он закусывает нижнюю губу, смотря на их руки, но тут же выдёргивает свою, стоит только услышать тихий стук. Молодой официант узнает насчет десерта, и Хосок вежливо соглашается, внутри почувствовав укол раздражения. Они ещё долго болтают и распивают алкоголь, Юнги искренне смеётся с шуток альфы и его историй, они обсуждают свои интересы и хобби, понимая, что во многом похожи. Когда их трапеза, наконец, заканчивается, они выходят на улицу, уже залитую вечерними огнями, немного пьяными, но ужасно довольными. И именно тут Юнги понимает, что больше не боится этого альфы. А это гораздо страшнее любого штрафа…

***

Кабинет Сокджина погружен в полумрак — он приглушил свет, оставив только настольную лампу, когда вернулся сюда после закрытия. Голова тяжелая от усталости, шея одеревенела, будто залитая бетоном. Он сидит за столом, обхватив ладонями чашку с остывшим чаем, когда раздается тихий стук. — Входите. Дверь открывается беззвучно. Тэхён заходит, держа в руках маленький флакон с маслом — пахнет мятой и чем-то древесным. — Вы все еще хотите? — спрашивает он, и голос у него какой-то… другой. Без привычной игривости, глубже, мягче. Сокджин кивает, слишком уставший, чтобы говорить. Тэхён подходит сзади. Его пальцы — теплые, несмотря на прохладу в комнате — осторожно касаются кожи у основания шеи. Сокджин непроизвольно вздрагивает: прикосновение легкое, почти невесомое, но от него по спине пробегают мурашки. — Напряжено все, — тихо комментирует Тэхён. Его большие пальцы упираются в позвонки, находят узлы зажатых мышц и начинают медленно разминать их, с такой силой, что Сокджин стонет сквозь зубы. — Больно? — Нет… — это ложь. Приятно-больно, так, что дыхание сбивается. Тэхён чувствует это и ослабляет нажим, но ненадолго. Его пальцы скользят вверх, к линии волос, затем вниз, к ключицам, смазанные маслом. Оно пахнет теперь не только мятой, но и их смешанными запахами — сладковатым омеги и терпким альфы. — Здесь… — Тэхён наклоняется ближе, его дыхание обжигает ухо. — У вас все зажато, будто несете на спине целый мир. Сокджин издает еще один стон, когда пальцы Тэхёна находят особенно упрямый узел. — Расслабьтесь, — шепчет Тэхён, и одна его рука скользит вперед, едва касаясь горла, чувствуя глотательное движение. — Я же не укушу. Но Сокджин хочет, чтобы он укусил. Чтобы эти сильные пальцы сжались чуть сильнее, оставили следы. Чтобы Тэхён наконец перестал притворяться, что все это просто массаж. — Лучше? — спрашивает Тэхён, но его руки уже не просто разминают мышцы. Одна опускается ниже, к воротнику рубашки, задевая цепочку с кулоном в виде маленькой бусинки. Сокджин ловит его запястье. — Ты… — голос срывается. — Я что? — Тэхён замирает. Его губы в сантиметре от шеи омеги. Но Сокджин не отвечает. Просто откидывается назад, прижимаясь затылком к его груди, и закрывает глаза. — Продолжай. И Тэхён продолжает. Его движения уверенные и медленные, словно затягивают в какую-то негу, из которой выбираться вовсе даже не хочется. Кровь приливает к шее, и ощущения становятся не такими болезненными, но альфа не спешит останавливать себя. — Тебе лучше? — Да, — шепчет Джин, всё ещё прикрывая глаза. Тэхён чувствует, как под его пальцами мышцы Сокджина наконец начинают расслабляться. Тепло от разогретого масла смешивается с тонким ароматом его кожи — сладковатым, с горьковатыми нотами кофе. — Здесь… — его голос звучит низко, почти вкрадчиво, когда пальцы скользят вдоль напряженных сухожилий, — ты зажат сильнее всего. Сокджин тихо вздыхает, когда боль отступает, сменяясь приятной тяжестью. Но затем… Тэхён медленно опускает руки ниже. Его пальцы скользят вперед, обхватывая горло Сокджина не для того, чтобы сжать, а чтобы почувствовать. — Тэхён… — имя обрывается на губах, когда альфа легко тянет его голову назад. Их взгляды встречаются — Сокджин снизу вверх, сквозь полуопущенные ресницы, Тэхён сверху вниз, с темным, голодным блеском в глазах. — Не говори, — шепчет альфа. Его губы прижимаются к губам Сокджина нежно, но без права на отказ. И омега отвечает. Сначала неуверенно — его пальцы вцепляются в подлокотники кресла, словно ища опору. Тэхён углубляет поцелуй, одной рукой все еще придерживая его шею, а другой опускаясь на грудь, чувствуя, как бешено стучит сердце. Сокджин откидывается еще сильнее, отдаваясь, его собственные руки, наконец, отпускают кресло и тянутся вверх, запутываясь в волосах Тэхёна и притягивая его ближе. Они дышат в унисон, горячо, прерывисто, когда альфа на секунду отрывается, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я… — начинает Сокджин, но младший снова закрывает его рот своим, на этот раз глубже, властнее. Их языки встречаются, переплетаясь, вкус кофе и чего-то сладкого. Тэхён прикусывает нижнюю губу, заставляя того вздрогнуть и тихо застонать в ответ. — Тэ… — снова пытается говорить Сокджин, но его переворачивают в кресле, и теперь альфа нависает над ним, зажав между своим телом и спинкой. — Что? — он целует его снова, на этот раз в шею, чуть ниже уха, заставляя вздрогнуть от внезапной волны мурашек. Сокджин не отвечает. Он просто тянется к нему, обнимает за плечи, прижимая к себе так сильно, как будто боится, что это исчезнет, если отпустит. Длинные пальцы скользят под рубашку, расстёгивая каждую пуговицу по очереди, а властные губы спускаются всё ниже, оставляя мокрые следы на коже. Телефон назойливо звонит, пробиваясь сквозь туман наслаждения. Сокджин пытается игнорировать его, пока губы Тэхёна обжигают кожу на его ключице, но третий звонок заставляет омегу резко открыть глаза. На экране высвечивается имя сына. Хансоль. — Да, солнышко? — его голос звучит хрипло. Тэхён замирает, его дыхание всё ещё на обнажённой груди омеги. — Пап, Санхёку плохо, — тоненький голос дрожит. — Его рвет, и он плачет… Сокджин мгновенно выпрямляется, сбивая альфу, и тот едва успевает отстраниться. Пальцы дрожат, застёгивая рубашку, но пуговицы упрямо не попадают в петли. — Я сейчас выезжаю. Дай ему регидрон из аптечки и… Тёплые пальцы закрывают его ладонь. Тэхён молча берет застёгивание рубашки на себя, его движения очень точные и быстрые. В полумраке альфа кажется совершенно другим человеком — он собран, серьёзен, ни намёка на минувшую страсть или волнение. — Ты на машине? — спрашивает Тэхён, поправляя воротник омеги. — Да, — кивает он в ответ. В глазах напротив не было ни обиды, ни раздражения — только понимание и какая-то новая, не знакомая нежность. — Пожалуйста, Тэхён, ты можешь… — Я всё выключу и закрою, — перебивает его Ким, легко улыбнувшись. — Спасибо, — шепчет Джин, хватая сумку. Тэхён кивает, на мгновение задержав пальцы на тонком запястье, словно обещает ему что-то большее. — Позвони, если что, — кидает альфа перед тем, как омега выходит в коридор. Оставшись в полу мрачном кабинете совсем один, он глубоко вздыхает, проведя рукой по лицу. В воздухе всё ещё витает запах масла, смешанный с их ароматом. Он подходит к выключателю, собравшись с мыслями. Всё же есть вещи намного важнее его собственного разочарования. И, наверное, это именно то, что так важно для понимания взрослого человека — мир не крутится только вокруг тебя одного. У Джина есть те, кто нуждается в нём больше, чем кто-либо ещё. И Тэхён это прекрасно осознаёт. Закончив со всеми делами, он направляется к своей машине, по дороге печатая короткое СМС омеге.

***

Домашний свет режет глаза после полумрака кофейни. Сокджин замечает, как запах мятного масла и терпкий шлейф альфы въелись в его кожу, но мысли об этом мгновенно растворяются, когда он слышит слабый стон из ванной. В дверном проеме застывает картина: Хансоль, стоя на цыпочках, аккуратно вытирает влажным полотенцем бледное лицо брата. Санхёк сидит на стульчике, его обычно пухлые щеки сероваты, а пальцы судорожно сжимают край раковины. — Па, — замечает его Санхёк, и у Джина сердце сжимается от его больного вида. — Как ты, мой хороший? — спрашивает омега, присев рядом с ним и приложив ладонь к его лбу. — Температуры вроде нет, но лучше смерить. Хансоль, принеси из аптечки градусник. — Хорошо, — кивает тот и быстро уходит в сторону кухни. — Кажется, я сегодня переел яиц, — вздыхает Санхёк, всё ещё ощущая тошноту. — Зачем же ты их столько съел? — Я просто узнал, что для роста мышц все спортсмены едят белок, а самый лёгкий способ его добрать — это съесть яйца. — Боже, — мотает головой Джин, поглаживая сына по плечу. — Всё можно есть, но в меру. — Да, но я хочу нарастить мышцы. — Давай мы с тобой потом это обсудим с Чонгуком? Он ведь всю жизнь спортом занимается. — Хорошо, — кивает Санхёк, но тут же морщится. — Ой. Он быстро срывается с места, едва ли не спотыкаясь о коврик, и подбегает к унитазу, сгибаясь над ним. Сокджин хватает его за плечи, осторожно убирает мокрые пряди волос с его лица. — Может, папе позвонить? — спрашивает Хансоль, придя к ним с градусником. — Да, наверное, стоит, — кивает Джин. Санхёк тихо всхлипывает, присаживаясь рядом с унитазом. Сокджин достаёт телефон из кармана брюк и видит висящее сообщение от Тэхёна. Тэхён: «Если нужна будет помощь, позвони» Он, недолго думая, набирает нужный номер, параллельно рисуя ладонью круги на спине сына. Голос альфы слышится спустя три гудка.

***

Гостиная тонет в тёплом полумраке — только экран телевизора рисует голубоватые блики на стенах, а торшер в углу отбрасывает мягкий оранжевый круг света. Сокджин прислонился к дивану, чувствуя, как усталость буквально вдавливает его в мягкую ткань. На его бёдрах Санхёк ворочается во сне, издавая тихие посапывающие звуки, его тёплое тельце тяжёлым грузом давит на ноги родителя. Намджун приехал быстро, привёз таблетки, по дороге позвонив своему знакомому врачу. Тот осмотрел Санхёка по видеосвязи и дал рекомендации, но настоял на обязательном визите в клинику, даже если станет лучше. Теперь, когда лекарства подействовали, и самое страшное осталось позади, в комнате, наконец, воцарилась особая тишина — та, что бывает, когда прекращаются детские боли. Джин осторожно поглаживает спутанные волосы сына, почти невесомо, чтобы не разбудить, и потирает пальцами глаза, сладко зевнув. Его веки предательски смыкаются, но нужно для начала дождаться, чтобы лекарство сняло спазмы. Хансоль тоже уже заснул, улёгшись на мягкий ковёр рядом с диваном. Он так сильно переживал за брата, что вымотался не меньше всех присутствующих здесь. — Как ты? — голос альфы не громкий. — Устал, — кивает Джин, отвечая также тихо. — Сегодня бешеный день какой-то. — По-моему, у тебя все дни такие, — усмехается Намджун, опираясь на дверной проём. Его волосы сейчас слегка растрёпаны, а на футболке капли воды. — Это точно. Санхёк немного скулит во сне, поворачиваясь на бёдрах омеги, чтобы устроиться удобнее, и глубоко вздыхает, положив ладонь под голову. — Весь в тебя, — неожиданно произносит Намджун, и Сокджин выгибает бровь, посмотрев на него. — Ты также спишь. — А ты так, — кивает на Хансоля, что развалился на полу, похрапывая. Они оба тихо смеются. Уголки губ Сокджина дрогнули. В этот момент, в этом тихом смехе, проскальзывает что-то от их прежней жизни — той, где было больше смеха, чем слёз, больше «мы», чем «ты и я». — Я могу остаться, если нужно, — говорит Намджун, чуть отклонившись. — На диване. Сокджин закусывает губу, ненадолго задумавшись. С одной стороны ему бы не хотелось оставаться одному в этот хрупкий момент, когда прошлое и настоящее тесно переплетается. Но с другой… Он слышит вибрацию телефона в своём кармане, прекрасно понимая, кто это может быть. Намджун невозмутим, хотя и кинул взгляд на мужа, когда услышал оповещение. — Можешь остаться, — говорит омега хрипловатым голосом. — Двойняшки будут рады. — А ты? — простой вопрос звучит как приговор. Сокджин незаметно вдыхает запах мяты, что всё ещё теплится на его коже, и понимает, что ему нечего ответить. С каждым днём для него всё становится слишком сложно, но при этом очевидно. Он хочет, чтобы Намджун остался. Но понимает, что это больше не то «хочу», чтобы было раньше. Альфа не дожидается ответа и просто молча подходит к Хансолю, осторожно поднимает его на руки, как пушинку, и несёт в их детскую комнату. Маленький омега даже не просыпается, он лишь переворачивается на другой бок и вновь громко выдыхает. Намджун поправляет его одеяло и задерживает взгляд на расслабленном лице. Он понимает, что дети невероятно похожи на Сокджина, при этом их черты лица смешаны и с его собственными. Если бы тогда, пять лет назад он знал, к чему приведёт то, что он натворил… Намджун ещё ни о чём так сильно не жалел, как о собственных поступках и ошибках. Он никогда не сможет простить самого себя, хоть и пытается смириться с этим. Сокджин больше не тот влюблённый в него омега с горящими глазами и бьющимся сердцем, который был готов простить ему всё, что угодно. И Намджун ненавидит себя за то, что упустил его. Отпустил так просто, пошёл на поводу у эмоций. Это не был поступок взрослого человека. Жаль, что прошлого не вернёшь…

***

«Sky Lounge Azure» возвышается над ночным Пусаном, словно драгоценный камень, вправленный в корону города. Стеклянные стены ресторана растворяются в темноте, отражая мерцающие огни небоскрёбов и далёкие огоньки кораблей в порту. Крыша, усыпанная низкими диванами и столами с хрустальными бокалами, кажется островком роскоши среди бескрайнего неба. Воздух пропитан ароматом дорогого парфюма, морского бриза и изысканных блюд — сочного мраморного стейка, трюфелей и свежих устриц. Каждое блюдо здесь произведение искусства, а винная карта содержит бутылки, стоимость которых превышает месячную зарплату обычного человека. В центре террасы бьётся хрустальный фонтан, подсвеченный мягкими синими огнями, а вокруг него, в полумраке, мерцают свечи в изящных подсвечниках. Где-то вдалеке, почти неслышно, льются джазовые мелодии в живом исполнении — контрабас и фортепиано создают фоновую музыку для этого вечера. Гости, одетые в дизайнерские костюмы, переговариваются вполголоса, бокалы с шампанским звенят в тостах, а в их глазах отражается огни города, раскинувшегося внизу, как живой океан света. Здесь время замедляется. Здесь каждый чувствует себя особенным. Кроме Чонгука. Джисон пригласил его сюда, чтобы сказать что-то очень важное. Но Чонгуку даже гадать не нужно, чтобы понять, что именно от него хотят. То, к чему он точно не готов. Альфа, сидящий напротив с бокалом вина, кажется невероятно счастливым, но немного нервным, в то время как Чонгук старается из-за всех сил сдерживать свою панику, надевая привычную маску радости и очарования. Он поправляет край своего пиджака — того самого, с глубоким вырезом, что он купил, поддавшись непонятным чувствам злости. Глаза Чимина, что встретились с его собственными сегодня в магазине, вновь всплывают в воспоминаниях, и грудь предательски сжимает. — Знаешь, милый, сегодня четыре месяца нашим отношениям, — говорит Джисон с волнением, словно влюблённый мальчишка. — И я очень рад, что ты есть в моей жизни. Каждый момент, проведенный с тобой, для меня самый важный и по-настоящему особенный. — Боже, мась, ты смущаешь, — наигранно улыбается Чонгук, закусив нижнюю губу. — Я надеюсь, ты не пригласил меня сюда, чтобы расстаться? — Что? Нет, милый, в этот вечер я бы хотел укрепить наши отношения. Чонгук замирает на мгновение, почувствовав ком в горле. — Если ты позволишь мне любить тебя, — он достает небольшую коробочку и открывает её. Среди черного бархата небольшое золотое колечко с большим бриллиантом, который переливается от света ламп. — Ты станешь моим мужем? Чонгук прикрывает глаза, молясь от волнения не выплюнуть еду. Он не готов к таким переменам в своей жизни. Омега тихо вздыхает и поднимает взгляд на Джисона, что смотрит с ожиданием. В его глазах мелькают сомнения, и они полностью оправданы. Чонгук смотрит так, что становится всё более, чем понятно. — Джисон, милый, я очень ценю то, что есть сейчас между нами, — говорит Чон, спрятав трясущиеся пальцы под стол. — И я боюсь, что моё согласие изменит нас. Мне страшно, что спустя какое-то время ты разочаруешься во мне. — Почему я должен разочароваться в тебе? — недоумённо хмурится альфа. — Я ведь совсем не гожусь в мужья, — быстро произносит Чонгук, стараясь держаться уверенно. — Я не умею готовить, делать всё по дому и… — Милый, — улыбается Джисон, выдыхая. — Тебе не нужно ничего этого делать. В моём доме есть для этого работники. — А как же Чимин? — неожиданно даже для себя кидает он. — Он не будет против? — У Чимина своя жизнь, у нас своя, — отвечает альфа. — Тем более что у него есть омега, с которым он посещает различные мероприятия. Сердце на мгновение замирает. — Мой родной брат Хесу рассказал мне, что видел его на вечере с невероятно красивым омегой. Внутри Чонгука война чувств. Ему страшно, что их тайна раскроется, при этом ему хотелось бы сохранить именно эти отношения с Джисоном, которые его ни к чему не обязывают, лишь красиво выглядеть и смущённо улыбаться на свиданиях. — Но он не сказал, как его зовут, — продолжает альфа, и Чонгук тут же незаметно выдыхает. — Я бы хотел познакомиться с омегой своего сына, но Чимин тоже не спешит посвящать меня в свои дела. — Я недавно видел его с кем-то, — осторожно начинает Чон, одновременно думая, хорошая ли это вообще идея, расспрашивать у Джисона про того незнакомого парня? — У него ярко-красные волосы и очень худая фигура. Примерно моего возраста. — А, это, кажется, Бомджин, — кивает альфа своим воспоминаниям. — Они учились вместе. Чимин часто приглашал его к нам домой. Кулаки под столом сжимаются. Чонгук стискивает челюсть, почувствовав, как зубы скрипнули. Он набирает в грудь побольше воздуха, чтобы успокоить разбушевавшееся чувство раздражения в груди. Зачем тогда Чимин вообще придумал этот контракт, если бы мог просто ходить со своим Бомджином на любые мероприятия? Раз они настолько близки. В чем был смысл всей этой игры с Чонгуком, этой фальши на людях, когда рядом есть тот, кто, наверное, ему действительно нравится? — Мы отвлеклись, — слышится голос Джисона, который возвращает его обратно в реальность. Чонгук делает большой глоток из бокала и с громким стуком ставит его обратно на стол, вызывая у альфы на лице недоумение. — Милый? Всё в порядке? — Да, — резко отвечает. — Прости, я должен уйти. Омега поднимается с места и забирает свою сумочку, собираясь в торопях. — Но мы не договорили. Мужчина хватает его за руку, заставив остановиться. — Что происходит? — Прости, — кидает Чон, посмотрев в растерянные глаза напротив, и уходит, оставляя Джисона совершенно одного. Наверняка это было очень странно с его стороны и ужасно неправильно, но сил терпеть просто не осталось. Злость так и норовила выплеснуться наружу. Чертов Пак Чимин со своей игрой, чёртов Джисон со своим предложением, чертово сердце, которое сжимается от обиды и злости. Он садится в первое такси и называет адрес, который сразу же всплывает в голове. Пишет в общий чат о том, что Джисон сделал ему предложение и нервно усмехается, понимая, что в очередной раз любовь к деньгам сыграла с ним недобрую шутку.

***

В квартире включен свет только в гостиной, где телевизор показывает дораму, которую Юнги начал смотреть буквально пару дней назад. Он купил любимые крабовые чипсы, сходил в душ, надел плюшевую пижаму с медведем на груди и устроился на мягком диване. Сегодняшний обед с Хосоком неимоверно повлиял на его настроение, поэтому сейчас он не чувствует беспокойства или волнения, лишь лёгкий трепет от приятных воспоминаний. Он фантомно ощущает прикосновения альфы на руке, которую тот так уверенно держал, когда провожал его до дома. Они были похожи на влюблённых подростков, такие же смущённые, милые, но радостные. Хосок до самого дома рассказывал смешные истории, а Юнги так искренне смеялся, что едва ли не завалился возле входа в комплекс. Они разошлись с полным пониманием того, что это всё только начало. Юнги слышал его биение сердца, когда обнимал его, прижимаясь к крепкой груди, ощущал нежные касания на своей спине и лёгкий поцелуй в макушку. Собственно, домой Юнги вернулся немного пьяным, но невероятно счастливым. Дверь резко хлопает, от чего омега вздрагивает, едва не выронив пачку из рук. — Чёртов Пак Чимин! — слышится голос Чонгука. Старший поднимает бровь, выглядывая из комнаты. — Я ненавижу его! Чон открывает полку, где обычно Юнги хранит алкоголь, и достаёт оттуда первую попавшуюся бутылку. Он открывает её одним движением и делает большой глоток. Это полусладкое. Не самое любимое, но плевать. — Что случилось? — спрашивает омега, как только друг появляется на пороге гостиной. — Ты понимаешь! Он просто… У него есть другой омега! Юнги откладывает чипсы в сторону и поднимается с места. — А, то есть ты злишься не на Джисона с его кольцом, а на Чимина, с которым у тебя чисто деловые отношения? — Не смей! — Чонгук хватает подушку с пола и кидает в него. — Это не… Я не… Голос дрожит. Внезапно в горле встаёт ком, и он резко отворачивается, сжимая бутылку так, будто это шея Чимина. Юнги вздыхает, поднимается и подходит к нему. — Чонгук-а, — он осторожно забирает бутылку. — Ты же понимаешь, что это ревность? — Нет! — Чон резко оборачивается, и тут Юнги видит, что его глаза блестят. — Это… Это просто бесит его наглость! Всё это время он водил меня за нос, а сам… — Сам что? — Юнги мягко подталкивает его к дивану. — Жил своей жизнью? Как и договаривались? Чонгук замирает. — …Чёрт. Он падает на диван, закрывая лицо руками. — Я ненавижу его. Ненавижу, ненавижу, ненавижу… Юнги садится рядом, наливает вино в бокал и протягивает ему. — Что именно? Его наглую ухмылку? Или самоуверенный взгляд? Или то, как он устроил весь этот спектакль с концертом, когда как сам знал, что твой любимый певец будет выступать на том вечере? Или то, что он сын альфы, с которым ты встречаешься? Чонгук хватает бокал и выпивает всё залпом. — Ты не понимаешь! Это просто…. Это… Голос снова предательски дрожит. Юнги наклоняется и обнимает его. — Ох, малыш… Ты влюбился в своего же «фейкового» альфу. Как в плохой дораме. Чонгук не отвечает. Он просто прячет лицо в шее друга, и его плечи предательски дёргаются. Телефон в кармане издаёт тихий «дзинь», но на это никто из них даже не обращает внимание. Сейчас Чонгук хочет побыть слабым, пьяным и несчастным омегой, которого успокаивает лучший друг, мягко прижимая груди и поглаживая его по голове, как маленького мальчика.