The Busan: matters of the heart

Примерно полторы бутылки вина, около часа слёз и пятнадцати минут в душе всё же уморили Чонгука, и он ушёл спать на диван в квартире Юнги. Собственно, никто даже не задумывался, что омега отправится домой, ведь его бы никто и не отпустил в таком состоянии. Омега накрывает своего младшего одеялом, поправляя спавшую вниз подушку, и направляется на кухню, чтобы прибраться. Он ни в коем случае не злится на Чонгука, не осуждает его действия, не считает его глупым или совсем незрелым, а наоборот сочувствует и поддерживает. Да, возможно, в какой-то момент Чон действительно забылся и утонул в этом порочном кругу жизни, но это совершенно не означает, что сам он порочный. Юнги уверен, что Чонгук сам прекрасно осознаёт то, в каком положении он находится, когда одновременно качает деньги с Джисона и при этом же за его спиной встречается с его сыном. Фиктивно, конечно, но всё же. Пустые бутылки летят в мусорный пакет вместе с пачкой от чипсов, которые, между прочим, съел Чонгук, пока пил. Юнги в очередной раз вздыхает, закатывая рукава своей пижамы, и включает горячую воду, чтобы помыть пару кружек и тарелок. Тишину ночного дома разбавляет шум холодильника и похрапывания из соседней комнаты. В голову забираются воспоминания о сегодняшнем дне, об альфе, с которым они завтра увидятся вновь на работе. Если честно, немного волнительно. Особенно после того, как они вместе вышли из офиса под взгляды сотрудников, которые наверняка уже обсудили их в какой-нибудь отдельной беседе. Если честно, не очень то и хотелось бы становится центром внимания, но людское любопытство не изгнать. Мелодия Самсунга выдёргивает его из мыслей, и он резко оборачивается на стол, стряхивает воду с рук и проводит мокрым пальцем по экрану. Это папа. — Алло? — Привет, милый, как дела? — родной голос как всегда звучит с нежностью. — Всё хорошо, я прибираюсь на кухне, — отвечает Юнги, зажимая телефон между ухом и плечом. — Ой, а чего как мышь пищишь? У тебя дома кто-то есть? — ухмыляется омега. — Да, пап, есть… — Правда?! — звучит уж слишком бодро. — И кто он?! Это тот молодой альфа, с которым ты работаешь? — Богом? — удивляется сам же. — Господи, пап, нет же… — Я понял! Это твой новый начальник, да? Как его там? Хосок?! — Пап, нет! — чуть громче говорит Юнги, но тут же ойкает. — Это Чонгук. Он просто напился и уснул. — А, понятно, — звучит уже не так радостно. — Чего я вообще ожидал? — Ну, па-ап. — А что пап? Вот что пап? Я когда уже внуков нянчить буду? Я ведь не молодею, да и тебе уже почти сорок! — Мне тридцать четыре, вообще-то. — Да какая разница? — Ну, шесть лет это не маленькая разница. Снова да ладом. Если честно, Юнги уже не обращает внимания на это. Каждый разговор с папой начинается с вопроса «а не нашёл ли ты себе, сынок, альфу?», продолжается обсуждением обычных их будней, и заканчивается наставлениями родителя о том, где лучше искать себе мужа, до какого возраста нужно родить и тому подобные вещи. Юнги привык. — Ладно, как у тебя с работой? Отпуск скоро намечается? — Не знаю, — отвечает младший, выключив воду, и берет полотенце в руки. — А что? — Я хочу увидеть тебя, наконец, и Чонгук-и, засранца этого мелкого, и Джина. Как они, мои хорошие? Соскучился по ним. — Пап, вообще-то я твой сын, — усмехается Юнги. — Я помню, — улыбается старший. — Я тоже по тебе скучаю. — Можешь приехать ко мне и сам узнать всё у них. Отпуск у меня неизвестно когда будет, я пока что не планировал его. — Всю жизнь работаешь, а отдыхать нормально не умеешь. Вот поэтому ты ещё не замужем! — Ну, па-ап! Их разговор длится ещё долгих полчаса, за которые они успевают обсудить соседей, родственников, работу, жизнь на пенсии. На самом деле, Юнги очень рад, что папа позвонил ему. Родной голос как никак его успокаивает, дарит ощущение тепла и уюта, будто он просто вернулся обратно в Тэгу. Юнги заглядывает в гостиную, где сладко спит Чонгук, свалив одну руку на пол. Запах алкоголя и дорогих духов всё ещё не выветрился, хотя окно открыто уже больше часа. Экран телефона, что лежит на туалетном столике, загорается синим, издавая довольно-таки громкий дзинь, и омега подходит к нему, чтобы выключить. Юнги замирает, различая знакомое имя в уведомлении. Губы сами растягиваются в улыбке. Он быстро гасит экран и направляется в свою комнату, перед этим обернувшись в дверном проёме — в полумраке видно, как Чонгук во сне прижимает к груди его декоративную подушку. — Удачи, — произносит Юнги быстрее, чем гаснет свет в комнате.

***

Утро после двух бутылок вина для Чонгука началось не с пробуждения, а с болезненного возвращения к сознанию. Его веки слиплись, будто их склеили сладким коктейлем, а в голове стучали сразу три разных ритма — будто маленький оркестр устроился у него в черепной коробке. Его стон больше похож на звук умирающего тюленя, чем на человеческую речь. Пальцы, похожие на ватные палочки, беспомощно тонут в подушках. Чонгук еле поднимается на диване и потирает пульсирующие виски, зажмурив глаза. В горле пересохло, в теле слабость, ещё и подташнивает ко всему прочему. — Чёрт возьми, — скулит он, уже сто раз пожалев о вчерашнем. Он даже в зеркало не хочет смотреться сейчас. Мало того, что напился, так ещё и слёзы крокодильи лил. Явно там ему никто не скажет, что на свете он всех прекрасней и белей. — Живой? — Голос Юнги звучит как удар гонга. — Или мне уже заказывать катафалк? Чонгук приоткрывает один глаз, тут же пожалев об этом. Солнечный луч, проникающий сквозь шторы, ударяет прямо в зрачок. — Убей меня… — хрипит он, прикрывая лицо руками. — Пожалуйста. Быстро и безболезненно. Юнги лишь усмехается и сует ему в руки стакан с мутной жидкостью, где на дне медленно растворяется спасительная таблетка. — Пей. Это твой единственный шанс дожить до обеда. Чонгук делает два жалких глотка, поморщившись от странного привкуса. Его телефон лежит на журнальном столике, экран усеян трещинами (когда он успел его уронить?!). — Который час? — Около двенадцати. — А ты чего не на работе? — Предпочел остаться с тобой, — Юнги пожимает плечами, присев рядом. — Кто-то же должен следить, чтобы ты не устроил потоп в ванной снова. Чонгук краснеет, вспомнив вчерашний «концерт» в душе. — Ох, Боже мой… Это был не я. — А кто? Я? — Юнги звучит не строго, скорее больше с доброй насмешкой. — Ты мало того, что чуть соседей не утопил, так ещё и теперь весь дом знает, какой Чимин мудак. — О, нет, — Чонгук стыдливо прикрывает глаза рукой под смех своего друга. — Да ладно тебе, — он подсаживается ближе, забрав допитый стакан из его рук. — Лучше пошли на кухню, я приготовил хэджангук. — Ты самый лучший, — натягивает улыбку Чон. Юнги первый уходит на кухню, где наливает в глубокую тарелку побольше супа, и едва ли не роняет её на пол, услышав взвизг Чонгука, который буквально влетает на кухню. Его глаза большие и руки трясутся, он выставляет свой телефон перед носом друга, где висит сообщение от альфы. Пак-бесячий-Чимин: «Встретимся в 18:30 возле твоего дома. Надеюсь, ты будешь в форме)» Юнги возвращает свой взгляд обратно на друга, который похож сейчас на один сплошной комок нервов. — Х-хён, — скулит Чонгук. — Мы поставим тебя на ноги, не переживай, — уверяет его Мин, заставляя сесть за стол. — Но сначала еда! Чонгук беспомощно опускается на стул, уткнувшись лбом в холодную столешницу. Его жизнь явно вышла из-под контроля. Но запах хэджангука обещает, что хотя бы сегодняшний день будет не таким ужасным, как утро.

***

Утро начинается с медленных сборов на приём к врачу, который ожидает своего маленького пациента только через два часа. Джин уже заправил постель, сходил в душ, приготовил чай для себя, и теперь сидит на кухне в телефоне, читая сообщения в рабочем чате. За окном солнце только поднимается, поэтому освещением служит обычная лампа, подвешенная над столом. Он отправил Майку предупреждение, что сегодня задержится. Тэхён: «Как дела? Санхёку уже лучше?» Сокджин: «Да, сегодня едем к врачу. Буду позже» Розовая кружка с остатками чая приятно холодит пальцы. Джин закидывает ногу на стул, уткнувшись в телефон, и не сразу замечает мужчину в дверном проёме. — Доброе утро, — произносит низкий голос. Сокджин вздрагивает. Перед ним Намджун — помятый, в застиранной футболке, которая была найдена в шкафу хозяина. Под глазами у альфы синяки, но взгляд ясный, слишком бодрый для человека, который, судя по всему, почти не спал. — Доброе, — кивает Джин, откладывая телефон в сторону. — Как спалось? — В этом доме я всегда сплю хорошо, — говорит альфа, присаживаясь рядом с ним на стул. — Правда, сегодня ночь была… Не спокойной. — И почему же? Голос Джина не очень громкий, чтобы не разбудить детей, которые всё ещё спят в своей комнате. Намджун молча изучает его лицо, будто ища что-то — может, следы былой нежности, может, хоть каплю прощения. — Потому что тут я засыпал, только обняв тебя, — отвечает мужчина после длительной паузы. Сокджин ничего не отвечает. Он лишь незаметно вздыхает и выпивает уже остывший чай одним глотком. — Кофе будешь? — резко меняет тему. Он уже поднимается из-за стола, но альфа ловит его запястье. — Зачем ты так делаешь? — голос Намджуна звучит почти надтреснуто. — Ты не говоришь «нет», но и не подпускаешь меня ближе. Что мне делать, Джин? Сокджин горько усмехается. — Ты сейчас просишь у меня шанс, при этом ничего толком не сделав? — говорит Джин и выдёргивает свою руку из чужой хватки. — Ты предал меня. Ты предал всю нашу семью. И теперь хочешь, чтобы я так легко принял тебя обратно? Я ждал тебя слишком долго, поэтому будь добр проявить терпение. Если же тебя что-то не устраивает, выход ты знаешь, где. Его голос дрожит, но он не позволит себе кричать. Не здесь. Не когда дети спят за стеной. Сокджин поднимается с места и подходит к столу, собираясь налить альфе кофе. Его руки слегка потряхивает, но он старается держаться из-за всех сил, чтобы не сорваться. Прошло пять лет, но он всё ещё держит в себе эту обиду и злость, которая редко, но всё же проявляется, задевает его. Словно холодное лезвие сквозь горячую плоть пронзает порой до глубины души. Конечно, благодаря терапии и психологам, он смог научиться управлять этими чувствами, но сейчас, именно в эту секунду становится ужасно душно от прежде родного запаха. Сокджин чувствует, как грубоватые руки ложатся на его талию, обвивают её, а губы альфы касаются его мочки уха. — Прости, — шепчет Намджун, носом зарываясь во влажные волосы. — Прости, родной. Сокджин не дышит. Его тело помнит всё: сильные руки, тёплые губы, запах тела и успокаивающий голос. Тело реагирует, но разум не позволяет. Намджун скользит рукой чуть ниже, забирается под шелковую пижаму, продвигаясь выше к груди. Он прекрасно знает, что именно она эрогенная зона для омеги. Сокджин прикрывает глаза, его дыхание становится более частым, но он всё ещё стоит на месте, словно прикованный к полу. Альфа к шее спускается поцелуями, чуть прикусывая кожу и оставляя тонкий след на этом месте. Оповещение на телефоне становится сиреной в голове. — Намджун, — Джин хватает его за руку, что теплится на его груди, и открывает глаза. — Прекрати. Дети дома. Но альфа не останавливается. Он ведёт поцелуями к плечу, свободной рукой спуская ткань пижамы ниже, обжигая горячим дыханием кожу. Джин дёргается, но Намджун разворачивает омегу, поймав его лицо в ладони, и целует — грубо, отчаянно, словно пытаясь стереть эти пять лет между ними. Джин бьёт по твёрдой груди, но его руки перехватывают, сжимая запястья. Ему невероятно тяжело справляться, внутри всё переворачивается от страха и боли, но он ничего не может поделать. Стоит только обмякнуть в чужих руках, как хватка становится меньше. Намджун прерывает поцелуй и смотрит на результат своих стараний — пухлые раскрасневшиеся губы и тоненькая линия зубов на шее. — Я верну тебя, Джин-и, — низким голосом говорит Намджун, слыша учащённое сердцебиение омеги. — Я сделаю всё. Он оставляет на его губах ещё один короткий поцелуй и выпускает из своей хватки, собираясь пойти переодеться и разбудить детей. Всё же им ещё по пробкам добираться до больницы. Сокджин поджимает горящие губы и глубоко вдыхает воздух в лёгкие, прикрывая глаза на несколько секунд, чтобы успокоить разбушевавшиеся нервы. Он дрожащими руками поправляет свою пижаму и мысленно даёт себе пощёчины.

***

Очередной рабочий день в кофейне для бариста начинается с потока клиентов, которые куда-то спешат. Руки двигаются легко, почти танцуя между машиной и чашкой. Пальцы ловко ловят портафильтр, насыпают свежемолотый кофе — густой, терпкий аромат тут же разливается в воздухе, смешиваясь со сладковатым запахом нагретого молока. Тэхён утрамбовывает кофе темпером привычным движением, которое повторяет изо дня в день. Тёмно-золотистый эспрессо течёт густой струйкой, как жидкий шоколад, а он тем временем подносит металлический кувшин к пароварке. Шипение молока, лёгкий звон термометра — Тэхён ловит момент, когда текстура станет идеальной: шелковистой, воздушной, но не перегретой. Плавным движением молоко вливается в эспрессо, сворачиваясь в бархатные волны. Альфа слегка наклоняет чашку, и в одно мгновение на поверхности возникает сердце — чёткое, будто нарисованное кистью. Он с улыбкой ставит чашку перед клиентом. — Для Вас, с любовью, — шутит Тэхён, подмигивая постоянному гостю, который тянется за сахаром. За стойкой привычный гул: кто-то листает книгу, кто-то торопливо дописывает сообщение, а пара у окна спорит о чём-то, смеясь между глотками латте. — Как там малыш? Уже пошёл? — спрашивает он у омеги в очках, пока протирает рабочую поверхность. — Да! Два дня назад впервые встал сам! — тот оживляется, пока Тэхён готовит карамельный раф с двойной порцией сиропа для него. И так для Тэхёна начинается почти каждое утро — любимое рабочее место, запах кофе, благодарность клиентов, их улыбки и разговоры. Но самое главное для него в последнее время — это омега, чей взгляд и чья улыбка с утра заряжает его на долгий день. И хотя сегодня Сокджин опаздывает, Тэхён всё равно представляет момент, когда, наконец, увидит его и пожелает хорошего дня. Каждый раз, когда они встречаются взглядами, у альфы в груди будто цветы распускаются. Ему очень хочется видеть омегу каждый день, каждую минуту, но, к сожалению, пока что это невозможно. Они даже ещё не обсуждали эти отношения, которых официально нет, но Тэхён очень верит в то, что эта близость, эти поцелуи не просто так. — Мечтаешь? — голос Майка отвлекает его от мыслей, и он поворачивается к омеге. — Привет, — легко улыбается альфа, протирая стакан. — Привет, — Майк легко запрыгивает на высокий стул и складывает руки на столе. — Ты не знаешь, господин Ким скоро будет? — Не знаю, — пожимает плечами. — А почему ты у меня спрашиваешь? Ты ведь администратор. — Просто вы в последнее время сблизились, — говорит омега, посмотрев на руки Тэхёна, которые легко справляются с очередным заказом. — Вот я и подумал, может, ты знаешь. — С чего ты взял, что мы сблизились? — хмыкает Ким, стараясь не выдавать себя. К стойке подходит клиент и забирает свой заказ, поблагодарив бариста, и уходит к своему столику. Майк оглядывается по сторонам. — Ну как же, — его голос становится чуть тише. — Уходите самые последние, каждое утро ему его любимый чай приносишь, разговариваете о чём-то постоянно. — И ты из этого сделал вывод, что между нами что-то есть? Обычная вежливость и хорошие отношения с начальством. — Хм… Тогда, почему же ты не пришёл ко мне на день рождения? — Я же говорил, что уезжал в тот день, — он всё ещё старается говорить легко, пытаясь поверить в свои же слова, но с каждым заданным вопросом становится сложнее. — А не потому, что ходил на концерт Гарри Стайлза с нашим начальником? — щурится Майк, наклонив головы чуть в бок. Тэхён замирает с чашкой в руках. Чёрт возьми… Кажется, у него проблемы. Он вздыхает и кидает взгляд на омегу, который всё ещё сидит с ожидающим видом, но на его лице нет ни следа от улыбки. — Что ты хочешь от меня? — в итоге спрашивает Ким. — Мне ничего от тебя не нужно, — мотает головой Майк. — Просто я хочу напомнить, что у господина Кима двое детей и муж. — Бывший. — Да, бывший, но надолго ли? Всё-таки они столько лет вместе прожили и до сих пор поддерживают связь. Не думаешь, что с тобой просто поиграются и выбросят? Тэхён замолкает. На самом деле, он не думал об этом ни разу. Сокджин никогда не рассказывал ему о своём бывшем муже, да и Тэхён сам никогда не спрашивал. В груди поселяется странное чувство, будто ему только что плеснули ледяной водой в лицо. Он не хочет никуда спешить, ведь прекрасно понимает, что Сокджин пережил нечто ужасное, поэтому, хоть и бывает настойчив, никогда не нарушает его личных границ и не влезает в его семью. — Знаешь, я просто предупредил тебя, — вдруг говорит Майк, заставляя альфу посмотреть на себя. — По большей степени мне всё равно, просто не хотелось бы потом из-за ваших разногласий страдать. А страдать будет весь коллектив. — С чего ты это взял вообще? — С того, что Намджун — муж нашего господина Кима — до ужасного настойчивый альфа, а ещё очень любит его и детей. Поэтому я сомневаюсь, что он уступит тебе место. — Разве не господин Ким решает, с кем ему быть? — Господин Ким, — кивает Майк. — Но с чего ты взял, что польза будет в твою сторону? Всё же его дети вряд ли захотят себе незнакомого альфу в отцы, — хмыкает он. Колокольчик на двери прерывает их разговор, так как в помещение заходит объект их обсуждения. Сокджин здоровается с клиентами и с персоналом и проходит в кабинет, кивнув также Тэхёну и Майку. Теперь Ким чувствует какое-то сомнение из-за слов коллеги, но решает не делать поспешных выводов и не торопиться, как и планировал это с самого начала. — Мне нужно работать, — говорит Тэхён, возвращаясь к заказам. — Тебе советую то же самое. Майк ничего не отвечает, а молча спрыгивает со стула и идёт в кабинет, оставляя альфу со своими мыслями, которые теперь, кажется, его не отпустят ещё долго…

***

Только тяжёлое дыхание и редкие капли пота, падающие на смятые простыни, нарушают звенящую тишину комнаты. Чимин лежит на спине, прикрыв глаза ладонью. Его грудь вздымается неровно, а внизу живота ещё пульсирует приятное тепло — отголоски только что пережитого оргазма. Рядом Бомджин потягивается, лениво проводя пальцами по собственному запястью. — Ну и зверь… — шепчет омега, бросая взгляд на красные полосы на своих бёдрах. — Ты меня сегодня чуть не разорвал. Что, с утра зарядился адреналином? Чимин не отвечает. Он проводит рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя не только пот, но и навязчивые мысли. — Эй, — Бомджин дотрагивается до его плеча. — Ты вообще здесь? Альфа резко выдыхает и садится, ухватившись за край кровати. Его пальцы впиваются в матрас так сильно, что суставы белеют. — Мой отец сделал предложение Чонгуку. Тишина. Бомджин замирает, затем медленно приподнимается на локте. — Тому самому Чонгуку? С которым вы… — Да, — Чимин резко засмеялся, но в этом смехе нет ни капли веселья. — Тому самому. Омега присвистывает. — Ну и поворот. А я-то думал, ты просто перевозбудился из-за работы. Чимин бросает на него взгляд, полный такого немого отчаяния, что Бомджин тут же перестает шутить. — Подожди. Ты… Ты же не всерьёз? Альфа снова смеётся, на этот раз горько. — В том-то и дело, что не знаю. Он встает, голый, и проходится по комнате, нервно проводя рукой по волосам. — Всё это началось как игра. Я хотел доказать отцу, что Чонгук с ним только из-за денег. — И? — И оказался прав, — Чимин останавливается у окна, сжимая кулаки. — Он даже не скрывает этого. Но отец… Отец смотрит на него, как на что-то священное. — Охренеть. Ты влюбился в омегу, который крутит роман с твоим отцом. — Я не влюбился! — Ага, конечно, — Бомджин валится на спину, закинув руки за голову. — Просто случайно примчался ко мне в три часа ночи, затолкал в стену и трахнул так, будто пытался кого-то забыть. Обычное дело. Чимин стискивает зубы. — Ты не понимаешь. — Тогда объясни. Альфа замолкает. В голове всплывают воспоминания того вечера в отеле. Эти глаза, улыбка… — Когда мы были в Лотосе, он с таким заворожённым лицом смотрел на всё вокруг, будто вообще впервые видел подобные места, хотя и опыт с богатыми альфами у него не маленький, — размышляет Чимин. — И когда на сцену вышел Гарри Стайлз, у него так загорелись глаза, что… Чёрт, я вообще не понял, как залип. Я впервые видел, как кто-то радуется чему-то подобному. Для нас с тобой посещать концерты известных артистов всегда было обычным делом, а Чонгук выглядел так, будто видел чудо. Это было неожиданно для меня, его реакция была просто… Я так сильно захотел прикоснуться к нему. Мне стало интересно, почему он вообще связывается с такими альфами, ведь в его глазах столько искренности, что я бы ни за что не подумал, что он гонится за деньгами. Я не знаю, хён, как мне быть. Я чувствую себя очень странно из-за этого всего. Мой отец открыто заявляет о своих чувствах и намерениях к Чонгуку, а я… А я так жестоко поступаю с ними обоими. — А с собой ты разве не жесток? — хмыкает тот. — Ты ведь тоже подвергаешься риску. Если ты говоришь, что твой отец влюблён в Чонгука, но сам Чонгук не испытывает к нему ничего, кроме потребности в деньгах, то в чём тогда смысл сомневаться? Если ты можешь дать ему всё и даже больше. — Мой отец никогда мне не простит этого, — усмехается Чимин. — Хесу тоже так считает. — Твой дядя знает? — Да, — кивает он. — Он знал о договоре с самого начала, и о Чонгуке тоже. Он считает, что отец теряет себя в отношениях с ним, будто влюблённый школьник, а значит и их бизнес может встать под угрозу. — Хесу как всегда, — улыбается Бомджин, вспоминая этого прекрасного альфу. — Заботится лишь о деньгах. — Как теперь быть со всем этим? — вздыхает Чимин. — А если это просто азарт? А если… Получается, я потеряю и его, и отца. — Получается так, — кивает омега. — А если нет? Что тогда? Будешь со страдальческой миной смотреть на своего Чонгука, который станет тебе отчимом? Чимин кидает взгляд на друга, приподняв бровь. — Ну я фигурально. Вдруг он согласится? — Сомневаюсь. — Ну, тогда вперёд! Пригласи его на пару встреч вне всех этих мероприятий, может, твой розовый туман развеется, и ты поймёшь, что поспешил с выводами. А, может, и нет. — Чёрт, — хватается за голову Чимин и глупо улыбается. — Я не могу подобрать слов. — Даааа, — тянет Бомджин, разваливаясь на кровати с театральным вздохом. — Наконец-то! Я уже начал думать, что мне придётся доживать свои дни трезвенником, так и не дождавшись твоей женитьбы. Чимин швыряет в него футболкой. — Тебе лишь бы повод найти, чтобы бухнуть, алкоголик несчастный. — Эй, не проецируй! — Бомджин ловит футболку и прижимает к груди, делая обиженное лицо. — Если бы не твоя жалкая аллергия, мы бы уже давно пропили твоё приданое. А так хоть на свадьбе оторвусь! — На моей свадьбе тебя даже близко к алкоголю не подпустят, — фыркает Чимин, скрестив руки на груди. — Ой, да ладно тебе! — Бомджин перекатывается на живот и ухмыляется. — Ты же знаешь, я без бухла как ангел. Ну, почти. Ладно, как минимум как очень милый и послушный… — Демон, — перебивает Чимин. — Ты забыл, как на моём дне рождения ты… — Э-э-э, стоп! — Бомджин резко поднимает руку. — Мы договорились никогда не вспоминать про эту обезьяну! Никогда! Чимин смеётся. — Зато теперь ты сам признал, что это был ты. — Чёрт, — Бомджин утыкается лицом в подушку. — Ладно, давай лучше вернёмся к обсуждению твоей трагической влюблённости. Это менее позорно.

***

— Хён, ты вообще понимаешь, на что я соглашаюсь? — голос Чонгука звучит так, будто он вот-вот сбежит. Он нервно перебирает вещи в шкафу, швыряя очередную футболку на растущую гору отвергнутой одежды. — Я иду с альфой, которого знаю всего месяц, Бог знает куда! Юнги, прислонившись к стене, наблюдает за этим спектаклем уже сорок минут. Его пальцы барабанят по скрещенным на груди рукам. — Ты с этим «неизвестным альфой» встречаешься, пусть и по контракту. Это уже больше, чем у меня было за последний год. — По контракту — не значит по-настоящему! — Чонгук яростно тянет за собой свитер, который зацепился за вешалку. — О боже, даже моя одежда против этой встречи! — Может, тогда пойдешь голым? — Юнги не может удержаться от смешка, тут же получая летящую в него футболку. — Эй! Я серьезно! Экономия времени, гарантированный эффект… — Следующая шутка — и я кину в тебя вешалкой! — шипит Чонгук, но уголки его губ предательски подрагивают. Юнги с театральным вздохом подходит к шкафу и одним движением вытаскивает строгий белый костюм. — Ну-ка, этот на тебе сидел как влитой в прошлый раз. Чонгук скептически щурится. — Выглядеть как официант премиум-ресторана для тайного свидания? Гениально. — Лучше, чем твой вариант серый мешок с дырками для рук, — парирует Юнги, размахивая худи, которое Чонгук носит уже третий год. — Не мог конкретно сказать, куда мы пойдем? — возмущается Чон, откидывая очередную вещь. — Бесячий альфа. — Ага, настолько бесячий, что ты тщательно готовишься ко встречи с ним, — усмехается Мин. Их спор прерывает звонок. Знакомое имя на экране заставляет Чонгука замереть с открытым ртом. — Ну? — подталкивает Юнги, с трудом скрывая ухмылку. — Или мне сказать, что ты внезапно умер от стиля? Чонгук делает глубокий вдох и принимает вызов. — Алло? — Привет, детка, — голос Чимина как всегда бодрый и игривый. — Я надеюсь, ты видел моё сообщение? — Видел, — хмыкает Чон. — Что за сюрпризы, Пак? — Всего лишь место, где есть дух соперничества, — отвечает альфа, и Чонгук машинально поправляет волосы, будто альфа может его видеть. — Если что, я буду через десять минут. Ты готов? — Да, почти. — И кстати… Надень что-то, что можно легко снять. — Что?! Пак тут же смеётся. Он явно наслаждается реакцией. — Просто там, где мы будем, нужно будет переодеться. — Идиот. Чонгук тут же отключается и мотает головой. — Ну что? — спрашивает Мин, который всё это время стоял молча и наблюдал со стороны. — Надеваешь это? Чон вздыхает. — Доставай мой свитшот и шаровары. Юнги не сдерживает смешок, глядя в лицо друга, но всё же выполняет его просьбу.

***

— Ты сейчас серьёзно?! Спарринг? — удивляется Чонгук, когда они подъезжают к знакомому корпусу. — Ты уже здесь тренировался? — спрашивает Чимин, глуша мотор. — Да, мы здесь часто были на соревнованиях, — кивает он, посмотрев на большое здание. В его школьные годы это была самая крутая школа по тхэквондо. Чхонмункван. Это место находится недалеко от порта Пусана, в старом районе. Здание стоит на небольшом возвышении так, что из окон открывается вид на море и рыбацкие лодки. Рядом находятся традиционные рынки с запахами жареных кальмаров и соевой пасты, а шум волн смешивается с криками чаек. — Странно, что я тебя не замечал, — хмыкает Чимин, смотря на профиль омеги. Тот поворачивается к нему со слегка удивлённым взглядом. — Я здесь учился, когда был в начальной школе. — Откуда ты узнал, что я занимался тхэквондо? — Для меня ведь нет ничего невозможного, — улыбается альфа, чуть наклонив голову, тем самым заставляя Чонгука смутиться. Омега отворачивается и вылезает из машины, пока Пак хрипло смеётся, но всё же следует за ним. Сейчас здание выглядит как смесь старого и нового: фасад — перестроенный ханок с тёмным деревом и черепичной крышей, но с современными стеклянными дверями и вывеской с красными иероглифами; вход украшен каменными статуями хапкидо и табличкой «Здесь учат не только драться, но и жить»; на втором этаже видна открытая терраса, где ученики медитируют под звон храмового колокола где-то в дали. В главном зале — Доджан, что застелено татами, высокие потолки, на стенах находятся старые фото основателя школы — легендарного мастера Ким Дэ Хо, рядом с ним висят разбитые в боях доски и потёртые черные пояса. В углу — алтарь с портретом Чхве Ён Сулем — основателем хапкидо и курильницей. Насколько Чонгук помнит, тут также есть и подвал, где проходят «особые» тренировки без зрителей. Говорят, там стоит клетка для спаррингов без правил, а на стене весит меч с гравировкой «Только для крайней необходимости». Они проходят чуть дальше, и Чонгук не сразу замечает, что в руках у Чимина уже две формы, одну из которых он протягивает ему. — Твой добок. Чон забирает свою одежду и заходит в раздевалку для омег, которая находится рядом с альфьей. На переодевание уходит всего пять минут — классика, когда опаздываешь на тренировки в школьные годы, чтобы потом не дали наказание. Ткань белая, куртка запахивается на груди (как кимоно) и фиксируется поясом, штаны свободные, чтобы не мешать высоким ударам ногами. V-образный вырез и лёгкая ткань — вот, что отличает от других единоборств. Чонгук сразу вспоминает слова тренера: «Если твой добок не мокрый после тренировки, значит, ты не тренировался, а зашёл на минуточку». — Ты уверен, что хочешь это сделать? — спрашивает Чонгук, поправляя пояс и бросая оценивающий взгляд на Чимина. Додзё пустует, если не считать пары студентов, лениво отрабатывающих удары в дальнем углу. Чимин договорился о приватной тренировке, но «приватной» настолько, чтобы сохранить видимость приличий. — Я не собираюсь тебе поддаваться. Чимин лишь усмехается, раскачиваясь на носках. — Детка, ты думаешь, мне нужно твоё снисхождение? Они начинают с разминки — чёткие, отточенные движения, синхронные, будто они годами тренировались вместе. Но уже через пять минут альфа ускоряется, проверяя границы. Удар в сторону бёдер. Чонгук блокирует. Подсечка. Чонгук отпрыгивает. — Неужели это всё, на что ты способен? — Чимин дразнит, делая ложный выпад. Омега не отвечает. Он просто меняет тактику. Его удар резкий, как кнут, заставляет Чимина отступить. Второй — выше, к голове — едва не сбивает его с ног. — Вот ты какой, — Чимин скалит зубы, а в глазах загорается азарт. Он контратакует, загоняя Чонгука к краю татами. Тот парирует, но Чимин чувствует его — его учащённое дыхание, напряжённые мышцы. — Нас учили не тянуть время, — бросает Пак и в следующую секунду опрокидывает Чонгука на спину, ловя его запястья в железную хватку. Они оба тяжело дышат. Чимин нависает над омегой, в его уголках губ играет улыбка. Чонгук задирает подбородок, не сдаваясь даже сейчас. Его волосы растрёпаны, на лбу выступают капли пота, а глаза… Глаза горят. Чимин на секунду теряет ход мыслей. И этого достаточно. Чонгук резко поднимает ноги, обхватывая ими талию альфы, и переворачивает его с такой силой, что тот не успевает среагировать. Теперь омега сверху, прижимает запястья Чимина к татами, а его колено аккуратно, но неумолимо давит на бедро альфы, не давая тому вырваться. — А нас учили всегда быть начеку, — шепчет он, наклоняясь так близко, что их дыхания смешиваются. Чимин замирает. — Ты отвлёкся. И альфа… Он просто смеётся. — Чёрт возьми. Грудь Чонгука вздымается, капли пота стекают по виску. Чимин видит всё — тень веснушек на носу, тёмные ресницы, прикрывающие эти чёртовы глаза. — Это нечестно, — наконец говорит Пак, но голос звучит хрипло. — Что именно? — Ты использовал не те приёмы. Чонгук медленно поднимает бровь. — О, прости. Я забыл, что наш контракт запрещает мне быть неотразимым. Он отпускает Чимина и встаёт, протягивая ему руку, чтобы помочь подняться. И альфа хватает её, но не для того, чтобы подняться. Он дёргает омегу, и тот теряет равновесие, падая прямо на него. — А вот это уже нарушение правил, — говорит Чонгук, но не пытается отстраниться. — Каких именно? — Чимин ухмыляется. — В контракте ничего не сказано про спарринги. Где-то вдалеке кто-то из студентов кашляет. Чонгук вздыхает, но в уголках его губ дрожит улыбка. — Ты невыносим. — Зато ты проиграл. — Нет, просто сменил тактику. И прежде, чем альфа успевает ответить, Чон уже поднимается, оставляя Чимина лежать на татами с одной единственной мыслью: «Черт. Я обречён».

***

Тишину кабинета нарушает лишь лёгкий скрип кресла, когда Сокджин откидывается назад, массируя шею. Пальцы натыкаются на неровность кожи — след укуса, всё ещё заметный. Он замирает, будто прикосновение обожгло. Утро всплывает перед глазами: грубые руки, горячее дыхание на шее, предательское дрожание собственного тела… — Не сейчас, — мысленно выдыхает он, резко встряхнув головой. Три стука в дверь возвращают к реальности. — Войдите. Дверь приоткрывается, и в проёме показывается знакомая улыбка. Тэхён заходит, осторожно прикрыв дверь за собой. От него пахнет свежесваренным эспрессо и чем-то древесным. — Закончили? — альфа приближается, его глаза сразу же находят след на шее Сокджина. Брови непроизвольно сдвигаются. Джин машинально прикрывает укус ладонью, но не отводит взгляда. — Это не то, о чём ты подумал. — А что я подумал? — Тэхён склоняет голову, изучая его лицо. В его голосе нет осуждения, только лёгкая хрипотца. — Что он… что мы… — Сокджин запинается, внезапно осознав абсурдность ситуации. Почему он оправдывается? Тёплая ладонь накрывает его пальцы, осторожно отводя их в сторону. Тэхён рассматривает след, его губы сжимаются в тонкую полоску. — Больно? — Нет, — ответ звучит слишком быстро. Молчание повисает между ними, густое и некомфортное. Тэхён первым нарушает его, сделав шаг назад. — Как Санхёк? Сокджин чувствует, как напряжённые мышцы спины немного расслабляются. — Завтра возвращается в школу. — В каком они классе? — Переходят в среднюю школу, — отвечает Джин, кинув на альфу подозрительный взгляд. — Почему спрашиваешь? Тэхён отвечает не сразу. Он немного мнётся, покусывая нижнюю губу, и размышляет. — Я просто понял, что хочу знать о тебе больше. Сокджин усмехается. — Хочешь узнать о моих детях? — Да, потому что они самая главная часть твоей жизни, — Тэхён вдруг улыбается, и в его глазах вспыхивают тёплые искорки. — Это очень… Странно. Я не думал, что тебе это будет интересно. — Всё, что касается тебя, мне интересно, — шепотом отвечает Тэхён и пальцами касается его виска, заправляя непослушную прядь за ухо. — Ну так что? Расскажешь? — Если тебе действительно это нужно… — Нужно. Как и ты. — Тэхён, я… Его слова растворяются в нежном прикосновении. Тэхён наклоняется, и их губы встречаются осторожно, почти несмело. Это не похоже на поцелуи Намджуна, грубые и требовательные. Это… как первый глоток воды после долгой жажды. Сокджин замирает, будто боится, что любое движение спугнёт этот момент. Его веки дрожат, но не закрываются — словно он хочет запомнить каждую деталь: как тени ресниц Тэхёна ложатся на скулы, как его дыхание, сладкое от карамельного сиропа, смешивается с его собственным. Альфа не торопится. Его ладонь скользит вдоль челюсти Джина, пальцы тонут в волосах у затылка, слегка потянув — не для контроля, а как вопрос. Можно? И Сокджин отвечает робким движением вперёд, приоткрыв рот. Тэхён вздыхает в этот поцелуй, его язык касается губ омеги сначала просто как намёк, затем настойчивее, но всё ещё нежно. Он словно говорил без слов: Я здесь. Только здесь. Джин чувствует, как по его спине бегут мурашки. Его пальцы вцепляются в рукав рубашки Тэхёна, смяв ткань. Когда Тэхён наконец отстраняется, их дыхание сплетается в коротком облачке между ними. Он не отходит далеко, его лоб касается лба Сокджина, нос лёгко проводит по линии переносицы. — Вот видишь, — шепчет он, и его голос звучит глубже обычного, — можно и без укусов. Сокджин смеётся — тихо, смущённо, чувствуя, как его щёки горят. Его рука непроизвольно тянется к шее, к тому месту, где след Намджуна всё ещё жжётся, но Тэхён перехватывает его пальцы, прижимает ладонь к своей груди. Под кожей стучит сердце — так же часто, как его собственное.