The Busan: matters of the heart

Отель «Гранд Хайатт» сверкает хрустальными люстрами и смехом гостей. В VIP-зале на 15-м этаже, где проходит корпоративная вечеринка, царит атмосфера непринужденного веселья. Современный хип-хоп смешивается с перезвоном бокалов, а воздух пропитан ароматом дорогого алкоголя и легких духов. Юнги, уже изрядно захмелевший, откидывается на спинку кожаного кресла, наблюдая, как его коллеги Джейн и Суон смеются над очередной шуткой. Его щеки порозовели от вина, а в глазах играют золотые блики от светильников. — Спасибо, Джейн, но я больше не буду, — он с улыбкой отстраняет протянутый ему бокал. — Ещё немного, и я начну танцевать на столе. Омеги рассмеялись, но их веселье прервало появление Хосока. Альфа подходит к их столику с элегантными пакетиками Dior в руках. — Дорогие омеги, — его голос звучит бархатисто, — это для вас небольшие подарки. Он раздает коробочки, задержав взгляд на Юнги чуть дольше, чем следует. — Вау, оригинал? — Джейн ахает, открывая флакон духов Sauvage. — Да, — Хосок берет бокал шампанского со стола. — Мы с отцом решили порадовать коллектив. Считайте это бонусом к премии. — Класс! — розововолосый Суон хлопает в ладоши. — Вы не представляете, как я люблю нашу работу! — Особенно ночные смены перед закрытием месяца, — язвительно улыбается Джейн. — Боже, это такая ерунда по сравнению с тем, что мы вообще делаем! — Суон поднимает бокал. — Давайте выпьем за наш труд и за таких потрясающих директоров! Ни в одной компании нет таких горячих боссов, как Вы, господин Чон. Хосок смеется, вежливо кивнув. — За Вас, господин Чон! Все трое, кроме Юнги, чокнулись и сделали глоток. Хосок наблюдает, как омега расслабленно откидывается на спинку кресла, его губы блестят от вина, а взгляд мутный от алкоголя. Джейн и Суон переглядываются и, будто по сигналу, встают. — Суон, а пойдем к бассейну? Ты хотел показать мне пару приемов… — Ага, пошли. Они быстро ретируются, оставив Хосока наедине с Юнги. Альфа присаживается напротив, их колени соприкасаются. — Вы что-то хотели мне сказать, господин Чон? — Юнги наклоняет голову, белая прядь волос падает на лоб, делая его образ невероятно милым. — Ты сегодня так много смеялся, — Хосок проводит рукой по бедру омеги, чувствуя, как тот напрягается, но не отстраняется. — И много рассказывал… Мне просто интересно… — он наклоняется к его уху, дыхание обжигает кожу, — как звучит твой голос, когда ты теряешь контроль. Мурашки пробегают по спине Юнги. Он встречается с хищным взглядом Хосока, и в груди что-то сжимается. Воздуха становится катастрофически мало. Альфа встает и протягивает руку. Юнги, не раздумывая, вкладывает в нее свою ладонь. Лифт. Этаж. Номер. — Это похоже на похищение, — бормочет Юнги, когда дверь закрывается за ними. Хосок останавливается и медленно обводит его взглядом сверху вниз. — Тогда останови меня. Одно слово — и я уйду. Но омега молчит. Хосок садится на край кровати и хлопает рукой по месту рядом. Юнги подчиняется, опустившись рядом. Их взгляды встречаются — в глазах Хосока горит огонь, который Юнги чувствует даже сквозь алкогольный туман. — Господин Ли пытался узнать твой номер, — голос альфы звучит низко, но в нем явно читается раздражение. — Инвестор? — Юнги удивленно приподнимает бровь. — Но ему же… — Он старше моего отца. — Бред, — омега смеется. — Зачем я ему? — Ну, он в разводе, трое детей, богат и… стар. — Да, но при разделе имущества меня прирежут его родственники. — Я тоже богат. — Но у Вас нет бывшей жены, троих детей, и Вы молоды, — Юнги игриво склоняет голову. — Надеюсь, эти минусы не станут препятствием? — Надейтесь, — улыбается омега. И тогда Хосок целует его. Коротко, почти нежно, но достаточно, чтобы Юнги замер. Альфа не ждет ответа. Второй поцелуй уже увереннее, глубже. Его руки обхватывают хрупкую талию, подтягивая омегу ближе, пока тот не оказывается у него на коленях. Ладонь Хосока скользит по шее Юнги, фиксируя его в поцелуе — нежно, но так уверенно, что омега даже не пытается оторваться. Его пальцы впиваются в кожу, оставляя лёгкие розовые следы, а большой палец лениво гладит пульс под челюстью, чувствуя, как тот учащается. — Малыш, ты сводишь меня с ума уже три дня, — его голос низкий, хриплый, губы прилипают к коже Юнги, когда тот пытается отстраниться, но лишь глубже вжимается в его хватку. — Только три дня? — Юнги задыхается, но ухмыляется, его пальцы скользят по бёдрам Хосока, намеренно задевая тугую ткань брюк. — Чёрт… Хосок резко наклоняется назад, укладывая Юнги под себя, но оставляя его бёдра между своих — так, чтобы тот чувствовал каждый мускул, каждое напряжение. Его рука опускается ниже, обхватывает ногу омеги и прижимает её к себе, заставляя выгнуться. Поцелуй горячий, мокрый, глубокий — Юнги стонет прямо в его рот, когда пальцы Хосока наконец скользят по возбуждению сквозь ткань брюк. — Во время всех твоих выступлений… — Хосок отстраняется на секунду, его губы жгут мочку уха, а зубы слегка зажимают нежную кожу. — Я хотел тебя с каждым разом сильнее. Видел бы ты себя со стороны… Его голос дрожит от напряжения, а пальцы разрывают пуговицы рубашки, оголяя плоский живот. Юнги закидывает голову, обнажая шею — безмолвное приглашение, которое Хосок тут же принимает. Его губы прилипают к коже, жадно исследуя каждый сантиметр, спускаются ниже по ключицам, на грудь, пока не находят тёмную бусинку соска. Как только горячий рот смыкается вокруг неё, Юнги вздрагивает всем телом, протяжный стон разрывает тишину комнаты. Его пальцы впиваются в тёмные волосы Хосока, пытаясь прижать его ближе, но альфа мгновенно ловит запястье и придавливает его к кровати с такой лёгкостью, будто Юнги и не пытался сопротивляться. — Хочу тебя, — его голос низкий, насыщенный властью, губы уже скользят к другому соску, повторяя тот же мучительный ритуал: лёгкие укусы, сменяющиеся влажными поцелуями, пока Юнги не закипает под ним. Алкоголь в крови притупляет стыд, но обостряет каждое прикосновение. Когда поцелуи сползают вниз, оставляя мокрый след по животу, Юнги закусывает губу до боли, пытаясь сдержать новый стон. Его бёдра дёргаются непроизвольно, когда Хосок останавливается у самой кромки брюк, горячее дыхание обжигает кожу чуть ниже пупка. Хосок ухмыляется, чувствуя, как вздымается грудь под его ладонью. Он намеренно тянет время, проводя языком по каждой линии живота, наслаждаясь тем, как Юнги корчится под ним, беспомощно вцепляясь в простыни. — Хосок… — его голос срывается на полутоне, больше похожий на мольбу, чем на имя. — Я знаю, малыш. Его пальцы скользят к пряжке, медленно расстёгивая её, в то время как губы возвращаются к шее, заставляя Юнги выгибаться от нового прилива ощущений. Мучения растягиваются на долгие, томительные минуты, каждая из которых для Юнги — настоящее испытание. Его тело дрожит от напряжения, а в горле комом встают сдавленные рыдания. Он уже готов сорваться, но тут губы Хосока приникают к его вновь — влажно, горячо, почти милосердно. Этот поцелуй — и спаситель, и пытка одновременно: альфа не спешит, растягивая мгновение, заставляя Юнги тонуть в его вкусе, в его дыхании, в его тепле. Когда Хосок наконец отстраняется, Юнги бессознательно тянется за ним, но альфа уже приподнимается на коленях, и взгляд омеги скользит по его фигуре — широкие плечи, напряженные мышцы пресса, смуглая кожа, блестящая под тусклым светом. Пальцы Хосока медленно расстегивают черную рубашку, пуговица за пуговицей, обнажая точеный торс. Ткань соскальзывает с его тела, падает на пол бесшумно, будто и сама затаила дыхание. Юнги не может отвести глаз. Его собственное тело отвечает на этот вид волной жара, пробегающей под кожей, а внизу живота сжимается что-то горячее и нетерпеливое. Хосок ловит его взгляд — голодный, почти животный — и усмехается уголком губ. Альфа берет его тонкую, почти хрупкую на фоне его собственной ладонь и проводит ею вниз — от груди, по животу, к ремню. Кожа под пальцами Юнги горит, каждый мускул на теле Хосока напряжен, будто высечен из камня. Когда его кончики пальцев скользят ниже, наткнувшись на твердый бугорок под тканью брюк, щеки Юнги вспыхивают алым румянцем. Он замирает, но Хосок не дает ему опомниться. — Смелее, малыш. Голос альфы — как мед, густой и сладкий, но в нем слышится и вызов. Юнги вдыхает резко, словно перед прыжком в пропасть, и подчиняется. Звук расстегивающегося ремня кажется оглушительным в тишине комнаты. Металлический шелест молнии — еще громче. Его пальцы дрожат, когда он стягивает с Хосока остатки одежды, обнажая пульсирующий член с налившейся, темно-розовой головкой, уже блестящей от предэякулята. Юнги задерживает дыхание. Он обхватывает его ладонью — горячий, тяжелый, будто живой. Первое движение вниз — и Хосок резко вдыхает, его веки чуть дрожат. Второе — медленнее, с легким нажимом, и альфа закидывает голову, из его груди вырывается глухой стон. Юнги чувствует влагу на кончиках пальцев, размазывает ее по всей длине, усиливая трение. Горячий, влажный язык медленно скользит по распухшей головке, собирая солоноватые капли предэякулята. Юнги чуть приподнимает тяжелый, пульсирующий член в ладони, чувствуя, как кожа натягивается под его пальцами, и прижимается губами к самому основанию, оставляя влажный поцелуй там, где бедра альфы напрягаются от сдерживаемого желания. Хосок резко вдыхает, но не отводит взгляда. Сверху вниз он наблюдает, как розовые, слегка припухшие от поцелуев губы омеги покорно скользят по его длине, как язык обвивает каждый сантиметр, лаская и исследуя. — Черт… — его голос хриплый, сдавленный, будто вырванный из глубины груди. Он закусывает нижнюю губу, стараясь не потерять контроль, но бедра уже слегка подрагивают, предательски выдавая нарастающее напряжение. Пальцы вплетаются в непослушные пряди Юнги, откидывая их назад, собирая в небрежный хвостик, чтобы лучше видеть его лицо — закрытые глаза, подрагивающие ресницы, капли пота на висках. — Хороший мальчик… — Хосок проводит большим пальцем по его щеке, чувствуя, как горячая кожа пылает под его прикосновением. Юнги глубоко вдыхает, розовые губы смыкаются вокруг члена, продвигаясь до середины, а руки помогают, мягко сжимая то, что не помещается во рту. Голова движется в четком ритме, язык скользит по чувствительной уздечке, и Хосок резко запрокидывает голову, стискивая зубы. — Да… вот так… Его пальцы сжимаются на затылке омеги, надавливая сильнее, подталкивая его еще глубже. Юнги не сопротивляется — его горло сжимается вокруг члена, веки дрожат, но он продолжает, принимая каждую секунду. Хосок чувствует, как узкие, влажные стенки обхватывают его, как дыхание Юнги становится прерывистым, но горячим на его коже. Мускулы живота напрягаются, предвкушение сжимает низ живота стальными тисками. — Черт! И Юнги опускается до предела, его горло сжимается вокруг пульсирующей плоти, сглатывая влажным, обжигающим теплом. Хосок резко вскидывает голову, мускулы пресса напрягаются до дрожи — он на грани, еще секунда, и… Но альфа внезапно вырывает его назад, резким движением притягивая к себе. Их губы сталкиваются в жадном, почти зверином поцелуе, язык Хосока вторгается в рот Юнги, заставляя его почувствовать собственный вкус — солоноватый, терпкий, откровенно порочный. Омега не сдерживает глухого стона, когда альфа чуть сильнее дергает его за волосы, заставляя выгнуться. Хосок отстраняется, его дыхание прерывистое, глаза темные, почти черные от желания. Он ослабляет хватку, но лишь на мгновение — его руки скользят к одежде Юнги, срывая ее с почти грубой поспешностью. Ткань бесшумно падает к его собственным вещам, и теперь между ними нет преград — только горячая кожа, дрожь и тяжелый, насыщенный воздух. — А теперь ляг на живот. Это не просьба. Это приказ, произнесенный низким, хриплым голосом, от которого по спине Юнги бегут мурашки. Омега гулко сглатывает, но подчиняется, медленно поворачиваясь. Его спина выгибается, когда крепкие руки альфы охватывают его за бедра, приподнимая, заставляя выпятить зад в немом, унизительно откровенном предложении. Длинные пальцы скользят по влажному, распалившемуся входу, который рефлекторно сжимается от прикосновения. Юнги закусывает губу, стыд волной накатывает на него — он слишком открыт, слишком обнажен, слишком… Но все мысли растворяются, когда к заветному месту припадает горячий, гибкий язык. Юнги вздрагивает, его пальцы впиваются в простыни, спина выгибается еще сильнее. Влажное, медленное движение — и альфа погружается глубже, лаская, раздвигая, заставляя тело трепетать. — Хосок… — его голос срывается, дрожит, превращаясь в стон, когда язык находит то, что нужно, прижимается, крутит. Альфа не торопится. Он наслаждается — каждым вздохом, каждым содроганием, каждой каплей смущения, превращающейся в сладострастие. И Юнги теряет себя в этом огне. Юнги отчаянно пытается сдержать громкие стоны, прикусывая губу до боли, но каждый влажный толчок языка Хосока заставляет его вздрагивать и глухо кряхтеть в сжатые кулаки. За тонкой стеной слышны сдержанные голоса инвесторов — тех самых, что всего час назад восхищались его скромностью и деловой хваткой. «Боже, если они услышат…» Но мысли путаются, когда альфа отстраняется, оставляя его вход пустым и подергивающимся от внезапной прохлады. — Какой же ты… мокрый, — Хосок усмехается, проводя большим пальцем по раскрасневшемуся, слегка припухшему кольцу мышц, заставляя его еще сильнее сжаться от стыда. Он целует каждую половинку, смакуя, насмешливо причмокивая, а потом — без предупреждения — вводит два пальца, глубоко и легко, благодаря обильной смазке. Юнги взвизгивает, прикрывая рот ладонью, но Хосок ловит его запястье, прижимая к матрасу. — Не прячься. Я хочу слышать, как ты теряешь голову. Пальцы внутри изгибаются, находят ту самую точку — и омега выгибается, стонет, закатывая глаза. — Боже… Хосок! Но альфа не останавливается. Он продолжает двигать пальцами, глубоко и ритмично, а губы тем временем поднимаются по его позвоночнику, оставляя мокрые следы на дрожащей коже. — Ты так красив вот так… весь красный, дрожащий… Третий палец входит легко, растягивая, подготавливая, и Юнги вскрикивает, уткнувшись лицом в подушку. Оргазм накрывает его внезапно — волной, горячей и неудержимой. Спина выгибается, бедра дергаются, пальцы Хосока чувствуют, как внутри все сжимается в судорожных толчках. — А-ах…! Хлюпающий звук, когда альфа выходит, размазывает липкую жидкость по его бедрам, пачкая кожу. Но Хосоку мало. Он переворачивает Юнги на спину, оценивая его вид: взъерошенные волосы, слезы на ресницах, раздутые от укусов губы. — Устал? — проводит рукой по впалому животу, чувствуя, как омега вздрагивает от переизбытка чувств. Юнги мотает головой, не в силах вымолвить ни слова. Хосок усмехается. — Врешь. Резким движением он притягивает его ближе, крепко обхватив за бедра. — Один раз кончить — это не про меня, малыш. Глаза альфы горят, полные неутоленной жажды. — Я буду брать тебя, пока твои ноги не перестанут слушаться… пока ты не начнешь умолять меня остановиться. И он намерен сдержать слово. Ноги Юнги резко раздвигаются под настойчивым напором альфы, бедра приподнимаются — и он чувствует, как огромный, раскаленный член медленно, мучительно медленно входит в него, растягивая стеночки с каждым сантиметром. Голова запрокидывается назад, зубы стискиваются — но не от боли, а от невыносимого, сладкого напряжения. — Хосок… — его голос срывается, когда альфа прижимает его ноги под коленями к животу, заставляя принять еще более глубокую, унизительно открытую позу. Хосок начинает двигаться — сначала медленно, наслаждаясь каждым дюймом, каждой дрожью омеги под ним. Глубокие, размеренные толчки заставляют Юнги сжимать простыни, выгибаться, ловить ритм. Но потом — ускоряется. Резкие, отрывистые движения, не на всю длину, но бешено интенсивные, заставляющие тело дрожать от переизбытка ощущений. Лишь изредка он замедляется, вгоняя член до самого основания, и тогда Юнги вскрикивает, чувствуя, как что-то внутри него распирает, наполняет, доводит до исступления. — Ещё… — хрипит он, глаза мокрые, губы прикушены. Хосок ухмыляется, наслаждаясь его мольбой. — Пожалуйста… И альфа выполняет его просьбу. Быстрее, резче, сгибается, чтобы войти глубже — и попадает точно в простату. Юнги закидывает голову, глухо мычит, сжимая простыни так, что суставы белеют. Второй оргазм накрывает его быстрее, ярче, неудержимее — сперма пачкает живот, грудь, дрожащее тело. Но Хосок не останавливается. Он выходит из него, меняет их местами — переворачивает, усаживает сверху, но не отдает контроль. — Расслабься, малыш… — шепчет он, кусая мочку уха, заставляя его вздрогнуть. — Тебе нужно только… Глубокий поцелуй, язык, влажный, горячий. — …произнести мое имя. И он снова начинает двигаться, крепко удерживая бедра, раздвигая их сильнее, заставляя Юнги чувствовать каждый сантиметр. Юнги впивается в плечи Хосока, ногти оставляют красные полосы на смуглой коже, глухие стоны рвутся из его пересохшего горла. Тело обжигающе горячее, вся кожа покрыта липким потом, мышцы дрожат от перегрузки. — Кончи для меня, малыш, — Хосок хрипит прямо в губы, его дыхание обжигает, низ живота напряжен как тетива лука. — Я… не могу… — омега жмурится, веки подрагивают, губы прикушены до крови. Он уже на грани, слишком перевозбужден, слишком чувствителен после двух оргазмов. Но альфа не принимает отказа. — Давай, мой хороший, — он проводит языком по мочке уха, заставляя того содрогнуться. — Ты всё можешь. И затем — умышленно замедляется. Движения становятся тягучими, глубокими, невыносимо точными. Его пресс напрягается, жилы на шее выпирают, когда внутри него стенки омеги судорожно сжимаются, стараясь удержать, не отпустить. — Хосок… я… И в этот момент альфа вгоняет в него член до самого основания, замирает, чувствуя, как горячая сперма заполняет дрожащее тело омеги. Юнги взвизгивает, спина выгибается дугой, пальцы судорожно впиваются в кожу альфы — и он кончает в третий раз, сжимаясь вокруг пульсирующего члена, выкрикивая его имя хриплым, сорванным голосом. Юнги чувствует, как его ноги подрагивают мелкой дрожью, будто наполненные ватой. Тело пустое, разряженное, истощенное — и когда он слабо двигает бедрами, белесая жидкость альфы вытекает из него, пачкая кожу, простыни, но ничего уже не имеет значения. Хосок, тяжело дыша, прижимается губами к его мокрому виску — пот, слезы, все смешалось. Его веки прикрываются, грудь поднимается глубоко, медленно. Усталость накатывает на Юнги волной, теплой и непреодолимой. Он перекатывается с альфы на кровать, тихо стонет, чувствуя, как ноют мышцы спины, бедер, всего тела. — Айщ… Хосок мгновенно приподнимается, взгляд становится внимательным, острым. — Тебе больно? Юнги выгибает бровь, смотрит на него с немым укором. — Ты серьезно сейчас? — его голос хриплый, разбитый. — Ты буквально затрахал меня до потери пульса. Альфа тихо смеется, берет его руку, прижимает костяшки пальцев к своим губам. Целует — осторожно, с неожиданной нежностью. — Прости, малыш… Юнги морщится, но потом устало улыбается. — Только не извиняйся, прошу, — переводит взгляд на потолок, глубоко вдыхает. — У меня… такого секса никогда не было. Хосок тоже улыбается, глаза смягчаются. Он проводит пальцами по его мокрому лбу, откидывая непослушные пряди. — Спи, — целует его в лоб, губы теплые, уверенные. — Завтра возвращаемся в Пусан. Юнги морщится, но не от боли, а от нежелания снова погружаться в рутину. — Мгм… опять работать… Хосок смотрит на него, глаза блестят с хитринкой. — Ты можешь взять выходной завтра. Юнги замирает, потом медленно поворачивает голову, глядя на него с недоверием. — Правда? Альфа кивает, потом наклоняется ближе, губы почти касаются его уха. — Да, — пауза. — Но только если проведешь его со мной. Юнги закатывает глаза, но улыбку скрыть не может. — Я подумаю. Хосок смеется, обнимает его, прижимая к себе — крепко, как будто боится, что он исчезнет. Альфа натягивает одеяло, окутывая их обоих теплой тяжестью. Его движения медленные, уверенные — будто даже сейчас, на грани сна, он не может перестать заботиться. Он притягивает Юнги ближе, оставляя ленивый поцелуй на его чуть припухших губах — сладкий, растянутый, наполненный обещанием «завтра». Юнги уже почти спит, дыхание ровное, ресницы подрагивают на щеках. Его тело — расслабленное, податливое — прижимается к альфе, ища тепло. Хосок закрывает глаза, чувствуя, как усталость, наконец, накрывает и его.

***

Весь день Сокджин проводит с детьми и Намджуном — сначала они посещают места их молодости, где когда-то гуляли влюбленными, потом шумный парк аттракционов, где двойняшки наперегонки тянут их на самые высокие горки, а под конец — кинотеатр с вечерним сеансом, где все четверо, вымотанные, засыпают под монотонный гул экрана. Дом встречает их тишиной и прохладой, впущенной приоткрытым окном. Запах вечернего города смешивается с ароматом лаванды от свечи, оставленной на кухонном столе. Дети срываются с места, топот ног разносится по коридору — они спешат переодеться в мягкие пижамы, чтобы укутаться в пледы с чашками горячего чая. Сокджин медленно снимает куртку, вешая ее в шкаф, и его взгляд цепляется за часы Тэхёна, оставленные на тумбочке. Пауза. Пальцы сжимают металл — и он быстро прячет их в ящик, словно стирая следы чужого присутствия. На кухне Намджун уже заваривает чай — паровая завеса поднимается от кружки, аромат имбиря и меда витает в воздухе. — Ты не устал за сегодня? — Сокджин прислоняется к столешнице, наблюдая, как альфа ловко расставляет кружки. — Нисколько. — Да брось, тебе уже не двадцать лет, — Сокджин хмыкает, но в его голосе нет насмешки — только спокойствие. Намджун задерживает взгляд на нем, губы растягиваются в улыбке. — На вас у меня всегда найдется энергия. И прежде чем поставить последнюю кружку, он наклоняется, оставляя нежный поцелуй на его щеке. Сокджин замирает — не ожидая, но и не сопротивляясь. Дети врываются на кухню как ураган, оживленные, несмотря на поздний час. — Давайте всю ночь смотреть телевизор и играть в «Монополию»! — Санхёк запрыгивает на стул, раскачиваясь на задних ножках. — Это у вас каникулы, — Сокджин вздыхает, отодвигая стул, чтобы сесть. — А мне на работу завтра. — Фу, не хочу взрослеть, — он морщится, подтягивая к себе кружку. Намджун присаживается рядом, их плечи соприкасаются. — И не надо, — его голос мягкий, как плед, которым укрыт Хансоль. — Оставайтесь детьми как можно дольше. — Пап, тогда вам придётся раскошелиться по-крупному, — Хансоль подмигивает, удобно устраиваясь. — Экономическая теория гласит: растущий организм требует экспоненциальных вложений. Намджун фыркает, поднимая бровь, а Сокджин чуть не давится чаем: — Боже, кто тебя этому научил? В школе или на этих твоих «образовательных» ютуб-каналах? — Естественный отбор, — невозмутимо парирует подросток, делая глоток. — Вы же хотели, чтобы я был умным? — Умным — да. А не маленьким экономическим террористом, — Сокджин стучит ногтем по его лбу, но в уголках губ дрожит улыбка. — И душным, — бросает Санхёк, не поднимая глаз от чая. Хансоль медленно поворачивает голову, глаза сужаются в опасных щелочках: — О, прости, я забыл, что в твоем словарном запасе всего два слова: «татами» и… подожди, какое там второе было? — Зато когда тебя альфа прижмёт в тёмном переулке, я хотя бы смогу тебя выручить! А твой «критический анализ» ему по морде не даст! — Эй! Голос Намджуна разрезает воздух, как лезвие. — Так, стоп! — он хлопает ладонью по столу. Чашка с лязгом скользит по столу. — Сейчас же прекратите это поведение! Или вам обоим нужен ранний отбой в восемь вечера? Тишина. Дети замирают. Сокджин прикрывает лицо ладонью, но предательская дрожь в плечах выдаёт сдерживаемый смех. Альфа скрещивает руки на груди, и дети понимают — дискуссия окончена. Звонок телефона в прихожей разрывает их атмосферу, заставляя Сокджина вздрогнуть. Он медленно подходит к тумбе, где лежит мобильный. Экран светится знакомым именем. Тэхён… Пальцы слегка дрожат, когда он подносит телефон к уху. — Алло? — Кхм, господин Ким, я сейчас недалеко от Вашего дома, — в голосе альфы слышится странная хрипотца, будто он… — Вы можете спуститься? Сокджин закусывает губу, краем глаза посмотрев на кухню, где уже все трое спокойно разговаривают и даже смеются. — Сейчас выйду. Он вешает трубку, делает глубокий вдох и возвращается к семье, останавливаясь в дверном проеме. — Я… отойду на пару минут. Коллега попросил передать документы, — голос звучит ровно, но пальцы непроизвольно теребят край куртки. Намджун поднимает на него взгляд и легко улыбается. — Ну, хорошо. — Скоро буду, — бросает Сокджин, уже поворачиваясь к выходу. На улице вечерняя прохлада обжигает лицо. Он кутается в куртку, оглядывая пустынную улицу. И вдруг — тень из-за угла. Тэхён выходит из темноты, его фигура кажется неестественно хрупкой в свете фонаря. — Вот, держи, — Сокджин протягивает часы, специально глядя мимо его глаз. Но когда пальцы альфы касаются его руки, что-то заставляет поднять взгляд. И он видит… Глаза, полные тоски. — Спасибо, — Тэхён берет часы, но не отходит. Его дыхание пахнет коньяком и чем-то горьким — как будто он пытался залить то, что нельзя высказать. — Что за повод? — Сокджин кивает на запах алкоголя. — Ничего особенного, — альфа мотает головой, и эта усталая улыбка режет сердце. — Как… как провели день? Как… муж? На последнем слове голос дрожит. Сокджин чувствует, как что-то сжимается внутри. — Тэхён, — он закусывает губу до боли. — Я не знаю… — Чего? Омега опускает взгляд. Их ноги почти касаются, но дистанция между ними — как пропасть. Тэхён смотрит на него так, будто пытается впитать каждую черточку лица. В его глазах буря: нежность, ярость, ревность, безнадежность. — Прости, — вырывается у Сокджина шепотом. Тэхен вздыхает, чуть склоняет голову к плечу — жест такой же усталый, как и его: — Всё хорошо. Он мотает головой. — Нет. Слезы подступают, но Сокджин не дает им упасть. И вдруг — тепло. Ладони Тэхёна прижимаются к его щекам, заставляя поднять голову. — Джин-и, — голос альфы тихий, разбитый, но в нем — вся вселенная. — Эй, солнце… я здесь. Слышишь? Сокджин кивает, губы дрожат. — Возвращайся домой, не думай ни о чем. — Ты… просто так отпускаешь меня? Вопрос висит в воздухе. Тэхён не отвечает сразу. Только горько улыбается, целует его в лоб — так нежно, что больно. — Ты же знаешь… я не могу просто так этого сделать. Машина с тонированными стеклами подъезжает бесшумно. Тэхён отступает, пятится, не отрывая взгляда. Последнее, что видит Сокджин — его улыбка. И машущая рука перед тем, как дверь захлопывается. Сокджин заходит в подъезд и прижимается спиной к стене, ударяясь затылком о твердую поверхность. Слезы текут сами. Без звука. Без права на голос.

***

Машина плавно останавливается у тротуара, шины тихо шуршат по асфальту. Тэхён сидит на пассажирском сиденье, его пальцы нервно постукивают по колену в такт какой-то забытой мелодии. В салоне пахнет кожей и дорогим парфюмом — аромат, который всегда ассоциировался у него с этим другом. — Спасибо, что подвез, — голос Тэхёна звучит хрипло, будто пропущенный через песок. Он делает движение, чтобы открыть дверь, но тело сопротивляется, словно наполнено свинцом. — Не за что, — водитель поворачивается к нему. В свете уличного фонаря его глаза кажутся тёплыми и понимающими. — Тебе нужна помощь? Тэхён отрицательно качает головой, и этот простой жест вызывает лёгкое головокружение. Коньяк. Чёртов коньяк. Он выходит из машины, и тёплый ночной воздух обволакивает его, как одеяло. Ноги слегка подкашиваются, но он быстро находит равновесие. — Хорошо, позвони мне, если что, — слышит он перед тем, как дверь захлопывается с глухим звуком. Машина уезжает, оставляя его одного с тенью под фонарём. Тэхён стоит неподвижно, глядя в тёмный провал между домами. В груди — пустота, которая жжёт сильнее любого алкоголя. Мини-маркет. 23:47. Яркий свет неоновых ламп режет глаза. Тэхён морщится, когда автоматические двери с шипением раздвигаются перед ним. Внутри прохладно — кондиционер работает на полную мощность, заставляя его покрыться мурашками. Он берёт первую попавшуюся упаковку рамена — самый острый, какой только нашёл. Газировка. Ещё одна. Пальцы скользят по холодным бутылкам, и он ловит себя на мысли, что не помнит, зачем взял вторую. — Тэхён? Голос. Знакомый. Он оборачивается и видит Майка — тот стоит у витрины с алкоголем, держа в руках бутылку чего-то крепкого. Его худи действительно огромное, как палатка, а из-под капюшона выбиваются непослушные светлые пряди. — Привет, — Тэхён кивает, чувствуя, как язык стал чужим во рту. — Ты чего здесь? Майк пожимает плечами, и металлические заклёпки на его куртке позвякивают. — У друга ночую, — он подходит ближе, и Тэхён чувствует лёгкий запах табака и чего-то сладкого — может, жвачки. — Ты что, пил? Тэхён просто кивает. Говорить слишком сложно. Майк изучает его взглядом — быстрый, но цепкий осмотр с ног до головы. Его глаза — странного серо-голубого оттенка — кажутся почти прозрачными при этом свете. — Какой-то повод? — голос Майка тихий, без обычной насмешливости. — Ты выглядишь… грустно. «Грустно» — это ничего не сказать. Тэхён чувствует, как уголки его губ сами собой поднимаются в горькой усмешке. — Нет, всё нормально, — он слышит, как фальшиво это звучит. Майк хмыкает и достаёт пачку сигарет из кармана. Движения точные, привычные. — Когда «всё нормально», люди не пьют среди недели, — он встряхивает пачку, предлагая одну Тэхёну. — Будешь? Он берёт сигарету автоматически. Пальцы Майка тёплые, когда тот подносит зажигалку. — Может, присядем? — Майк кивает на скамейку у входа. Они выходят наружу. Ночь стала ещё теплее. Тэхён чувствует, как дым заполняет лёгкие — горький, обжигающий, но такой знакомый. — Ну, так что? — Майк откидывается на спинку, выпуская дым колечками. — Всё страдаешь из-за своего Сокджина? Тэхён резко поворачивает голову. Их взгляды встречаются, и в глазах Майка нет насмешки — только понимание, которое неожиданно болит сильнее всего остального. — Я просто не понимаю… — голос Тэхёна срывается. Он затягивается снова, глубже, пытаясь заглушить это чувство. — Как мне быть? Майк смотрит на тлеющий конец своей сигареты. — Бессмертный вопрос, — он усмехается, но беззлобно. — Каждый день задаюсь им. А ответ всегда приходит неожиданно, — пауза. — Ты сам-то чего хочешь? Тэхён закрывает глаза. В голове — каша из образов: Сокджин, его улыбка, его руки, его голос, когда он говорит «прости»… Все одновременно сложно и нет. Чего он хочет? Определенности, ясности. Есть ощущение, что он просто как какое-то временное утешение, которое скоро и не понадобится вовсе, но он старается гнать от себя эти мысли. Сокджин бы не стал так поступать с ним… Или же? — Хочу напиться, — наконец выдавливает он. — До состояния, когда уже не соображаю. — Ну, давай я с тобой выпью? Тэхен поворачивает к нему голову. — Что? Не бойся, приставать не буду. Альфа хмыкает. — А как же твой друг? — Это решаемо, — говорит Майк и достает телефон, чтобы напечатать сообщение. — К тому же… Иногда нужно, чтобы просто кто-то был рядом. Они идут по ночной улице, и тени от фонарей рисуют на асфальте странные узоры. Тэхён чувствует, как алкогольное опьянение постепенно сменяется чем-то другим — усталостью, может быть. Или облегчением. Где-то впереди ждёт алкоголь. И тишина. И, возможно, несколько часов без этих мыслей. Пока что этого достаточно.

***

Домой Чимин возвращается поздно из-за задержки на работе. Прихожая погружена в полумрак, лишь слабый свет из гостиной выхватывает из темноты очертания обуви. Чимин сбрасывает туфли, устало потирая шею — мышцы напряжены после долгого дня, кожа под пальцами горячая от усталости. Он глубоко вздыхает, сбрасывая с плеч груз рабочих мыслей, и направляется в гостиную, где мерцает экран телевизора, тихо доносятся диалоги из дорамы. Омега укутался в его плед и уснул на диване. Чонгук свернулся калачиком, щека прижата к подушке, ресницы отбрасывают тени на розоватые скулы. Его дыхание ровное, губы слегка приоткрыты, а пальцы сжимают край пледа, будто даже во сне ищут чего-то — или кого-то. Чимин присаживается на корточки рядом с ним, задерживая дыхание, чтобы не спугнуть этот миг. Он изучает каждую деталь: как дрожат веки Чонгука, будто он видит сон, как капризно сморщивается нос, когда сквозняк касается кожи. Не удерживается — проводит прохладными пальцами от лба к переносице, к кончику носа. — М-м… — Чонгук морщится, но не отворачивается и не просыпается. Чимин улыбается, сердце сжимается в груди. Комната наполнена сладковатым, густым ароматом омеги — теплым, как мед, с едва уловимыми нотками ванили. Это значит одно: Чонгук не выпил таблетки. — Детка, — голос Чимина звучит тише шепота, он снова касается его щеки, проводит пальцем по линии скулы. — Мгм… не хочу, — Чонгук бубнит, лицо недовольно искажается, он мотает головой, уткнувшись носом в подушку. Он зажмуривается сильнее, потом медленно, нехотя, открывает один глаз, затем второй. Взгляд затуманенный, сонный, но в нем уже вспыхивает знакомая искорка. — Где ты был так долго? — голос хриплый от сна, но в нем слышится капризная нотка. — Я чуть не умер. Чимин смеется, легкая дрожь пробегает по его спине — от усталости, от этого вида, от него. — Из-за течки еще никто не умирал, — пальцы скользят к виску, задевая растрепанные пряди. Чонгук переворачивается на живот, подпирает подбородок кулаком и смотрит на него, чуть сощурившись. В его глазах — вызов. — Кстати об этом… Бомджин всем твоим омегам носит подавители? Чимин замирает на секунду, потом усмехается, наклоняясь ближе. — Не всем. Только тебе. Глаза Чонгука расширяются, в них вспыхивает что-то дикое, хищное — и в следующее мгновение он хватает подушку и бьет ею Чимина прямо в лицо. — Значит… у тебя есть еще кто-то?! — голос звенит от возмущения, но в нем слышится и игра. Чимин падает на спину, смех рвется из груди, он даже не пытается защититься. Чонгук спрыгивает с дивана и забирается на него сверху, упираясь коленями по бокам от бедер альфы. Его пальцы впиваются в плечи Чимина, будто он и правда собирается его придушить — но тот лишь продолжает смеяться, подыгрывая, даже высовывает язык, изображая удушье. — Почему ты такой засранец? — Чонгук склоняется над ним, губы дрожат от сдерживаемой улыбки. — Лишь бы поиздеваться. — Да брось, — Чимин обхватывает его бедра, большие пальцы впиваются в нежную кожу под краем футболки. — Ты ведь не страдал тут без меня? — Нет, — Чонгук мотает головой, но уголки губ предательски подрагивают. — Не врешь? — Нет… — он наклоняется еще ближе, губы почти касаются уха Чимина, дыхание горячее, голос — низкий, нарочито медленный: — Я просто делал так… Его рука скользит поверх пальцев Чимина, ведет их под свою футболку. Кожа под ладонью альфы горит, мурашки бегут по животу, когда Чонгук поднимает его руку выше, к груди. — Представлял, что ты делаешь это… — он прижимает ладонь Чимина к своему соску, заставляет почувствовать, как тот твердеет под прикосновением. Глаза Чонгука темные, зрачки расширены, в них — вызов и обещание. — Потом вот так… Чимин замирает. Запах омеги становится гуще, слаще, он пропитывает каждый вдох, оседает на языке. Его собственное тело отвечает мгновенно — кровь приливает к низу живота, сердце бьется так громко, что, кажется, его слышно в тишине комнаты. — Детка… — голос Чимина хриплый, он сжимает веки, пытаясь взять себя в руки. — Что ты делаешь? Но его тело уже ответило за него. Вторая рука альфы поднимается, скользит по талии Чонгука, задирает футболку вверх. Омега приподнимается, помогая снять ее, и перед Чимином открывается совершенство: рельефный пресс, тонкая талия, кожа, сияющая в полумраке, будто позолоченная лунным светом. Кожа Чонгука под его ладонями горит, будто налитая жаром изнутри. Каждое прикосновение оставляет за собой след — не просто отметины, а заявку на владение, и Чимин не может удержаться, чтобы не провести пальцами по этим линиям снова, наслаждаясь тем, как омега вздрагивает. — Ты специально не принял таблетки? — голос Чимина низкий, хриплый, но в нем слышится игривая строгость. Он сгибает ноги в коленях, подтягивая Чонгука ближе, так что их тела сливаются в один горячий силуэт. — Детка, что за игры? Чонгук отвечает не словами, а движением — он прижимается носом к шее альфы, вдыхая его запах: терпкий, густой, с нотками дорогого парфюма и чего-то глубинно-животного, что заставляет его живот сжаться от желания. — Это природа, никаких игр, — шепчет он, и его губы скользят по коже Чимина, оставляя за собой влажный след. Чимин не выдерживает. Он приподнимает его лицо за подбородок, пальцы впиваются в кожу чуть сильнее, и целует — медленно, глубоко, так, чтобы Чонгук почувствовал каждый миллиметр этого поцелуя. Их губы сливаются, язык альфы вторгается в его рот, и Чонгук отвечает тем же, с тихим мычанием, прерывистым и жадным. Но самое невыносимое — это то, как бедра омеги скользят по его паху, намеренно создавая трение. Чимин чувствует, как его член пульсирует в тесных брюках, а между ног Чонгука уже мокро — смазка пропитывает тонкую ткань, и альфа стонет прямо в его рот, не в силах сдержаться. И все же он останавливает его. — Детка, прекрати, — его голос грубый, дыхание рваное. — Я и так еле держусь. — Не нужно, — Чонгук прикрывает глаза, когда Чимин спускается по его шее горячими поцелуями, но его пальцы все еще сжимают горло омеги, не давая ему убежать. — Я дал себе слово, что, пока мы не разберемся, ничего не будет. — Фу, ты такой ужасный… — Чонгук хнычет, но в его глазах — вызов, и это заставляет Чимина усмехнуться. Альфа снова целует его, но теперь жестче, прикусывая нижнюю губу, заставляя омегу вздрогнуть. — Я мог бы тебя трахнуть ещё в первый день знакомства, — шепчет он, губы скользят по подбородку Чонгука, оставляя за собой влажный след. — Только представь: мы в доме моего отца, прямо на кухне… Чонгук замирает, его зрачки расширяются, когда Чимин проводит языком по его губам, заставляя его облизнуться. — …ты лежишь на столе в самой развратной позе, пока отец разговаривает по телефону в соседней комнате, а я вылизываю тебя сзади… — Чёрт, Чимин… — голос Чонгука срывается, и альфа наслаждается этим, специально подталкивая бедрами вверх, так что его твердый член ударяется в уже мокрое место между ног омеги. — Но ты показался мне куда интереснее, чем просто секс на одну ночь. Чонгук закусывает губу, и в его глазах вспыхивают слезы — не от боли, а от невыносимого желания. — И я не хочу тебя убеждать в обратном. Сейчас я тебе помогу, но потом ты принимаешь таблетки и идешь спать. Слышишь, детка? Чонгук кивает, не в силах выговорить ни слова. Чимин ухмыляется. — Хороший мальчик. Голос Чимина звучит густо, как тёплый мёд, но в нём слышится стальная нотка контроля. Одним плавным движением он переворачивает Чонгука на спину, его сильные руки уверенно фиксируют омегу, пока альфа подкладывает подушку под его голову. Пальцы Чимина ловко развязывают шнурок на мягких домашних штанах Чонгука — ткань тут же сползает, обнажая идеальные бёдра, уже блестящие от смазки. Чимин прикрывает глаза на секунду, чувствуя, как его собственное тело отвечает на этот вид. Он сбрасывает пиджак, ткань с шуршанием падает на пол. Пуговицы рубашки расстёгиваются наполовину одна за другой, обнажая участки загорелой кожи. Закатанные рукава открывают вид на напряжённые предплечья с проступающими венами — Чонгук не может отвести взгляд, его кадык предательски дёргается при виде этих рук, которые сейчас будут… — Хочешь меня? — усмехается Чимин, замечая голодный взгляд омеги. Его губы опускаются на слегка приоткрытый рот Чонгука, поцелуй получается коротким, но обжигающим. Влажный след остаётся на шее, ключицах, пока альфа не добирается до сосков. Он берёт один в рот, одновременно зажимая второй пальцами — Чонгук выгибается со стоном, его пальцы впиваются в волосы Чимина. Чимин медленно спускается вниз, оставляя за собой мокрый след по напряженному животу Чонгука. Каждый поцелуй, каждое прикосновение языка к горячей коже заставляет омегу вздрагивать. Его свободная рука уверенно раздвигает дрожащие бедра, пальцы скользят по внутренней поверхности, собирая обильную смазку, которая блестит на его коже в тусклом свете. — Чимин… — стонет Чонгук, когда два пальца легко, но настойчиво входят внутрь. Его тело немедленно реагирует — горячие стенки сжимаются вокруг вторжения, пытаясь приспособиться к новому ощущению. — Ах, чёрт… — его голос срывается на высокой ноте, когда пальцы начинают методичное движение, сначала медленное, затем все более уверенное. Чимин чувствует под своими подушечками ту самую неровность, и целенаправленно нажимает на нее. Но как только Чонгук начинает терять контроль, его дыхание становится прерывистым, а мышцы живота напрягаются в предвкушении, Чимин вынимает пальцы с мокрым звуком, оставляя омегу на самой грани. — Детка, ты не ответил — ты специально не принял подавители? — его голос звучит как бархатная угроза. Чонгук кусает распухшую губу, виновато кивая. Его глаза блестят от возбуждения и стыда. — Я просто… Не мог перестать думать. Ты… Чёртов ходячий секс! Чимин хрипло смеётся, и этот звук больше похож на рычание — низкое, вибрирующее где-то в груди. Его пальцы, всё ещё влажные от смазки, снова скользят внутрь, но теперь глубже, решительнее. Они встречают сопротивление горячих мышц, которые тут же сжимаются вокруг них, будто пытаясь удержать. Его рот захватывает сосок — влажный, набухший. Зубы смыкаются вокруг твёрдой плоти нежно, но достаточно ощутимо, чтобы Чонгук вздрогнул всем телом. Кончик языка тут же принимается успокаивать укушенное место, кружа вокруг воспалённого соска мокрыми, неторопливыми кругами. Внутри пальцы Чимина раздвигаются — медленно, неумолимо, заставляя стеночки растягиваться. Он чувствует, как они пульсируют вокруг него, как дрожат при каждом его движении. Затем — резкий полувыход, и Чонгук успевает издать жалобный звук, прежде чем пальцы снова входят, теперь целенаправленно нащупывая ту самую точку… Имя альфы рвётся из груди Чонгука, когда подушечки пальцев намеренно проводят по бугорку простаты. Его тело выгибается дугой, пальцы впиваются в напряженные плечи, ноги непроизвольно сжимают талию Чимина. Альфа чувствует, как внутренности омеги сжимаются ещё сильнее, как его собственные пальцы становятся мокрыми от смазки. Он повторяет движение — снова и снова, каждый раз находя эту точку с хирургической точностью, наблюдая, как лицо Чонгука искажается от наслаждения, как его губы раскрываются в беззвучном крике. — Вот так… детка, — шепчет Чимин, его голос густой, как смола. — Покажи мне, как ты это чувствуешь. И Чонгук не может не показать — его тело становится эпицентром землетрясения, каждое прикосновение альфы вызывает новые толчки удовольствия, новые волны дрожи, которые растекаются от живота к кончикам пальцев. Тело омеги напрягается, и вот он уже кончает, а белые полосы пачкают живот и рубашку Чимина. Альфа медленно вынимает пальцы, и между его кожей и покрасневшим входом Чонгука тянутся прозрачные нити смазки, блестящие в тусклом свете. Они рвутся одна за другой, оставляя влажные следы на воспаленной коже омеги. Чимин на мгновение задерживает взгляд на этом зрелище, его зрачки расширяются от вида растянутого, пульсирующего кольца мышц, которое медленно смыкается без его пальцев внутри. Он целует живот Чонгука в последний раз — этот поцелуй отличается от предыдущих: нежный, почти невесомый, но от этого еще более пронзительный. Его губы едва касаются влажной кожи, ощущая под собой дрожь уставших мышц. Затем Чимин приподнимается, его суставы слегка похрустывают от напряжения — он и сам не заметил, как долго оставался в неудобной позе, полностью сосредоточенный на омеге. Смазка медленно стекает по его пальцам, капает на запястье. Чимин равнодушно вытирает руку о свою уже испачканную рубашку, оставляя новый влажный след на дорогой ткани. Его движения нарочито медленные, демонстративные — он знает, что Чонгук наблюдает за каждым его жестом. — Что? Ты всё равно её запачкал. Голос Чимина звучит хрипло, с лёгкой дрожью напряжения. Его пальцы разжимаются, освобождая испачканную ткань рубашки, которая теперь прилипает к горячей коже. Чонгук поджимает губы, и алый румянец заливает его лицо, спускается по шее, окрашивает кончики ушей — они горят, будто обожжённые солнцем. Его взгляд, тёмный от неутолённого желания, скользит по тёмному пятну на дорогой ткани, затем невольно опускается ниже, к явной выпуклости в брюках Чимина, которая лишь подчёркивает, какому испытанию подверг себя альфа. — А теперь, — Чимин резко встаёт, его движения чуть скованы, будто каждое даётся через силу. Он протягивает руку, пальцы слегка дрожат от напряжения. — Таблетки и спать. Но в его глазах, тёмных, как ночь перед грозой, горит обещание совсем другого рода — когда придёт время, он потребует полной расплаты за сегодняшнюю игру. И это будет не просто наказание, а медленное, методичное уничтожение всякого сопротивления, пока от гордости омеги не останется лишь сладкое воспоминание. — А ты? — голос Чонгука хриплый, сдавленный, будто пропущенный через сито желания. Его взгляд снова скользит вниз, к явному доказательству того, что альфа тоже не остался равнодушным. — А я в душ, — Чимин вздыхает, и этот звук больше похож на стон. Он наклоняется, подбирает пиджак с пола, и мягкая ткань, всё ещё хранящая тепло его тела, опускается на обнажённые плечи Чонгука. — Оденься только, — его губы почти касаются раскалённого уха омеги, дыхание обжигает, — или будем спать в разных комнатах. Чонгук поджимает губы, но послушно кивает, его пальцы сжимают края пиджака, укутываясь в него, как в защитный кокон. Запах альфы окутывает его — древесный, пряный, с горьковатыми нотками — и от этого в животе снова пробегает тёплая дрожь. Он делает шаг к двери, к таблеткам, к обещанному покою, который сейчас кажется таким далёким. Чимин провожает его взглядом, а пальцы непроизвольно впиваются в собственные волосы, ероша их, будто это действие может сбросить наваждение. Но это бесполезно — образ покорного, дрожащего омеги в его пиджаке уже врезался в сознание, и Чимин знает: когда настанет время, он заставит Чонгука вспомнить каждый стон, каждый взгляд, каждый предательский румянец. И на этот раз остановки уже не будет.