The Busan: matters of the heart

Неделя пролетела незаметно, оставив за собой лишь стопки подписанных документов и ноющую боль в висках. Юнги потягивается, слыша, как хрустят позвонки после восьми часов в одной позе. Завтра — долгожданные выходные. Целых три дня без монитора, дедлайнов и… Стук в дверь нарушает его мысли. — Можно? В проеме стоит Хосок, его обычно безупречный пиджак сейчас расстегнут, а под глазами темные тени. Но улыбка на его губах все такая же теплая. От него пахнет свежесмолотым кофе с нотками жженого сахара — фирменным ароматом кофейни на первом этаже их офиса, смешанным с едва уловимым теплым запахом кожи, будто он только что снял любимый кожаный браслет. Юнги кивает, машинально поправив растрепавшиеся волосы. Альфа садится рядом, их колени почти соприкасаются, а этот сладковато-горький шлейф становится отчетливее. — Я хотел предложить… подвезти тебя, — Хосок говорит осторожно, будто подбирает слова. Его пальцы нервно постукивают по колену. Юнги устало улыбается. — Это было бы спасением. Я даже такси вызвать сил не нахожу. Они молча спускаются на лифте. В машине пахнет свежим кожаным салоном и едва уловимыми нотками одеколона Хосока. — Кстати, — альфа заводит двигатель и нажимает на педаль газа, — на следующей неделе конференция в Сеуле. Отец хочет, чтобы ты поехал как ведущий дизайнер. Юнги замирает, ощущая, как учащается пульс. — Один? — Сначала ты, — Хосок аккуратно берет его руку, как делал всего несколько раз до этого. — А я подъеду позже. Деловые вопросы. Его большой палец осторожно проводит по костяшкам Юнги — легкое, едва заметное движение, от которого по спине омеги бегут мурашки. — Я… я никогда не представлял, что мне доверят такое, — Юнги сглатывает, осознавая, как это прозвучало. Хосок мягко сжимает его пальцы. — Я верю в тебя. Просто… возьми что-нибудь для официального ужина. И ещё… — Хосок прикусывает губу, сосредоточенно следя за дорогой. — Там будет… один момент. — Что за момент? — Юнги чувствует, как напрягается. — Отец пригласил нескольких потенциальных инвесторов. Они… — он нервно стучит пальцами по рулю. — Могут быть немного старомодны в вопросах… — Омег в бизнесе? — Юнги завершает фразу, сжимая колени. Хосок поворачивает на нужную улицу. Его рука чуть сильнее сжимает чужую. — Я не позволю никому тебя унижать. Если почувствуешь дискомфорт — один знак, и мы уйдем. Обещаю. Его пальцы теплые и слегка дрожат. Юнги вдруг осознаёт, что ещё ни разу не видел Хосока неуверенным. — Я… я справлюсь, — он неожиданно для себя переворачивает ладонь, смыкая пальцы с пальцами Хосока. — Спасибо за заботу. Он не отпускает руку Юнги всю дорогу. Только когда машина останавливается у дома омеги, их пальцы, наконец, разъединяются. — Доброй ночи, — шепчет Хосок, его взгляд задерживается на губах Юнги дольше, чем нужно для обычного прощания. — Доброй, — также тихо отвечает омега, почувствовав участившийся пульс. Когда машина скрывается за поворотом, в телефоне Юнги загорается уведомление: «Забронировали номер с видом на реку. P.S. В холле отеля есть отличная кофейня — оценим?»

***

Хансоль лежит на диване, скучно чертя каракули в тетради. Его нога в такт несуществующей мелодии постукивает по подлокотнику. Танцы отменили, Санхёк на тренировке — дом превратился в царство тоски. — Ну, хоть бы метеорит упал… — ворчит он, швырнув ручку на стол. На кухне он с видом знатока осматривает холодильник, когда дверь со скрипом открывается. — О, а ты чего дома? — раздаётся голос омеги. Сокджин скидывает туфли, держа в руках пакет с продуктами. — Ты же должен быть на танцах. — Учитель ушел на срочное собрание, — Хансоль театрально взмахивает вилкой. — Совсем забыл о своих обязанностях. А ты чего так рано? Всю команду распустил? Сокджин притворно вздыхает, наливая себе стакан воды. — Завтра корпоратив, пусть отдохнут. Иначе потом мне придётся выслушивать жалобы о переработках. Глаза Хансоля вдруг загораются хищным блеском. — Пап… — он тянет слово, как сладкую тянучку. — Давай в ТЦ! Там новые краски в «Арт-кон», и… — И мороженое размером с твою голову, — заканчивает за него Джин, щелкая пальцами. — Пять минут на сборы. Омега радостно вскакивает и бежит в свою комнату переодеваться. Сокджин вздрагивает от рингтона и достаёт телефон из кармана. На экране высвечивается имя Тэхена. — Алло? — Вы уже уехали? — Да, а что случилось? — Я… эм… — следует неловкая пауза. — Кажется, оставил в кофейне свою сумку. С паспортом, ключами и… в общем, со всей своей жизнью внутри. Сокджин не сдерживает улыбки — Я как раз собираюсь в торговый центр. Заеду по пути. — Не стоит беспокоиться, я могу… — Тэхён, — мягко, но твёрдо перебивает его Сокджин. — Я буду там через пятнадцать минут. — Хорошо. Тогда я буду ждать. Он сбрасывает вызов, и к нему тут же выходит Хансоль в своём сером свитшоте, с сумкой на груди, где он носит всё самое ценное. — Я готов! Можем ехать. — Пошли, — он забирает ключи со стола. — Заскочим на работу сначала. — Что-то оставил? — спрашивает омежка, натягивая любимые кеды, которые каждый день натирает до блеска. — Мой сотрудник, — отвечает старший. — Кстати, пап, а как зовут нового бариста, которого ты нанял? Я просто так и не видел его ни разу. — Ким Тэхён, — Сокджин немного смущается, называя имя альфы вслух. — Вот сейчас и познакомишься. — А, так это он потеряшка, — хмыкает Хансоль, пристёгивая ремень безопасности. Джин тихо смеётся и заводит машину. — А он может мне кофе приготовить? — хмыкает омежка, посмотрев на профиль родителя. — С пенкой и всем таким? Сокджин мотает головой и улыбается. — Во-первых, тебе врач запретил напитки, содержащие кофеин, до шестнадцати лет, — он кидает быстрый взгляд на сына. — Во-вторых, нет. — Фу-у, — Хансоль надувает щёки, изображая крайнюю степень обиды. — Я бы попробовал что-нибудь от этого бариста и поставил ему пять звёзд. — Как только подрастешь, так сразу попробуешь. — И сколько мне ждать? Лет десять? — вздыхает Хансоль, заставляя Джина улыбнуться. — Когда вырастешь выше этой стойки, — парирует Сокджин, указывая на придорожное кафе. — Нечестно! — Хансоль скрещивает руки. — Тогда я сам устроюсь к тебе баристой! Буду делать капучино с десятью порциями сиропа. Сокджин, наконец, не выдерживает и смеётся. — Договорились…

***

Машина плавно останавливается у знакомого тротуара, шины мягко хрустят по нагретому асфальту. Сокджин выключает двигатель, и на секунду в салоне воцаряется тишина, нарушаемая только легким постукиванием пальцев Хансоля по дверце. — Пап, а у вас еще остались те кексы с черникой? — омега поворачивается к отцу, его нос морщится от надежды. Сокджин тянется за сумкой, покачивая головой. — Увы, солнце. Сегодня их разобрали еще до обеда. Хансоль шумно выдыхает, его плечи опускаются, но уже через секунду он выпрыгивает из машины, вдохнув полной грудью теплый вечерний воздух, пахнущий жареными каштанами с ближайшего лотка. Тэхён стоит у входа, его силуэт вырисовывается на фоне закатного неба. Коричневые брюки мягко облегают бедра, а рубашка кремового цвета слегка морщится на локтях. Когда его взгляд падает на Сокджина с ребенком, глаза тут же расширяются, брови почти исчезают под челкой. — Привет, — Сокджин улыбается, чувствуя, как его ладони становятся слегка влажными. — Здравствуйте! — Хансоль выскакивает вперед, энергично протянув руку. — Я Хансоль! Тэхён замирает на секунду, затем медленно наклоняется, аккуратно обхватив маленькую ладонь своими пальцами. Его рука теплая и слегка шершавая от работы с кофейными зернами. — Очень приятно, Хансоль. Я Тэхён. Вдруг лицо омеги искажается, брови сдвигаются, губы поджимаются. Он резко отдергивает руку и смотрит на Сокджина, в глазах которого вспыхивает мгновенная паника. Тэхён выпрямляется, недоуменно переводя взгляд между ними. — Кхм… — Сокджин поспешно достаёт ключи, их звон неестественно громко раздаётся в тишине. — Надо открывать… Дверь скрипнула, пропуская внутрь сначала Хансоля, который скользит в темноту, словно тень. — Что это было? — Тэхён шепотом спрашивает, слегка наклонившись к Сокджину. Его дыхание пахнет мятной жвачкой. — Позже, — шепчет в ответ омега, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Внутри помещения пахнет холодным кофе и ванилью. Лучи заходящего солнца пробиваются сквозь жалюзи, рисуя золотые полосы на пустых столиках. Хансоль стоит посреди зала, его фигурка кажется особенно маленькой в этом пустом пространстве. — Пап? — его голос звучит неожиданно громко. — Давай его с собой возьмем? Сокджин замирает с ключами в руке. — Кого? — Тэхёна, — отвечает мальчик так же просто, как если бы спросил о погоде. В этот момент из подсобки выходит сам альфа с сумкой в руках и в легкой ветровке, его волосы слегка растрёпаны от быстрого переодевания. Хансоль тут же подскакивает к нему. — Вы не хотите с нами поехать в торговый центр? Тэхён растерянно моргает, его взгляд метнулся к Сокджину, но омега лишь беспомощно пожимает плечами, сжимая ключи так, что костяшки побелели. — Или у вас дела? — не унимается Хансоль, склонив голову набок. — Хансоль… — пытается вмешаться Сокджин, но сын уже продолжал. — Я хочу купить новые кисти. Вы же разбираетесь в искусстве, правда? Тэхён невольно улыбается, его пальцы теребят ремешок сумки. — Ну, я иногда хожу в галереи… — Тогда поедете с нами? — глаза мальчика загораются. Сокджин замечает, как кадык Тэхёна нервно дрогнул, прежде чем тот кивнул. — Хорошо. — Ура! — Хансоль подпрыгивает и тут же бежит к выходу, оставив взрослых наедине. Тэхён делает шаг к Сокджину, его мизинец случайно задевает ладонь омеги — легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по спине Сокджина вновь бегут мурашки. — Надеюсь, ты не против? — голос альфы звучит низко, в нем чувствуется легкая дрожь. Сокджин поднимает глаза и видит, как закатные лучи играют в карих глазах Тэхёна, окрашивая их в медовые оттенки. Его собственное сердце бешено стучит. — Не против, — он едва слышно шепчет, на мгновение задержав взгляд на губах альфы, таких близких… Затем резко отступает, делая шаг к двери. — Поехали. Тэхён тихо усмехается, поправляет сумку на плече и следует за ним, его взгляд неотрывно следит за силуэтом Сокджина, освещенного закатом.

***

Блеск хрустальных люстр, переливы дорогих духов в воздухе, мягкий гул изысканных голосов — отель «Лотос» в этот вечер сияет, как драгоценный камень. Чонгук шагает медленно, его пальцы легонько сжимают локоть Чимина, а глаза с детским восхищением ловят каждую деталь, как и в прошлый вечер. — Здесь даже воздух пахнет по-другому, — шепчет он, вдыхая аромат свежих орхидей и дорогого парфюма. Чимин усмехается, наблюдая, как омега буквально светится от восторга. — Если будешь так задирать голову, к концу вечера у тебя шея заболит. — Лучше это, чем твои нудные споры с инвесторами, — фыркает Чонгук, но тут же задерживает взгляд на альфе. — Кстати, о спорах… Ты сбежал после спарринга. — Меня вызвали, — Чимин проводит рукой по галстуку, слегка нервно. — Отец настоял. — Ооо, да ладно! — Чонгук закатывает глаза, но в уголках губ играет улыбка. — Признай, ты просто испугался, что омега уложит тебя на лопатки в третий раз за вечер. В глазах Чимина вспыхивает огонь. — Технически, ты проиграл. Трижды. — Ты тоже, — не сдаётся Чон, приподняв подбородок. Они останавливаются, глаза в глаза, и между ними словно пробегает искра — азарт, вызов, что-то еще, что заставляет сердце биться чаще. Внезапно Чонгук слегка наклоняется ближе, его губы едва не касаются уха Чимина. — Станцуешь со мной сегодня? Альфа замирает, затем смеётся — тихо, глухо, так, что только Чонгук чувствует вибрацию в своем собственном теле. — Хоть сто раз. — Тогда иди, — Чонгук кивает в сторону Хесу, который наблюдает за ними с умеренно-вежливым интересом. — Я подожду. Чимин отпускает его руку, но перед этим специально медленно проводит пальцами по его запястью, чувствуя, как кожа омеги гораздо горячее, чем должна быть. — Не скучай. И он уходит, оставив Чонгука стоять в море огней, с легким румянцем на щеках и странным теплом в груди. Омега глубоко вдыхает и направляется к лестнице. Сегодня он увидит всё. И особенно — тот самый бальный зал «Аврора», где стекло от пола до потолка открывает весь ночной Пусан как на ладони.

***

Торговый центр гудит, как гигантский улей перед праздниками. Воздух густой от смеси парфюмерных пробников, свежеиспеченных круассанов и металлического холодка эскалаторов. Огни гирлянд на некоторых магазинах слепят глаза, отражаясь в полированных полах, по которым снуют сотни людей с переполненными пакетами. Хансоль шагает впереди, его кроссовки поскрипывают по глянцевому полу. Он то и дело останавливается у витрин, прижимая ладони к стеклу, за которым манекены в изысканных омега-нарядах застыли в изящных позах. Его пальцы слегка постукивают по витрине в такт музыке, доносящейся из колонок. Тэхён и Сокджин идут следом, их плечи иногда почти касаются в толпе. — Хансоль рисует? — голос альфы звучит тише, чем обычно, будто он боится нарушить хрупкое равновесие между ними. Сокджин кивает, его взгляд скользит по спине сына, где лямка сумки слегка топорщится. — Да. И танцами занимается, — в уголках его глаз собираются мелкие морщинки, когда он улыбается. — Мечтает ставить хореографию для айдолов. Тэхён хмыкает, его губы растягиваются в теплой улыбке. — Значит, умеет мечтать по-крупному. — А Санхёк предпочитает баскетбол и тхэквондо. — Совсем разные. — И по характеру тоже, — Сокджин вздыхает, наблюдая, как Хансоль аккуратно обходит стенд с рекламой косметики. — Если Хансоль замыкается в себе, то Санхёк взрывается, как петарда. Но ранимый из них всё же Хансоль. — Творческая натура, — бормочет Тэхён, и в его голосе звучит что-то мягкое, почти восхищенное. Внезапно Хансоль оборачивается, его глаза блестят от задора. — Художника может обидеть каждый! — заявляет он с такой серьезностью, что Тэхён не сдерживает смешка. — Не подслушивай, — Сокджин попытался сделать строгое лицо, но его губы предательски дрогнули. — Это вы громко переговариваетесь! Они заходят в магазин для творчества, и Хансоль замирает на пороге, его глаза расширяются. Полки ломятся от тюбиков с краской, кистей всех размеров и блокнотов с плотной бумагой. Он делает шаг вперед, потом еще один, словно боясь спугнуть это изобилие. Сокджин потирает виски. — Мы здесь надолго. Тэхён не отвечает. Вместо этого его ладонь ложится на спину омеги — теплое, твердое прикосновение, которое словно говорит: «Я здесь». — Всё хорошо, — шепчет он. — Идем. И Сокджин чувствует, как что-то внутри него разжимается, будто тугой узел.

***

Бальный зал «Аврора» — сердце Гранд-отеля «Лотос». Это воплощение космической элегантности, место, где земная роскошь встречается с потусторонней магией. Он расположен на восьмидесятом этаже и словно парит над ночным Пусаном, а его стены и потолок — это бесконечное зеркало звёзд и городских огней. Овальный зал с куполообразным потолком, достигающий двадцати пяти метров в высоту, выглядит как в сказке. Плавные, струящиеся линии стен напоминают застывшие волны света, будто архитекторы вдохновлялись природным чудом — полярным сиянием. Отделка из матового перламутра и голографической плёнки при изменении освещения переливаются бирюзовым, фиолетовым и серебряным сиянием. На полу интерактивная панель из закаленного стекла с оптическими сенсорами. Когда гости танцуют, под их ногами вспыхивают и гаснут анимированные созвездия, повторяя каждый шаг. В режиме «Шоу» пол превращается в гигантский экран, проецирующий то океанские волны, то галактические спирали. А тысячи микролампочек, встроенных в потолок, имитируют звездное небо. Их яркость и цвет регулируются в зависимости от музыки — от теплого золота вальса до резких неоновых вспышек под элегантные ритмы. Чонгук решил тщательно изучить информацию об этом месте в интернете ещё в первый свой визит сюда и узнал, что в зале распыляют индивидуальные ароматы для каждого события. Сейчас здесь чувствуется смесь морской свежести, жасмина и выдержанного кедра. Также помимо живого оркестра, встроенные вибрационные панели в стенах позволяют чувствовать басы всем телом. Он с восхищением осматривает каждый сантиметр зала, чувствуя, как дыхание замирает, а ладони начинают мелко подрагивать от накатившихся эмоций. Ему с трудом удается сдержать свой визг, что приходится прикрыть рот рукой. Мягкое касание на талии заставляет вздрогнуть, но он не поворачивается, продолжая всё также рассматривать всё вокруг и вдыхать аромат альфы «Black Lotus», в котором сочетаются чёрный перец, тёмный шоколад и ледяная мята. — Детка, твой детский взгляд ни с чем не перепутать, — низко шепчет Чимин, едва касаясь своими губами его уха. — Это невероятно, — Чонгук не возмущается из-за слова «детский», он будто вовсе не слышит этого. — Чимин, бери меня только в такие места. Альфа тихо смеётся и кивает. — Хорошо, детка. Неожиданно Чонгук разворачивается к нему лицом и делает шаг назад, протягивая руку, и его пальцы чуть сжимаются в насмешливом жесте. — Ну что, альфа, осмелишься? — в уголке его губ играет дерзкая усмешка, а глаза загораются ярким пламенем. Чимин ловит его ладонь, резко притягивая к себе так, что Чонгук едва не врезается в его грудь. — Детка, я занимался танцами с пяти лет. Ты уверен, что хочешь проиграть? Но в ответ лишь взгляд, бросающий вызов. И оркестр в эту же секунду взрывается стремительным танго. Первые шаги Чонгук пытается вести нарочито резко, но Чимин не поддается, отвечая точным контрдвижением, заставляя омегу откинуться назад. Их бёдра едва ли не сталкиваются и тут же расходятся, как магнитные полюса. Их пальцы то сплетаются, то скользят по плечам, шее, едва касаясь, но оставляя ожоги, а дыхание сбивается в унисон. Чонгук пытается вырваться, но Чимин ловко перехватывает его запястье, заставляя кружиться вокруг себя. Каблуки Чона отбивают яростный ритм, когда он делает серию быстрых поворотов. Но Чимин, не теряя равновесия, зеркалит каждое движение, его пальцы скользят по запястью омеги, оставляя на коже невидимые отметины. — Ты слишком предсказуем, — шепчет альфа, когда их груди на мгновение соприкасаются. Чонгук скалится, резко отпрянув назад — его спина выгибается, как у разъярённого кота, но в глазах горит азарт. Это похоже больше на танец-поединок, на соперничество, которое витает между ними с самой первой встречи, несмотря на разницу в статусе, но никто не собирается проигрывать. Чимин не отводит глаз, а Чонгук смеётся, бросая вызов. — Что, сложно? — хотя у него уже появился румянец на щеках. Он тут же спотыкается, когда альфа внезапно меняет ритм. Музыка становится медленнее и глубже, и Чимин берёт инициативу на себя, но теперь его движения нежные, почти бережные, будто он боится сломать этот хрупкий момент. — Ты дрожишь, — шепчет Пак, и Чонгук кусает губу, потому что это правда. Они больше не борются. Теперь их тела двигаются в унисон, как будто всегда знали этот танец. Чонгук запрокидывает голову, обнажая шею, и Чимин замирает на секунду. Его пальцы слегка сжимаются на талии омеги, но он не смеет опуститься ниже. Они продолжают кружиться в медленном, но ритмичном танце, их тела, будто одно целое, движутся в такт мелодии, и, когда слышится последний аккорд, Чимин резко наклоняет Чонгука назад, так низко, что его тёмные волосы почти касаются пола. Чон цепляется за его плечи, но альфа держит его крепко, не давая упасть. Их лица очень близко друг к другу, и дыхание смешивается. Омега медленно проводит пальцами по скуле Чимина, останавливаясь у самых губ. — Вот чёрт… — выдыхает он, и в его голосе нет ни насмешки, ни игры. — Ты и в правду хорош. Глухой щелчок. Оба вздрагивают. Чимин поднимает Чонгука, оба оглядываются по сторонам с потерянными лицами. Пары, танцующие рядом, также замирают, кто-то в испуге прижимается к партнёру. Даже оркестр сбивается. Через секунду купол «Аврора» начинает медленно расходиться, обнажая настоящее ночное небо. Омега вцепляется в рукав Чимина, а тот инстинктивно прижимает его к себе, хотя и сам на секунду забыл, как дышать. И тут же со всех сторон слышится восхищенные вопли и хохот. Чонгук и сам начинает смеяться и запрокидывает голову назад. Его смех не визгливый, а громкий и искренний, как у ребёнка. И теперь его волосы сливаются с темнотой, а глаза сверкают ярче всех созвездий. — Чёрт, это же… Чимин смотрит вверх, на Млечный Путь, растянувшийся над Пусаном, но тут же переводит взгляд на омегу рядом, который всё ещё держит его за руку, слегка сжимая, и чувствует, как собственное сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно даже на соседних ложах. Он мысленно напоминает себе о том, что они знакомы всего месяц, но тело… Оно отказывается верить.

***

Ночной воздух пропитан весенней прохладой, от которой по коже бегут мурашки. Чонгук стоит на мраморных ступенях «Лотоса», его пальцы непроизвольно сжимают шелковистую подкладку пиджака. Где-то вдали мерцают огни ночного Пусана, растворяясь в темноте, но он видит только отражение этих огней в глазах Чимина. — Это было… — голос его срывается, превратившись в сдавленный смешок. Он разводит руками, словно пытаясь поймать невидимые звезды, что только что танцевали у них под ногами. — Я просто не знаю, как описать то, что я чувствую. Невероятно. Чимин наблюдает за ним, непривычно тихий. Лунный свет скользит по его острым скулам, подчеркивая необычную мягкость в обычно насмешливом взгляде. Его пальцы нервно теребят запонку на манжете, когда он замечает, как омега вздрагивает от порыва ветра. — Ты замёрз, — просто говорит он, голос низкий, почти нежный. Шерстяная ткань пиджака, еще хранящая запах дорогого парфюма с нотками черного перца и морозной мяты, мягко опускается на плечи Чонгука. — С чего вдруг такая забота? — омега поднимает бровь, но не сопротивляется, утопая в тепле, оставшемся от чужого тела. — Не хочу, чтобы моя победа в танце сошла на нет из-за твоей простуды, — отвечает Чимин, но в уголках его глаз видны смешливые морщинки. Чонгук фыркает, отворачиваясь, чтобы скрыть предательскую улыбку, заставляющую щеки гореть. — Ага, конечно. Ты просто боишься, что я умру, и тебе некому будет доказывать свое превосходство. — Именно. Между ними повисает тишина, но она не давящая, хоть и с нотками недосказанности. Вокруг шум машин и голосов людей, что покидают здание «Лотос», а ещё запах вечерней прохлады. — Кто тот омега, с которым ты был в торговом центре? — его голос заметно дрожит от волнения, хоть он и старается держаться уверенно. Чимин смотрит, как Чонгук медленно поворачивает к нему голову, ожидая ответ на свой вопрос. — Это Бомджин, — спокойно отвечает альфа и замечает, как Чонгук сильнее сжимает края его пиджака. — Мой друг. А что? — Просто интересно, — тараторит он, уводя взгляд в сторону. — Ревнуешь? — ухмыляется Пак, закусив нижнюю губу. — В твоих грёзах. — Перестань, детка. — Я не ревную, — чуть громче, чем он хотел. Чонгук выдыхает, прикрыв глаза, и чувствует прикосновения на своих плечах, а после и горячее дыхание на своей шее. Чимин чуть сжимает ткань пиджака и вдыхает их смешавшиеся запахи. — Детка, — говорит он низким голосом, обжигая дыханием. — Поехали на Чеджу? Чонгук замирает, а после поворачивает голову вбок, сталкиваясь со спокойным взглядом. — На Чеджу? Чимин кивает. — Ты приглашаешь меня поехать с тобой? — А ты видишь тут кого-то еще? — Просто… Это странно. Пак вдыхает через нос и слегка отстраняется, отпуская его. — Я дам тебе время подумать, — говорит он. Чонгук молчит. Он не знает, что ответить, поэтому просто медленно кивает, смотря альфе в глаза и чувствуя внутри себя сжимающий ком волнения и сомнений. — А как же твой отец? Тень пробегает по лицу альфы, его пальцы на мгновение сжимаются в кулаки, но голос остается ровным. — Не беспокойся об этом, он не узнает. Чон больше ничего не говорит и не спрашивает, как и Чимин. Через пять минут их забирает личный водитель, они едут молча, почти соприкасаясь плечами, но ни один не решается нарушить это хрупкое перемирие. Чонгук чувствует, как тепло от тела Чимина проникает сквозь тонкую ткань рубашки, как его собственное сердце бьется так громко, что, кажется, его слышно даже сквозь шум двигателя. Когда авто останавливается у его дома, омега медленно снимает пиджак, пальцами невольно задерживаясь на шелковистой подкладке, будто пытаясь сохранить этот момент подольше. — Пока, — одними губами шепчет он. — Доброй ночи, — кивает Чимин, легко улыбнувшись…

***

В уютном кафе торгового центра царит приятная прохлада. Хансоль с удовольствием ковыряет маленькой ложечкой в стеклянной вазочке с апельсиновым мороженым, оставляя на прозрачных стенках липкие оранжевые следы. — Всё же апельсиновое — самое лучшее, — заявляет он, облизывая ложку и оставляя на кончике носа каплю мороженого. Сокджин с облегчением опускается на мягкий диван, скинув с плеч тяжелый пакет с покупками. Его взгляд скользит по меню, остановившись на знакомой позиции. — Тебе какое? — спрашивает Тэхён, внимательно изучая карту десертов. — Пломбир, — отвечает Сокджин, устало потирая виски. — Только пломбир. — Как и всегда, — усмехается Хансоль, наблюдая, как Тэхён заказывает три шарика мороженого для его отца. — Ты даже другие вкусы не пробуешь. — Зачем? — Сокджин лениво подпер щеку рукой. — Ты же не ешь брокколи. Лицо Хансоля сразу морщится. — Фу! Это же отвратительно! — Полностью согласен, — поддерживает Тэхён, украдкой улыбаясь. — Но это полезно! — возмущается Сокджин, хотя в его голосе нет настоящего упрека. — Я скорее откажусь от апельсинового мороженого, чем снова попробую эту гадость! — Хансоль демонстративно засовывает в рот большую ложку своего десерта. — И шпинат тоже! — О, шпинат… — Тэхён вздрагивает. — Настоящее преступление против вкуса. — Видишь? — торжествующе восклицает Хансоль, указывая ложкой на альфу. — Мне не обязательно это есть! — Боже мой, — Сокджин качает головой, но не сдерживает улыбки. — Ты специально настраиваешь моего ребенка против овощей? Тэхён невинно поднимает руки. — Ничего личного. Я их сам никогда не любил. — И при этом Вы очень красивый, — неожиданно заявляет Хансоль, внимательно рассматривая альфу. — Значит, овощи — не главное для здоровья. Щеки Тэхёна мгновенно покрываются румянцем. Сокджин, заметив это, тихонько смеётся и под столом нежно толкает его ногой. Их взгляды встречаются — в глазах альфы читаются смущение и какая-то теплая, глубокая эмоция, которую он не решается озвучить. В этот момент на столе вибрирует телефон Сокджина. На экране высвечивается имя бывшего мужа. Тэхён лишь на долю секунды изменяется в лице, но тут же берет себя в руки. Сокджин, извинившись, отходит на пару шагов, чтобы ответить. — Алло? — Привет, где вы? — в трубке звучит спокойный голос, на фоне слышится шипение масла на сковороде. — Я забрал Санхёка, а дома никого нет. — Мы в ТЦ, — Сокджин бросает взгляд на Хансоля, который что-то увлеченно показывает Тэхёну в своем телефоне. — Скоро будем. — Я как раз готовлю ужин. Будем ждать. — Хорошо. Когда Сокджин возвращается к столу, Хансоль сразу переводит взгляд на отца. — Это папа? — Да. Они ждут нас. В этот момент звонит телефон Тэхёна. Извинившись, он отходит недалеко. Сокджин провожает его взглядом, а когда оборачивается, сталкивается с пронзительным взглядом сына. — Что? — голос Сокджина неожиданно хрипит. — Он тебе нравится? Вопрос повисает в воздухе, прямой и неудобный. Сокджин поперхнулся. — О чем ты? — Пап, — Хансоль говорит серьезно, не по-детски. — Мне может и мало лет, но я вижу, как вы смотрите друг на друга… — Глупости, — Сокджин нервно отмахивается. — Тогда почему от него пахнет так же, как от тебя тогда, когда мы ночевали у дяди Юнги? Сокджин резко встает. — Хансоль, пора домой. Нас ждут. Омега недовольно надувает губы, но подчиняется. У выхода они сталкиваются с вернувшимся Тэхёном. — Уже уходите? — Да, извини, — Сокджин избегает его взгляда. — Все в порядке, я понимаю, — Тэхён мягко улыбается. — Спасибо… за вечер. И за помощь с Хансолем. — Не за что. — До свидания! — весело кричит Хансоль, уже рванувший к выходу. — До завтра, — кивает Тэхён. — До завтра, — тихо отвечает Сокджин, поспешив за сыном. Тэхён остается один среди шумной толпы, глядя вслед их удаляющимся фигурам. На столе перед ним таят три шарика пломбира, так и оставшиеся нетронутыми.

***

Квартира встречает их теплым светом и ароматом жареного мяса, смешанным с чем-то сладковато-подгоревшим. Из кухни доносятся громкие возгласы Санхёка и металлический звон упавшей посуды. Хансоль и Сокджин переглядываются, едва переступив порог. — Пап, прости! — Санхёк выскакивает в прихожую, едва сдерживая смех. — Что у вас тут… — Сокджин замирает на пороге кухни, и его глаза расширяются. Намджун стоит посреди кухонного апокалипсиса, с головы до ног покрытый слоем муки. На полу валяется перевернутая сковородка, а на его лбу краснеет свежая ссадина. — Привет, — альфа пытается улыбнуться, но тут же морщится от боли. Сокджин молча подходит ближе, пальцы осторожно приподнимают прядь волос, чтобы осмотреть повреждение. Кожа вокруг ранки покраснела, обещая вскоре превратиться в внушительный синяк. — Держи, пап, — Санхёк протягивает замороженную упаковку брокколи. Дети поспешно уходят, оставив взрослых наедине. — Как ты умудрился? — Сокджин вздыхает, усаживая Намджуна на стул. — Хотел сделать твой любимый вишнёвый пирог, — альфа пожимает плечами, отчего с его волос осыпается белое облачко. — Сковородка оказалась тяжелее, чем я думал. Сокджин принимается за уборку. Его движения точные и привычные, он подбирает сковородку, на которой ещё остался отпечаток альфы, заметает муку в совок, протирает поверхность стола, на которой разлита вода. Когда омег дотрагивается до компресса, Намджун резко втягивает воздух. — Больно? — Пустяк, — альфа стискивает зубы, но его пальцы вцепляются в край стола. Аптечка скрипит, когда Сокджин достаёт оттуда пластырь с милыми рисунками — Хансоль настаивал на таких. — У тебя завтра корпоратив? — Намджун следит, как ловкие пальцы омеги разворачивают упаковку. — Мм-м, — Сокджин наклоняется, чтобы приклеить пластырь. — Может, тебя забрать? — Не надо. — Так и знал, — альфа горько усмехается. Его пальцы неожиданно ловят тонкое запястье Сокджина. — Джин… У тебя кто-то есть? Пластырь со звонким щелчком прилипает к коже. — Двое детей. Работа. Идиот-альфа на кухне, — Сокджин отстраняется, пряча глаза. — Я серьезно. — Я тоже. Тишина повисает между ними, густая, как невысказанные слова. Намджун встает, его тень накрывает Сокджина. — Он хотя бы… — голос альфы немного дрожит, — достоин тебя? — Намджун… — Не какой-нибудь мелкий альфа, который… — Хватит! — Сокджин резко разворачивается к нему, и Намджун видит, как его глаза блестят. — Тебе пора. Альфа замирает, жевательные мышцы напрягаются. Он молча направляется к выходу, на ходу бросая: — Заберу детей на выходные. Дверь захлопывается с таким звуком, будто закрыли книгу, которую больше не будут читать. Сокджин остается стоять посреди убранной кухни, вдыхая запах так и не испеченного пирога. Где-то в глубине шкафа лежит его любимая форма для выпечки — та самая, которую Намджун подарил им на первую годовщину. И странное дело — сегодня она почему-то кажется тяжелее обычного.