The Busan: matters of the heart

Квартира пропитана густым ароматом выдержанного коньяка и горьковатым табачным дымом, который въелся в шторы и обивку мебели. Воздух стоит тяжелый, словно пропитанный тоской. Тэхён последний раз напивался до такого состояния в пятнадцать — тогда это была глупая подростковая вечеринка, где он пытался доказать что-то себе и другим. Сегодня же повода не было вовсе — если не считать ноющую пустоту в груди, которую он безуспешно пытался затопить алкоголем. Сокджин. Это имя эхом отдается в его воспаленном сознании, как навязчивый ритм песни, которую невозможно выбросить из головы. Оно проникло в самые глубинные уголки его разума, обжилось там, пустило корни. Тэхён делает последнюю затяжку, ощущая, как едкий дым обжигает легкие, и раздавливает окурок в хрустальной пепельнице, оставив на ее идеальной поверхности безобразное черное пятно. Напротив него сидит Майк, медленно потягивавший третий стакан. В отличие от Тэхёна, он сохраняет трезвость — лишь легкий румянец выдает употребление алкоголя. Альфа же едва держится на ногах: веки отяжелели, тело стало вялым и непослушным, как у тряпичной куклы. — Может, хватит на сегодня? — голос Майка звучит где-то вдалеке, хотя омега сидит всего в полуметре от него. Тэхён не отвечает, механически наливая новую порцию янтарной жидкости. Его пальцы дрожат, и несколько капель проливается на полированную поверхность стола. Майк наблюдает, как Тэхён подносит стакан к лицу, вдыхает аромат — и вдруг его черты искажает гримаса отвращения. Омега мгновенно вскакивает, отодвигая стул с резким скрипом. Они едва успевают добраться до туалета. Тэхён падает на колени перед унитазом, его тело содрогается в мучительном спазме. Звуки рвоты гулко разносятся по кафельному помещению, смешиваясь с хриплым дыханием. Майк стоит рядом, брезгливо морщась, но не отходит. — Нда уж… — он качает головой, когда новый приступ сотрясает тело альфы. — А я еще думал, что ты нормальный альфа. Как я вообще додумался подкатить к тебе тогда? Тэхён сплевывает горькую желчь, но не находит сил подняться. Лоб покрылся холодным потом, в висках стучит. Он чувствует себя разбитым — и физически, и морально. — Видел бы тебя сейчас господин Ким… — в голосе Майка звучит язвительная усмешка. Он облокачивается о дверной косяк, скрестив руки на груди. — Эй, ты живой вообще? — К сожалению… — хрипит Тэхён, снова почувствовав тошноту, но желудок уже пуст. Он закрывает глаза, ощущая, как холодный кафель давит в колени, а в горле стоит противный привкус. Майк вздыхает и наклоняется, чтобы подхватить альфу под руку. — Ладно, герой, давай тебя в постель. Хотя нет… — он передумал, почувствовав запах. — Сначала душ. Боже, как же ты омерзительно пахнешь. Тэхён позволяет себя поднять, его сознание плавает где-то на грани реальности. Где-то в этом тумане маячит мысль, что завтра будет еще хуже — и не только из-за похмелья. Но сейчас ему все равно. Единственное, чего он хочет — чтобы эта ночь поскорее закончилась.

***

Яркие утренние лучи, словно настырные гости, вторгаются в комнату через щели в шторах, заставляя Юнги морщиться. Он с недовольным мычанием утыкается лицом в подушку, пытаясь скрыться от назойливого света, и тянется рукой через всю постель в поисках теплого тела альфы. Но пальцы встречают лишь холодную простыню — место давно остыло. С трудом приоткрыв слипающиеся веки, Юнги приподнимается на локте, осматривая комнату сквозь дымку сна. Его одежда аккуратно сложена на кресле — кто-то явно позаботился о порядке. В углу стоит знакомый черный рюкзак Хосока, а на прикроватной тумбочке начинает вибрировать телефон, угрожающе подпрыгивая на стеклянной поверхности. — Черт… — хриплый голос Юнги звучит неестественно громко в тишине комнаты. Он шлепнулся обратно на матрас, уткнувшись носом в подушку, которая все еще хранит терпкий аромат альфы — смесь дорогого парфюма и чего-то глубоко животного, что заставляет его непроизвольно глубже вдохнуть. Воспоминания о прошлой ночи нахлынули волной, заставив кровь прилить к щекам. Тело отзывается на фантомные прикосновения — где-то между лопаток еще сохраняется легкое жжение от альфьих губ, а бедра предательски ноют при малейшем движении. Постель кажется пропитанной их смешанными запахами — сладковатым ароматом омеги и доминирующим мускусом альфы. Тихий скрип двери заставляет Юнги резко поднять голову. В дверном проеме стоит Хосок — свежий, бодрый, с мокрыми от душа волосами. Его черная футболка обтягивает рельефный торс, а в руках он держит два стакана — один с водой, другой с чем-то дымящимся. — Доброе утро, — голос альфы звучит неприлично бодро для такого раннего часа. Он присаживается на край кровати, поставив стаканы на тумбочку, и нежно проводит пальцами по спутанным светлым прядям Юнги. — Как самочувствие? Юнги лишь хрипло стонет в ответ, снова плюхнувшись лицом в подушку. Его голос, когда он, наконец, говорит, глухой и сонный: — Ты выглядишь так, будто спал восемь часов… А я… я еле глаза открываю… Хосок смеется, его теплые губы касаются макушки омеги в легком поцелуе. — Сегодня обещают дождь, — произносит он, поправляя одеяло. — Нужно успеть в Пусан до начала ливня. Пальцы Хосока медленно разминают напряженные мышцы шеи Юнги, но вместо того, чтобы разбудить, их нежные движения лишь погружают омегу в еще большую дремоту. Одеяло соскальзывает, обнажая гладкую спину, покрытую едва заметными розовыми отметинами — следами их ночной страсти. Альфа не сопротивляется искушению — его губы касаются обнаженного плеча, оставляя влажный след на теплой коже. Разница температур между прохладными утренними губами Хосока и разгоряченным телом Юнги заставляет омегу вздрогнуть. Мурашки бегут по позвоночнику, когда альфа прокладывает путь потаенными поцелуями вдоль хребта. Его рука скользит ниже, ладонь плавно огибает изгиб талии, останавливаясь на округлости ягодиц. — Малыш, просыпайся, — шепот Хосока смешивается с поцелуями, его дыхание горячее на коже Юнги. Пальцы слегка сжимают мягкую плоть, вызывая довольное мурлыканье. — Мгм, ты жесток со мной, — голос омеги густой от сна, губы растягиваются в ленивой улыбке, но глаза остаются закрытыми. Он выгибается, как кот на солнце, подставляя новые участки кожи для ласк. — Мой отец ждёт нас на завтрак. Эти слова действуют лучше ледяного душа. Юнги резко открывает глаза, встречаясь взглядом с ухмыляющимся Хосоком. В его карих глазах — смесь нежности и озорства. — Он… знает? — голос Юнги звучит неестественно высоко, пальцы непроизвольно сжимают край одеяла. — О том, что ты мой омега? Пока что нет. Юнги резко садится, прикрывая грудь смятым одеялом. Его брови взлетают к волосам, но взгляд альфы серьезен и спокоен. — Твой…? — едва слышный шепот застревает в горле. Юнги ощущает, как сердце бешено колотится под ребрами. Хосок наклоняет голову, его пальцы нежно касаются подбородка омеги, заставляя поднять глаза. — Что-то не так? — Просто… — Юнги отводит взгляд, пальцы нервно теребят край одеяла. — Я не знаю… Минхо, твой отец… И все… — Хэй, — Хосок прерывает его, большой палец нежно проводит по нижней губе омеги. — Не думай об этом. Ты нравишься моему отцу. Да и он уже знает о моих намерениях. Широко раскрытые глаза Юнги отражают искреннее потрясение. Хосок не может сдержать мягкой улыбки. — Что тебя так удивляет? — он наклоняется ближе, их лбы почти соприкасаются. — Что я серьезно отношусь к тебе? Малыш, это же очевидно. В воздухе повисает тишина, наполненная невысказанными эмоциями. Юнги чувствует, как тепло разливается по груди, смывая все тревоги. Его пальцы разжимают одеяло, тянутся к лицу Хосока, но в последний момент он останавливается, все еще не веря в реальность происходящего. Альфа ловит его руку в середине движения, прижимает ладонь к своей щеке. — Попробуй кофе, пока не остыл, — шепчет Хосок, но его пальцы лишь сильнее сжимают запястье Юнги, противореча собственным словам. В этом жесте — вся противоречивость момента: и желание дать омеге время, и невозможность отпустить даже на секунду. Губы Юнги непроизвольно сжимаются в тонкую линию, но он кивает, чувствуя, как под грудной клеткой что-то сжимается — то ли тревога, то ли предвкушение. Его пальцы слегка дрожат в захвате альфы, но не пытаются вырваться. В воздухе между ними повисает невысказанное «ты уверен?», но Хосок отвечает на него без слов — большим пальцем проводит по внутренней стороне запястья Юнги, прямо над пульсом, который сейчас частит, как крылья пойманной птицы. — А потом… — альфа делает паузу, и в его голосе впервые за утро появляются нотки неуверенности, тут же перекрытые твердостью, — потом познакомимся с моим отцом официально. Слово «официально» звучит как обет, как граница между «до» и «после». Юнги чувствует, как по спине пробегает холодок, но кивает снова — на этот раз решительнее. Его свободная рука тянется к стакану с кофе, но глаза не отрываются от лица Хосока, будто ища в его чертах подтверждение, что это не сон. Пальцы альфы, наконец, разжимаются, освобождая запястье Юнги, но тут же находят новую точку соприкосновения — касаются колена омеги поверх одеяла, легкое давление, которого достаточно, чтобы напомнить: какой бы путь их ни ждал дальше, они пройдут его вместе. Кофе, остывающий на тумбочке, пахнет корицей — Хосок помнит, как Юнги любит эту добавку. В этом маленьком факте вдруг становится так много уверенности, что омега наконец делает первый глоток, и сладко-горький вкус кажется обещанием: сегодняшний день, каким бы сложным он ни был, уже не будет обычным.

***

Тэхён просыпается от того, что его череп будто раскалывают изнутри. Настойчивая вибрация телефона на тумбочке отдается в висках пульсирующей болью. Он с трудом приоткрывает один глаз, затянутый липкой пеленой сна, и беспомощно протягивает дрожащую руку, чтобы заткнуть этот адский звук. — Твою мать… — хриплый шёпот срывается с пересохших губ. Альфа хватается за голову, словно пытаясь удержать её от взрыва, и медленно поднимается, опираясь на локоть. Каждое движение отзывается тошнотворной волной в подкатывающем к горлу желудке. Рядом с кроватью стоит тазик — немой свидетель ночных мучений. На тумбочке аккуратно лежит таблетка от похмелья и стакан воды, на котором уже оседают капли конденсата. Тэхён смутно припоминает, как кто-то подсовывал ему это ночью, но детали утопают в алкогольном тумане. Пальцы не слушаются, когда он хватается за стакан. Вода проскальзывает по пересохшему горлу, смывая горечь таблетки, но тут же вызывая новый приступ тошноты. Альфа сглатывает спазм, зажмурившись, и только тогда замечает приоткрытое окно. С улицы доносятся звуки обычного утра: смех детей, лай собаки, гул машин — всё это кажется сейчас неестественно громким. Осмотрев себя, Тэхён с удивлением обнаруживает, что на нём только боксеры. Его размышления прерывает шорох за дверью. Он медленно поднимает голову, и в дверном проёме появляется Майк — в его собственной футболке, которая болтается на омеге как мешок. — Доброе утро, — голос Майка звенит, как колокольчик, заставляя Тэхёна поморщиться от новой волны боли. — Как самочувствие? — Хочу умереть, — честно отвечает альфа, вглядываясь в омегу сквозь туман в голове. Его взгляд скользит по знакомым чертам, пытаясь выловить в памяти вчерашние события. — Майк, мы… кхм… что-то было? Омега эффектно приподнимает бровь, скрестив руки на груди. Его молчание заставляет сердце Тэхёна бешено заколотиться. — А ты что, ничего не помнишь? — наконец, произносит Майк, и в его голосе звучат опасные нотки. Внутри альфы сжимается ледяной ком страха. Он отрицательно мотает головой, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. — Нда… зато я этого уж точно не забуду, — его голос звучит нарочито серьёзно, хотя уголки его губ предательски подрагивают. Тэхён чувствует, как кровь приливает к лицу. Его пальцы непроизвольно вцепились в простыню. — Как тебя рвало полночи, а после я тащил тебя до кровати, — невозмутимо продолжает омега, наслаждаясь моментом. — Чёрт! — Тэхён закрывает лицо руками, чувствуя, как горит от стыда. — Прости, я… я редко напиваюсь до такого состояния, но вчера… чёрт, прости. Майк, наконец, не выдерживает и смеется, махнув рукой. — Да ладно, всё нормально. Поднимайся, ещё на работу ехать. Завтрак на столе. Он поворачивается к двери, но останавливается на пороге и бросает через плечо: — Кстати, твоя футболка… я её, наверное, испортил. Ты жевал её, когда я пытался уложить тебя спать. И с этими словами исчезает в коридоре, оставляя Тэхёна в состоянии тихого ужаса. Альфа медленно опускает голову на подушку, чувствуя, как жар стыда разливается по всему телу. — Нет, всё, я больше не пью, — клянется себе, уже мысленно закодировав себя раз и навсегда. С трудом поднявшись, Тэхён кое-как натягивает одежду. Каждое движение отзывается пульсирующей болью в висках, но запах жареных панкейков и свежего кофе манит сильнее, чем желание снова провалиться в забытье. На кухне Майк уже разливает кофе по чашкам. Тэхён забирается на барный стул, его пальцы дрожат, когда он берёт предложенную банку газировки. Холодные пузырьки шипят на языке, обжигая нос, но принося долгожданное облегчение пересохшему горлу. — Выздоравливай, — говорит Майк, доставая телефон и забираясь на стул напротив. — Кстати, господин Ким звонил. Банка замирает у губ Тэхёна. — Сказал, что сегодня его не будет, он заболел. Металл с глухим стуком касается стола. Майк сканирует взглядом альфу, чуть щурится, будто пытаясь разглядеть ещё хоть что-то, что не связано с Сокджином, но, кажется, это бесполезно. Весь он — одно сплошное мучение, сплошная тоска по омеги. — Мне вот интересно, — неожиданно произносит Майк, подпирая подбородок рукой. Тэхён поднимает на него вопросительный взгляд. — Когда? В какой момент ты вдруг осознал, что он тот самый? Неужели «любовь» с первого взгляда? Тэхен хмыкает, опуская взгляд на тарелку с панкейками. Он нервно дергает ногой, вспоминая все моменты с Сокджином: знакомство, их разговоры в машине, поход на концерт, поцелуй, секс, каждая их встреча, — и понимает, что… — Да, — ответ звучит тише шёпота, но в нём — вся уверенность мира. Омега восхищенно поднимает брови. — Вау… — произносит Майк, пододвигая к себе чашку с кофе. — Так значит, у меня не было шанса с самого начала, — смеется он, но в голосе лишь легкость, ни намека на обиду. — Я порой прибываю в шоке от тебя. Но знаешь… Я говорил тебе серьёзно на счет его бывшего мужа. Тэхён напрягается, его пальцы сжимают банку. — Я знаю Намджуна, мы с одного города. — Ты ведь из Америки? — хмурится альфа. Майк закатывает глаза. — Моя семья живет в Ильсане, мы соседи с его семьей. И Намджун действительно любит его и детей. Он часто ссорится со своим папой, потому что тот недолюбливает господина Кима. — Почему? — Если честно, не знаю. Но слышал, как господин Пак кричал: «Он не думает ни о ком, кроме себя!» — Майк делает глоток кофе. — Считает, что Сокджин плохой родитель, потому что много работает. Но я думаю, он просто не подчиняется господину Паку. Тот даже с соседями не здоровается. — Ого, — Тэхён хмурится, представляя, через что пришлось пройти омеге. — А из-за чего они развелись, знаешь? Майк пожимает плечами и отрицательно мотает головой. — Прости, это мне не известно. Но папа Намджуна там точно сыграл не последнюю роль. Тэхён поджимает губы. Его сердце сжимается при мысли о Сокджине, застрявшему между бизнесом, детьми, бывшим мужем… и им. О Сокджине, который всегда думает о других, но никогда — о себе. Кофе в чашке давно перестал дымиться, образуя на поверхности тонкую маслянистую плёнку. Тэхён машинально водит пальцем по краю стакана, оставляя размазанные отпечатки на охлаждённом стекле. Его мысли далеко — в просторной квартире, где сейчас, наверное, лежит в постели его омега с покрасневшим от температуры носом и растрёпанными волосами. — Если ты задумал поехать к нему, — голос Майка вырывает его из грёз, — то спешу тебя расстроить — мы работаем оба. Тэхён вздыхает так глубоко, что от этого даже слегка кружится голова. — Знаю, — альфа поднимает глаза. В них читается решимость. — Но после смены я… Майк перебивает его, подняв ладонь. — Не оправдывайся. Я бы на твоём месте уже мчался к нему со скоростью звука, — он делает паузу, его взгляд становится мягче. — Просто не забудь заехать в аптеку. Тэхён кивает. Его пальцы уже тянутся к телефону, чтобы написать сообщение, но он останавливает себя. Нет, лучше увидеть эти карие глаза лично, когда он появится на пороге с пакетами из аптеки. Представить, как они сначала расширятся от удивления, а потом засияют тёплым светом… — Спасибо, — Тэхён внезапно говорит Майку, который уже собирает посуду. — За всё. И за вчерашнее, и за… это. Омега лишь отмахивается, но в уголках его глаз появляются лучики морщинок — знак скрытой улыбки. — Да ладно. Просто не превращайся в призрака, как только помиритесь, ладно? Тэхён хватает со стола панкейк и встаёт, чувствуя, как решимость придаёт ему сил. Сегодня будет долгий день, но ради того, чтобы вечером увидеть это особенное выражение на лице Сокджина — когда он пытается быть строгим, но не может скрыть, как тронут заботой — он готов пережить даже самое жуткое похмелье.

***

Заложенный нос превращает каждый вдох в настоящую пытку, а боль в горле напоминает о себе при малейшем движении. Сокджин шмыгает носом и снова утыкается в подушку, чувствуя, как жар пульсирует в висках. Градусник, брошенный на тумбочку, беспощадно показывает 38.7 — температура явно не собирается отступать. За окном ливень рисует размытые акварельные пятна на стекле, а в квартире царит гнетущая тишина, нарушаемая лишь редкими шагами детей по коридору. Санхёк и Хансоль уже несколько раз заглядывали в комнату, их брови были нахмурены от беспокойства. — Может, папе позвонить? — Санхёк склоняется над кроватью, разглядывая покрасневшее лицо отца. Сокджин отрицательно мотает головой, его голос звучит хрипло и неестественно тихо. — Нет… Он сегодня допоздна работает. Не нужно его отвлекать. — Ну… — омежка задумчиво хмурит лоб. — Давай я схожу в аптеку? — Чтобы ещё тебя потом лечить? — Сокджин попытался улыбнуться, но это превратилось в гримасу боли. — За окном холодно, и уже поздно. — Я тепло оденусь! — Сиди на пятой точке, — он качает головой, хотя сердце сжимается от такой заботы. — Если хочешь помочь — завари мне чай. — Я скоро! — Санхёк выскакивает из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Сокджин вздыхает, прижав ладонь ко лбу. Как же редко он болеет, но когда уж заболевает — делает это с размахом. — Пап? — в дверь стучит Хансоль, осторожно заходя с телефоном в руках. — Ты забыл его в гостиной… Он звонит. Сокджин с трудом приподнимается, увидев на экране имя «Тэхён». Сердце неожиданно забилось чаще. Он делает глубокий вдох (через рот, чтобы не разрывало носовые пазухи) и подносит телефон к уху. — Алло? — Оу, всё настолько плохо… — голос Тэхёна в трубке звучит так тепло, что Сокджину на мгновение кажется, будто температура немного спала. — Температура есть? — Да, но… — Сокджин колеблется. — Почему спрашиваешь? — Я узнал, что ты простудился. Решил узнать, как самочувствие, но по твоему голосу всё стало ясно. В трубке вдруг раздаются звуки уличного шума — сигналы машин, шум дождя. Сердце Сокджина пропускает удар. Он даже не успевает спросить, когда Тэхён выпаливает: — Я буду у тебя через семь минут. — Но у меня дома дети и… — Сокджин пытается возразить. — И что? — Тэхён перебивает его, и в его голосе слышится улыбка. — Если ты думаешь, что это меня остановит, то сильно ошибаешься. Я уже в твоём районе. С пакетами из аптеки. И с тем самым имбирным чаем, который ты любишь. Сокджин чувствует, как по щекам неожиданно катятся слёзы — глупые, необъяснимые, вызванные не болезнью, а чем-то другим. Он быстро вытирает их тыльной стороной ладони, надеясь, что Хансоль не заметил. — Ты… — его голос срывается на хрип. — Ты не должен… — Я знаю. Но я хочу, — ответ Тэхёна звучит так твёрдо, что все возражения застревают в горле у Сокджина. — Семь минут. Держись, солнце. Сокджин опускает телефон, чувствуя, как по телу разливается странное тепло — не то от температуры, не то от чего-то ещё. Хансоль склоняет голову, его детские черты неожиданно становятся серьёзными. — Тэхён приедет сейчас, — медленно проговаривает Сокджин, поджав губы. — С которым мы были в ТЦ… Омежка делает удивленный взгляд, но понимает беспокойство родителя в секунду — Санхёк не знает Тэхёна. — Скажем, что он просто был недалеко, — его голос звучит удивительно спокойно для одиннадцатилетнего. Сокджин замирает, ощущая, как сердце сжимается в груди. — Что?.. — только и может выдавить он хриплым шёпотом. — Папочка… — Хансоль неожиданно подходит ближе, и его маленькие руки обвивают шею отца. Запах детского шампуня, знакомый до боли, смешивается с запахом болезни. — Я видел его вчера возле нашего дома. Он садился в свою машину… — пауза. — Пожалуйста, можешь не переживать из-за этого. Я не расстроен. Слёзы катятся по горящим щекам Сокджина сами собой. Он прижимает сына крепче, чувствуя, как мелкая дрожь проходит по детской спине. Его пальцы впиваются в мягкую ткань детской пижамки, будто боясь, что этот момент рассыплется, как мираж. — Я люблю тебя, папа, — шёпот Хансоля звучит прямо у уха, тёплый и настоящий. Горло Сокджина сжимается так сильно, что он лишь кивает, прежде чем выдавить: — Я тебя тоже… — голос предательски дрожит. — Прости меня… Хансоль отстраняется — его тёмные глаза, так похожие на намджуновы, внимательно изучают заплаканное лицо. Мальчик тянется за салфеткой с тумбочки и протягивает её Сокджину с выражением заботливой строгости, которое странно смотрится на детском личике. — Вот, ты и так болеешь, ещё и плачешь, — он улыбается той особой улыбкой, что всегда заставляла Сокджина таять. От этого в груди что-то щёлкает, и Сокджин издаёт хриплый смешок, тут же морщась от боли в горле. — Я выгляжу ужасно? — он пытается шутить, вытирая лицо салфеткой. Хансоль делает серьёзное лицо, нарочито медленно осматривает отца с ног до головы, а затем заявляет: — Ты самый красивый… — пауза, — …но лучше умыться. И в этот момент, несмотря на температуру, на боль, на всю неразбериху в жизни, Сокджин чувствует — всё будет хорошо. Потому что в его мире есть этот маленький человек, умеющий лечить душу лучше любых лекарств.

***

Дождь хлещет по спине, пока Тэхён бежит к подъезду, но он почти не чувствует холода — только жар волнения в груди. Внутри подъезда пахнет свежевымытыми полами и чем-то домашним, уютным. Альфа задерживается на секунду, стряхивая капли с волос — его пальцы дрожат не от холода. Если честно, несмотря на желание увидеть омегу, ему невероятно волнительно и даже немного страшно из-за детей. Но, несмотря на то, что он знаком с Хансолем, и тот, вроде, даже смог отнестись к нему хорошо, он не знает, какая реакция будет у второго омеги. Сокджин упоминал, что Санхёк вспыльчивый, а ещё прямолинейный, и, если честно, становится более тревожно. Тэхен берет себя в руки, сделав глубокий вдох, и подходит к уже знакомой двери, нажимает на звонок и ждет, перебирая в руке пакет с лекарствами. Топот ног за дверью заставляет сердце Тэхёна бешено застучать. Когда дверь открывается, перед ним стоит Хансоль — в пижаме с забавными монстрами, но с недетской серьезностью во взгляде. — Привет. — Здравствуйте, — кивает мальчик, пропуская его внутрь. Его взгляд скользит по мокрым рукавам гостя, но ничего не говорит. Кухня встречает Тэхёна теплом и ароматом чая. И… вторым мальчиком — точной копией Хансоля, но с другим выражением лица. — Здравствуйте, — Санхёк протягивает руку как взрослый, изучая гостя прищуренными глазами. — Я Санхёк. — Здравствуй. Тэхён чувствует, как ладонь становится влажной, но всё же пожимает маленькую руку. — Папа сказал, что вы работаете вместе, — Санхёк не отпускает его руку, продолжая смотреть прямо в глаза. — Как вы здесь оказались? Тишина. Тэхён бросает взгляд на Хансоля, который тут же приходит на помощь: — Мимо проезжал, тебе же говорили! — Вообще-то я не тебя спрашивал, — брови Санхёка ползут вверх. — Простите, что вмешиваюсь, — Тэхён говорит чуть громче, и омеги смотрят на него. — А где… — О, пап! — Санхёк вдруг заулыбался, глядя куда-то за спину гостя. Тэхён оборачивается — и сердце падает. Сокджин стоит в дверях, бледный, с красными от температуры глазами. Его пижама болтается на худом теле, а пальцы судорожно сжимают край дверного косяка. — Привет, — голос омеги едва слышен. Тэхён молча протягивает пакет с лекарствами, чувствуя, как что-то сжимается у него внутри при виде слабой улыбки Сокджина. Двойняшки переглянулись. Хансоль резко хватает брата за руку: — Кхм, Санхек, пошли руки помоем. Когда шаги детей затихают, Тэхён делает шаг вперед. Его холодные пальцы осторожно обхватывают горячее запястье Сокджина. — Как ты? — шепотом спрашивает он, считая частый пульс. — Не очень, — Сокджин качает головой, глядя на мокрые рукава альфы. — Ерунда, — Тэхён машинально отвечает, не отрываясь от бьющейся под пальцами жилки. Их взгляды встречаются — и в этот момент Тэхён понимает, что готов на все, лишь бы эти глаза снова засияли здоровым блеском. — У тебя учащенный пульс, — наконец выдыхает он, но не отпускает руку, чувствуя, как его собственное сердце бешено колотится в ответ. За стеной слышится сдержанный шепот детей — Санхёк что-то горячо доказывает, а Хансоль тихо успокаивает. Но здесь, на кухне, в луче белого света от лампы, существует только этот момент — горячая рука в его ладони, и безмолвное понимание, что все будет хорошо.