The Busan: matters of the heart

Очередная неделя проходит незаметно, и Юнги с гордостью может заявить, что он смог выжить. Но за это отдельное спасибо нужно сказать Хосоку, который подбадривал его, иногда брал некоторую часть работы себе, хотя у самого как у руководителя заданий не меньше. Юнги вздыхает, откидываясь на сиденье автомобиля, его пальцы расслабленно лежат на подлокотнике. — Неужели завтра я, наконец, высплюсь… Хосок улыбается, поворачивая руль. Его взгляд скользит по профилю омеги — усталые, но счастливые черты, слегка растрёпанные волосы после долгого дня. — Согласен, — кивает он, паркуясь у знакомого дома. — Кстати, есть планы на завтра? Юнги нахмуривает брови, изображая глубокомыслие, от чего Хосок тихо смеётся. — Ну… Планирую проспать до часу, а потом — абсолютная свобода. — Отлично, — глушит двигатель Хосок и разворачивается к нему всем корпусом. — Тогда освободи день. Я хочу сводить тебя в одно место. — Что за место? — Юнги сужает глаза. — Сюрприз, — улыбка альфы становится шире. — Хорошо, — кивает Юнги, а в глазах — любопытство. Они смотрят друг на друга — уставшие, но такие родные за эти недели. Время текло быстро, в бешеном ритме работы, когда даже поесть удавалось на бегу, не то, что поговорить. — Отец приглашает нас на ужин, — вдруг говорит Хосок, беря руку Юнги в свою. — У него скоро юбилей. Вся семья будет там. — Я… уже вхожу в этот круг? — Юнги приподнимает бровь. — Конечно, — Хосок целует его костяшки. — Ты даже не представляешь, как он рад. — О, я вполне могу представить, — Юнги смеётся, вспоминая, как отец Хосока — обычно сдержанный и строгий — обнял его так, что хрустнула спина. Хосок присоединяется к смеху. — Иди сюда, — шепчет он, мягко подтягивая Юнги к себе. Омега пересаживается к нему на бёдра, и в следующий момент его уже прижимают ближе. Поцелуй получается сладким, неторопливым, как долгожданный глоток воды после долгой жажды. — Как же я скучал… — Хосок слегка прикусывает его губу, вызывая дрожь. — Мы видимся каждый день, — Юнги запускает пальцы в его волосы, чувствуя, как те шелковистые пряди скользят между пальцами. — Но не так, — альфа целует его снова, глубже, и в этом поцелуе — вся тоска этих дней, когда они были рядом, но так далеко друг от друга. Юнги ощущает, как его тело мгновенно откликается на каждое прикосновение — кожа под пальцами Хосока будто загорается, оставляя после себя следы из мурашек. Его собственное дыхание уже сбивается, когда ловкие пальцы альфы начинают расстёгивать пуговицы рубашки, одна за другой, с мучительной медлительностью. Ткань соскальзывает с плеч, обнажая кожу для прохладного воздуха салона, но тут же его сознание пронзает трезвая мысль. — Хосок, что ты… — его голос звучит хрипло, дрожа от противоречивых эмоций. — Чш… — горячее дыхание альфы обжигает шею, прежде чем губы прилипают к чувствительной коже, оставляя влажный след. Язык скользит по пульсирующей вене, заставляя Юнги непроизвольно выгнуться. — Это же парковка… — протестует он слабее, чем хотелось бы, его пальцы впиваются в кожаную обивку сиденья, когда зубы Хосока слегка зажимают мочку уха. — И что? — альфа усмехается прямо в ухо, его рука уже скользит вниз, расстёгивая ширинку с провокационной медлительностью. — Стесняешься? Юнги чувствует, как кадык предательски дёргается, когда холодные пальцы проникают под ткань. — Это же… — его голос срывается на высокой ноте. — Неправильно. — Правда? — Хосок отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом — его глаза тёмные, почти чёрные от возбуждения. — Да… — Юнги сжимает веки, чувствуя, как предательская влага уже пропитывает тонкое бельё. — Мне остановиться? — голос альфы звучит как шёпот, но в нём слышится вызов. Юнги прикусывает губу до боли, чувствуя, как сердце готово вырваться из груди. Его пальцы сами собой впиваются в плечи Хосока, притягивая ближе, когда он выдыхает: — Нет… В этот момент где-то снаружи раздаётся звук захлопывающейся двери другого автомобиля, но они уже не могут остановиться — мир сужается до этого салона, до горячих губ на коже, до предательски громкого звонка расстёгивающегося ремня. Юнги закидывает голову назад, его ногти впиваются в кожу Хосока, оставляя красные следы — немые свидетельства того, что моральные принципы иногда проигрывают более древним инстинктам. Сиденье с тихим скрипом откидывается назад, и в следующий момент Юнги уже оказывается притянутым к горячему телу Хосока. Альфа захватывает его губы в жадном поцелуе, в то время как его пальцы впиваются в бедра омеги, прижимая их к себе. Губы Хосока скользят вниз по шее, оставляя влажный след, который тут же охлаждается в воздухе салона. Он припадает к белоснежной груди Юнги, его язык медленно обводит ореолу, прежде чем захватить упругий сосок в горячий рот. Юнги вздрагивает, его пальцы судорожно впиваются в расстегнутую рубашку Хосока, срывая последние пуговицы в своем нетерпении. Омега наклоняется, его губы находят чувствительную точку на шее альфы — то самое место, от которого Хосок вздрагивает. Зубы Юнги слегка сжимают кожу, заставляя альфу глухо застонать. В ответ Хосок прикусывает сосок, и волна удовольствия заставляет Юнги выгнуться дугой. Рука омеги скользит вниз, пальцы ловко расстегивают ремень, затем ширинку. Хосок резко вдыхает, когда холодные пальцы проникают под ткань белья и обхватывают его возбуждение. Контраст температур — ледяные пальцы на раскаленной плоти — заставляет альфу с хрипом выдохнуть: — Черт, малыш… — голос Хосока срывается на низкой ноте, когда пальцы Юнги начинают свой размеренный, неумолимый ход. Его дыхание становится прерывистым, горячим на шее омеги. Юнги прижимается губами к его уху, чувствуя, как альфа вздрагивает от прикосновения. — Ты хотел этого… — его шепот звучит как обжигающий ветер. — На парковке, как какой-то распутник… Каждое слово сопровождается ускорением движений, заставляя Хосока глухо застонать. Хосок отвечает хриплым смешком, его грудь вибрирует под ладонью Юнги. Омега не может сдержать улыбки, ощущая эту реакцию. Их губы снова встречаются — жарко, влажно, безудержно. Поцелуй превращается в битву за доминирование, пока Хосок не сжимает горло Юнги свободной рукой. Омега издаёт хриплый стон, его веки дрожат от нахлынувшего удовольствия. Альфа отрывается, но не отстраняется. Его тёмные глаза изучают покрасневшее лицо Юнги с хищной ухмылкой. — Разве ты не такой же распутник, как я? — его губы почти не двигаются, слова оседают горячим дыханием на коже. — Помнишь, как ты громко стонал, когда за нашей стеной была целая компания инвесторов? Юнги чувствует, как жар разливается по щекам, но не отводит взгляд. — А как сладко ты кончал, произнося моё имя? — Хосок проводит языком по его нижней губе, прежде чем слегка прикусить. — И даже сейчас… — его рука на горле слегка сжимается. — Ты не останавливаешься. Потому что тебе нравится это. В ответ Юнги лишь ускоряет движения, наблюдая, как глаза альфы темнеют от наслаждения. Его собственное тело горит, каждый нерв натянут как струна. Где-то в глубине сознания мелькает мысль о риске, о возможных свидетелях, но она тонет в волне желания, которое только усиливается от этой запретности. — Докажи, — выдыхает Юнги, прижимаясь губами к пульсирующей вене на шее Хосока, — что я не единственный распутник здесь. В ответ альфа с хриплым смехом ловко приподнимает его, и Юнги, не теряя ни секунды, стягивает с себя брюки вместе с бельем, швыряя их на соседнее сиденье. Ткань соскальзывает с его бледных бедер, обнажая уже влажную от возбуждения промежность. Хосок не отстает — его пальцы стягивают белье, сбрасывая последние преграды. Набухший член освобождается, блестя от предэякулята. Юнги ловко направляет головку между своих ягодиц, чувствуя, как горячая смазка растекается по чувствительной коже, облегчая проникновение. Их губы снова сталкиваются в жарком поцелуе. Хосок проникает языком в рот омеги, их дыхание смешивается, становится одним целым. Юнги протяжно стонет прямо в этот поцелуй, когда альфа начинает медленное, но уверенное движение бедрами. Тело омеги вздрагивает от каждого толчка, его пальцы впиваются в плечи Хосока, оставляя красные следы. Запотевшие стекла автомобиля скрывают их от внешнего мира, превращая салон в отдельную вселенную, где есть только они двое — их жаркие тела, смешанные запахи секса и дорогого парфюма, прерывистые стоны, заглушаемые поцелуями. — Как же … — Хосок прерывается, когда Юнги намеренно сжимается вокруг него. — Как же в тебе горячо. Юнги в ответ лишь закидывает голову назад, обнажая шею для алчных губ альфы. Его собственный член подрагивает между их тел, оставляя влажные следы на животе Хосока. В этот момент где-то снаружи раздается звук проезжающей машины, но они уже слишком далеко, чтобы это имело значение. Сейчас для них существует лишь тесный салон машины, запотевшие стекла, горячие поцелуи и волна наслаждения, которая накатывает одновременно на обоих. Ладонь Юнги со стуком прижимается к холодному стеклу, оставляя чёткий отпечаток на запотевшей поверхности. Его стон разрывает тесное пространство салона. — Хосок… я… Альфа в ответ приподнимается, его сильная рука обхватывает шею омеги, пальцы впиваются в пульсирующие вены. В этом движении — и власть, и нежность одновременно. Он глубже входит в дрожащее тело, насаживая Юнги на себя с животной интенсивностью. — Смотри на меня, — хрипит Хосок, заставляя омегу открыть затуманенные глаза. Их тела одновременно содрогаются в кульминации. Хосок с рычанием впивается зубами в плечо Юнги, заполняя его горячей пульсацией, в то время как между их животами размазываются следы собственного наслаждения омеги. Наступившая тишина нарушается только их прерывистым дыханием. Хосок медленно выходит, наблюдая, как его семя вытекает на кожу Юнги. Он проводит пальцем по бедру, собирая капли, затем с наслаждением облизывает палец, не сводя глаз с покрасневшего лица омеги. — Ну что, — его голос звучит хрипло от напряжения, — ещё сомневаешься, кто здесь больший распутник? Юнги слабо хмыкает, его веки тяжелеют, словно налитые свинцом от усталости и полного удовлетворения. Тело кажется ватным, расслабленным, но в груди по-прежнему трепещут тёплые искры после пережитого наслаждения. Он лениво проводит пальцем по влажной, разгорячённой коже Хосока, оставляя едва заметный след на загорелом торсе. — Нам… надо будет чаще ездить вместе, — выдыхает он, и его голос звучит хрипло, насыщенно, с лёгкой дрожью послестрастного блаженства. Хосок согласно кивает, его губы растягиваются в той самой ухмылке, которая всегда заставляет сердце Юнги биться чаще — самоуверенной, немного хищной, но такой родной. Альфа мягко целует его в кончик носа, и Юнги непроизвольно морщится, но не может сдержать ответной улыбки, которая освещает его покрасневшее лицо. — Надеюсь, сегодня я не встречу соседей, — вдруг говорит Юнги, осознавая всю неприличность их положения. Его пальцы нервно теребят край рубашки Хосока, которая всё ещё висит расстёгнутой, обнажая мускулистый торс. Хосок громко смеётся, его грудь вибрирует под ладонью Юнги. — Не хочешь, чтобы завидовали? — дразнит он, наблюдая, как омега закатывает глаза с выражением усталой покорности, но без тени злости. Альфа ловит его дрожащие пальцы — всё ещё влажные от их страсти — и прижимает к своим губам. Его поцелуй на костяшках нежен, почти благоговеен. — Именно, — кивает Юнги, слегка склоняя голову к плечу в характерном жесте. В его глазах внезапно появляется необычная серьёзность. — Что? — Хосок замечает это изменение, его брови чуть приподнимаются. — Просто… — Юнги делает глубокий вдох, его пальцы сжимаются вокруг пальцев альфы. — Понимаю, что люблю тебя. Воздух в салоне будто застывает. Хосок замирает, его обычно уверенные глаза расширяются, становясь почти детскими в своём изумлении. Он определённо не ожидал этого — не сейчас, не здесь, после такой интимной сцены. Нет, не от него первым… — Неожиданно, да? — Юнги наконец нарушает тишину, когда молчание затягивается. Его голос звучит чуть неуверенно, почти робко. — Я долго думал над этим… — Малыш, — Хосок мягко перебивает его. Его пальцы осторожно касаются подбородка омеги, заставляя поднять глаза. Когда их взгляды встречаются, альфа улыбается той самой улыбкой, которая заставляет сердце Юнги пропускать удар — тёплой, искренней, без привычной хищной самоуверенности. — Я люблю тебя, — произносит он просто, как будто это самая очевидная вещь в мире. Как будто эти слова были написаны в звёздах с момента их первой встречи. Юнги зажмуривается, чувствуя внезапную влагу в уголках глаз. Его губы дрожат, когда он прижимается лбом к плечу Хосока. Альфа крепче обнимает его, целуя в макушку, пока за окном медленно опускаются сумерки, окрашивая их маленький мирок в золотисто-лиловые тона. В этот момент он понимает — неважно, что будет дальше, неважно, кто что подумает. Важно только это: их сплетённые пальцы, синхронное биение сердец и три простых слова, которые изменили всё.

***

Тэхён осторожно приподнимается с кровати, стараясь не потревожить тишину. Простыня соскальзывает с его обнажённого торса, оставляя на коже мурашки от предрассветного холода. Он задерживает дыхание, прислушиваясь — в комнате тихо, лишь ровное, спокойное дыхание Сокджина нарушает безмолвие. Спит. Тэхён стискивает зубы, медленно опуская босые ноги на прохладный пол. Паркет слегка поскрипывает под его весом, но он уже не обращает на это внимания. В полумраке он находит свои трико, бесформенной тенью валяющиеся рядом, и натягивает их на себя, ощущая, как ткань прилипает к ещё не остывшей коже. 4:17 утра. За окном — густая, почти осязаемая тьма, лишь где-то вдали мерцают редкие огни, словно чужие, недосягаемые звёзды. Он не должен выходить. Не должен курить. Но ноги сами несут его вперёд, к куртке, брошенной на стул. Пальцы нащупывают в кармане пачку сигарет и зажигалку — старые, проверенные спутники бессонницы. Балконная дверь открывается с едва слышным скрипом. Холодный ветер тут же врывается внутрь, обжигая голую кожу, цепляясь за растрёпанные чёрные волосы. Тэхён делает шаг вперёд, и дверь тихо захлопывается за ним, отрезая путь назад. Где-то там — Сокджин. Тёплый. Спящий. Без него. Он прикуривает, затягивается глубоко, до лёгкого головокружения. Дым, горький и едкий, заполняет лёгкие, а ветер тут же уносит его прочь, растворяя в темноте. Тэхён прикрывает глаза, пытаясь собрать мысли воедино, но они рассыпаются, как песок сквозь пальцы. Слишком тяжело. Раздражённый хмык вырывается из его груди. Он снова затягивается, сильнее, будто надеясь, что никотин выжжет изнутри эту пустоту. — Чёрт… — его голос хриплый, будто проржавевший от молчания. Он больше не может. Сокджин. Его омега. Его боль. Его счастье. Тэхён сжимает перила так, что костяшки белеют. Он не знает, как себя вести — Сокджин всё ещё не дал ответа, а альфа внутри него рвётся на части, требуя ясности, требуя своё. Но Тэхён держится. Терпит. Потому что обещал. А ещё потому, что боится. Боится, что за этой мягкой улыбкой, за этими тёплыми объятиями скрывается что-то, о чём Сокджин не говорит. Что-то, что может разрушить и без того хрупкое равновесие между ними. Но у Тэхёна нет доказательств. Только тень сомнения, которая с каждой ночью становится всё длиннее. Тэхён не оборачивается. Тихий скрип двери за его спиной — единственный признак того, что он больше не один. Но он не двигается, лишь глубже затягивается, позволяя дыму заполнить лёгкие, будто надеясь, что он вытеснит эту тяжесть из груди. И тогда — прикосновение. Тёплые руки осторожно скользят по его бокам, обвивают торс, прижимаются к голой коже, будто пытаясь собрать его по кусочкам. Губы Сокджина — мягкие, чуть дрожащие от холода — касаются его спины, оставляя лёгкий, почти невесомый поцелуй. Тэхён прикрывает глаза. — Всё в порядке? Голос омеги тихий, словно он боится, что его услышат не те люди. Или, может, боится, что Тэхён не ответит. Альфа молчит. Он делает последнюю затяжку, чувствуя, как пепел опадает на пальцы, а затем давит сигарету о железо балкона, будто пытается уничтожить что-то большее, чем просто бычок. Рядом с ним встаёт Сокджин. Он ближе, чем нужно. Ближе, чем позволено — если, конечно, между ними вообще есть какие-то границы после всего, что было. Его плечо касается тэхёнова, и от этого горит. Омега заглядывает ему в глаза — карие, глубокие, в которых сейчас слишком много и совсем ничего. Тэхён поворачивается к нему всем телом, слегка склоняя голову, и изучает его. Молча. Смотрит так пронзительно, будто пытается разглядеть правду под слоем этой привычной мягкости. И тогда губы сами выдают вопрос, который он так долго сдерживал: — Почему вы развелись с Намджуном? Сокджин замирает. Воздух между ними сгущается, становится тяжелым, как свинец. Он не ждал этого вопроса. Не сейчас. Не после той ночи, когда они засыпали, сплетённые в объятиях, будто ничто не сможет разорвать эту хрупкую близость. Омега молчит. Слишком долго. Его глаза — тёмные, бездонные — скользят по лицу Тэхёна, будто он ищет правильные слова, но они застревают где-то в горле, обжигая, как невыплаканные слёзы. — Мы… Голос хрипит, срывается. Сокджин закусывает нижнюю губу до побеления кожи, и Тэхён уже чувствует, как сожаление поднимается в груди колючей волной. Может, не стоило спрашивать? Но вдруг… — Он предал нас. Тишина разрывается этими словами, как ножом по холсту. Сокджин произносит это ровно, почти без эмоций, но Тэхён видит — всё, что скрыто за этим. Боль. Унижение. Ярость, которую омега годами хоронил где-то глубоко внутри. И теперь она смотрит на него из этих тёмных глаз. — Когда у нас случился кризис… — голос Сокджина дрожит, будто пробираясь сквозь колючие заросли воспоминаний. Он делает паузу, глубоко вдыхает, но это не помогает — воздух вырывается прерывисто, как будто в груди у него осколки. — Двойняшки постоянно болели… денег не хватало… каждый день — скандалы, упрёки… Воспоминания… — Меня это достало! Намджун стоит на пороге, лицо искажено яростью, но в глазах — усталость. Его даже не пустили дальше — оставили у двери, как чужака. — А ты думаешь, мне хорошо живётся?! Сокджин кричит в ответ, размахивая руками, будто пытаясь отгородиться от этого кошмара. Его голос срывается, в висках пульсирует адреналин и горечь. — Вместо того, чтобы пытаться что-то сделать, ты ездишь к своим родителям жаловаться на меня! — Я просто сказал им, что устал от такой жизни! — Ах ты, бедненький! Сокджин резко хватает с полки рубашку — белую, когда-то дорогую, теперь помятую, с чужой помадой на воротнике — и швыряет её Намджуну в лицо. — Что это?! Отвечай мне! Ткань шлёпается об лицо альфы, сползает вниз, и на секунду в доме воцаряется тишина. Намджун замирает, увидев алый отпечаток на белой ткани. Его глаза расширяются, губы дёргаются… — Ты… рылся в моих вещах?! — Ты идиот?! Сокджин усмехается, но это звучит как хрип — горький, надломленный. Его пальцы впиваются в ладони, оставляя полумесяцы на коже, а в глазах — блеск. Не слёз. Яда. Кадык Намджуна дёргается. — Джин, я… — Изменяешь мне? — голос Сокджина рвётся, но он держит его — ниже, тише, словно боится, что кто-то услышит. Услышит и пожалеет его. А он ненавидит жалость. — Пока я пытаюсь спасти нашу семью, ты ищешь утешения на стороне? Тебе вообще плевать, да? — Нет, мне не… Но Сокджин резко выбрасывает руку вперёд, отрезая его слова. Как ножом. Он смотрит в пол, мотает головой — раз, два — будто отгоняя последние иллюзии, и поднимает глаза. — Я подаю на развод. Глаза Намджуна расширяются. Испуг. Паника. — Что? Нет, Джин-и, ты… — Не сделаю этого? — Сокджин усмехается, но это звучит как стон. — Ты зря сомневаешься во мне. Думаешь, стану терпеть это из-за детей? Я заберу их. — Сокджин… Омега разворачивается, чтобы уйти — резко, решительно — но замирает на шаге. — И кстати! — он поворачивает голову, не глядя на Намджуна, но альфа чувствует — этот взгляд жжёт. — Скажи спасибо своему папе. Он мне всё рассказал про твой корпоратив в прошлом месяце. Намджун не дышит. Словно удар под дых — внезапный, точный, смертельный. Сокджин уходит. Просто растворяется в темноте. А Намджун остаётся — один, с этим пятном на рубашке, с этим предательством, с этим концом, который он сам себе устроил… Тэхён застывает, шокированный, и его пальцы непроизвольно сжимаются — то ли от ярости за Сокджина, то ли от бессилия, что не может стереть это прошлое. Но омега уже отвернулся, скрестив руки на груди, будто пытаясь собрать себя воедино. Его плечи напряжены, пальцы впиваются в кожу — он не хочет, чтобы Тэхён видел это. Видел его слабость. Не надо жалости. Не надо. Сокджин прикрывает глаза, чувствуя, как сердце колотится — громко, неровно, будто он только что вырвался из петли. Но это не допрос. Это просто боль. Та, что он годами хоронил где-то глубоко внутри. Та, что теперь разорвала плотину и хлынула наружу, обжигая всё на своём пути. Тишина. Густая. Неловкая. Тэхён понимает, что совершил ошибку. Он должен был молчать. Но теперь — поздно. — Прости… — его голос тихий, почти беззвучный, будто он и сам не верит, что имеет право это говорить. Сокджин мотает головой, всё ещё стоя спиной, но его плечи дрожат — мелко, предательски. Тэхён делает шаг. И ещё. Его пальцы осторожно касаются омеги, сжимают ткань футболки, чувствуя под ней напряжённые мышцы, дробящийся пульс. — Солнце… Шёпот обжигает, и Сокджин медленно поворачивается — голова опущена, ресницы влажные, губы сжаты. И тогда Тэхён видит. Слёзы. Не те, что льются горячими потоками, а тихие, безмолвные, выжженные годами молчания. Разбитость. Боль. Всё — в одном взгляде. — Я так устал… Голос Сокджина рвётся, тонет в тишине, и Тэхён не отвечает. Он просто притягивает его к себе — крепко, без права вырваться, — и позволяет ему упасть. Упасть и разбиться. Сокджин вцепляется в его плечо, лицо прижато к тёплой коже, а тело содрогается — безмолвно, отчаянно, будто он наконец-то разрешил себе это. Плакать. Быть слабым. Не держаться. А Тэхён молча гладит его по спине, чувствуя, как слёзы пропитывают его кожу, и клянётся — про себя, в темноте, без слов — больше никогда не отпустить.

***

Машина плавно останавливается возле виллы — небольшая, но безупречно продуманная, спрятанная среди скал на южном побережье Чеджу. За небольшой калиткой виден одноэтажный дом из светлого камня и теплого дерева, с плоской крышей и скрытой системой ливневок. От калитки до дома ведет дорожка, выложенная из полированного базальта и подсвеченная встроенными в землю светильниками. Чонгук с нескрываемым восторгом рассматривает открытую террасу, которая вкупе с панорамными окнами создает ощущение, будто дом парит между океаном и небом. — Нравится? — задает риторический вопрос Чимин, всё это время смотря лишь на омегу. — Да, — кивает Чонгук и заглядывает чуть дальше — туда, где стоят два шезлонга, а рядом с ними — небольшой зонт из ротанга. — Это… — Бассейн, — заканчивает за него. — Не рано ли для купания? — хмыкает Чонгук, смотря в глаза альфы. Чимин немного лишь склоняет голову к плечу и ухмыляется своим мыслям. — Не обязательно идти в бассейн, чтобы увидеть твоё тело без одежды. Чонгук приподнимает брови и закатывает глаза. Боже, он когда-нибудь привыкнет к этому… — Ты ужасен, знай это, — кидает омега перед тем, как уйти в дом. Чимин на это лишь смеется, но соглашается. Действительно, есть в нем такой грешок, но не считает это минусом. Скорее дополнением к своему и без того несладкому характеру. Внутри открытая планировка — гостиная, кухня и столовая объединены в одно пространство, но зонированы мебелью и светом. Чуть дальше по периметру расположена спальня с огромной кроватью с балдахином из полупрозрачного полотна, а также встроенная гардеробная за панелями под цвет стен. Здесь же за дверью расположена ванная комната — душ с панорамным остеклением и отдельно глубокая каменная ванна у самого окна. Чонгук подходит ближе к окну. За стеклом бушует море — темные волны с белыми гребешками яростно бьются о скалы, а в небе, потемневшем от надвигающихся туч, кружат чайки, их крики теряются в шуме ветра. Воздух наполнен запахом соли и предчувствием грозы, но завтра, как обещал прогноз, снова будет тепло. Крепкие руки медленно скользят по бокам омеги, обхватывая талию, пальцы впиваются в кожу чуть сильнее, чем нужно, но это не больно — это заявка на владение. Горячее дыхание альфы касается его затылка, губы, мягкие и чуть влажные, прижимаются к его темным волосам в едва ощутимом, но жгучем поцелуе. — Детка… — голос Чимина низкий, с хрипотцой, будто он только что проснулся. Он зарывается носом в его шею, вдыхая аромат омеги, смешанный с запахом моря. — Как думаешь, нам эта кровать подойдет? Чонгук хмурится, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. — В каком смысле? Чимин смеется, и его грудь вибрирует у спины Чонгука. — Каждую ночь я просыпаюсь прижатым к краю, а ты занимаешь все пространство, как маленький тиран. Мне приходится перетаскивать тебя обратно, чтобы самому не свалиться. Чонгук бросает ему недовольный взгляд через плечо и тыкает пальцем в бок. — Значит, купи кровать побольше, — бросает он, разворачиваясь в его объятиях. Его руки автоматически находят плечи Чимина, пальцы вцепляются в ткань футболки. — Или спи один. Чимин приподнимает бровь, губы растягиваются в самодовольной ухмылке. — Детка, ты же сам и ночи без меня не протянешь. — А ты? — бросает Чонгук, но голос его уже не такой уверенный. Чимин замолкает. Его взгляд становится мягким, почти уязвимым. — Я не протяну, — шепчет он, и в этих словах столько искренности, что у Чонгука сжимается сердце. Альфа наклоняется, их лбы соприкасаются, дыхание смешивается. Чонгук закрывает глаза, чувствуя, как пульс учащается, а в животе разливается тепло. Их губы сливаются в поцелуе — неторопливом, сладком, но с едва сдерживаемой жаждой. Чонгук вздыхает в его рот, пальцы впиваются в волосы Чимина, слегка дергая их. Альфа стонет — коротко, хрипло — и прикусывает его нижнюю губу, заставляя Чонгука вздрогнуть. — Как же легко ты возбуждаешься рядом со мной, детка, — шепчет Чимин, его голос густой, как мед. — Заткнись, — ворчит Чонгук, но снова тянется к нему, губы горят, тело требует большего. Чимин подхватывает его за бедра, заставляя обвить ногами свою талию, и крепко прижимает к себе. Чонгук чувствует его возбуждение сквозь тонкую ткань одежды, и еще один стон вырывается из его груди. Альфа аккуратно опускает его на кровать — мягкое одеяло принимает его тело, как облако. Чимин не спешит, его руки скользят по бедрам Чонгука, очерчивая каждый мускул, каждый изгиб. — Ты тоже хочешь этого, Чимин, — шепчет Чонгук, когда тот отстраняется, чтобы перевести дыхание. — Зачем такие сложности? Чимин замирает, его взгляд убегает в сторону. — Я просто… — голос его дрожит, но он не договаривает. Чонгук аккуратно приподнимает его лицо, заставляя встретиться взглядом. — Что? Альфа глубоко вдыхает, и в его глазах вспыхивает что-то неуловимое — страх, нежность, бесконечная преданность. — Я не хочу потерять тебя. Слова падают между ними, как клятва. Чонгук не отвечает словами — вместо этого он целует его в лоб, крепко прижимая к себе, и в этом беззвучном жесте — весь ответ.