The Busan: matters of the heart

Несколько часов назад… Кабинет тонет в дневном свете, когда Сокджин аккуратно присаживается на край дивана, сохраняя вежливую дистанцию. Его пальцы сплетаются в замок, ложатся на колени — жест, который он использует, чтобы скрыть дрожь. — Может, чай или кофе? — предлагает он, голос ровный, но в нём уже читается напряжение. Господин Пак лишь хмыкает, откинувшись в диване. Его поза говорит сама за себя — нога закинута на ногу, пальцы сомкнуты на колене, плечи расправлены. Человек, привыкший командовать. — Нет, спасибо. Я сюда не чаи распивать пришёл, а поговорить… — его взгляд, холодный и оценивающий, скользит по омеге. — Сокджин. Он чувствует, как в животе сжимается ледяной ком. — Да? — Я хотел бы обсудить с тобой ваши отношения с Намджуном. Имя, как нож. Сокджин едва заметно сжимает пальцы, но лицо остается невозмутимым. — Мне кажется, что обсуждать нечего. — Почему же? — господин Пак усмехается. — Вы ведь не чужие друг другу люди. — Мы в разводе уже пять лет, если Вы помните. — Помню, — кивает тот, и в его глазах мелькает что-то, от чего Сокджину становится ещё холоднее. — Но, Сокджин, вы ведь всё ещё близки. — С чего Вы это взяли? — Намджун часто говорит о тебе в последнее время, — пауза. — Думаю, он хочет вернуть семью. Сокджин чувствует, как в висках застучало. — И? — Я бы хотел, чтобы ты принял это предложение. Тишина. — Чего? — Сокджин нервно смеется, но в его смехе нет ни капли веселья. — Вы серьёзно? С чего вдруг? — Вполне серьёзен, — господин Пак выпрямляется, его голос становится мягче, но от этого не менее опасным. — Знаешь, когда несколько лет подряд наблюдаешь за попытками начать всё сначала, приходишь к выводу, что, возможно, изначально это и был лучший вариант. Сокджин медленно наклоняет голову, а его губы дрогнули в горькой улыбке. — Ах, так вот оно что… — шепчет он. — Другие зятья оказались для Вас и Вашего мужа неподходящими. А когда перебрали несколько вариантов, поняли, что я был не так уж плох… — его голос дрожит, но он тут же берет себя в руки. — Я даже не знаю, что сказать в таком случае. — Просто скажи, ты готов начать снова? — господин Пак наклоняется вперёд, его глаза сверлят Сокджина. — Намджун действительно скучает по тебе. — Вы ведь сами мечтали от меня избавиться, — Сокджин поднимает взгляд. — Что изменилось? — В том-то и дело, что ничего, — голос старшего становится тише, но каждое слово бьет точно в цель. — Кроме того, что мой сын стал страдать ещё больше. Сокджин закрывает глаза на секунду. — Мне жаль. — И это всё? — А что ещё Вы хотите услышать? Господин Пак замирает, затем медленно произносит: — Скажи честно… Ты нашёл уже кого-то? Сокджин резко поднимает голову. — Это не Ваше дело, господин Пак. — У вас двое детей. — Да, — Сокджин встает, его голос, наконец, приобретает сталь. — И я вполне способен с ними справиться в одиночку. Тишина повисает между ними вновь, но теперь она густая и тяжёлая. Господин Пак медленно поднимается, его лицо остается невозмутимым, но в глазах читается что-то, что заставляет Сокджина внутренне сжаться. — Подумай над моими словами, Сокджин. И, не дожидаясь ответа, он разворачивается и выходит, оставив за собой лишь лёгкий шлейф дорогого парфюма и чувство, будто в кабинете внезапно стало нечем дышать. Сокджин остается стоять, а его пальцы сжимаются в кулаки… … Переступив порог квартиры, в которой подозрительно слишком тихо, омега прислушивается, замерев на месте. Телевизор выключен, свет везде тоже. Сокджин проводит ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя остатки рабочего дня, и двигается в сторону кухни, шагами глухо отдаваясь в пустоте коридора. Несмотря на то, что мысли о сегодняшней встречей с господином Паком его съедали и нервировали, не давая сосредоточиться на работе, всё же приходилось сидеть перед компьютером. Вода из фильтра льется ровной струйкой, и Сокджин не сводит с неё взгляда, будто в этом простом действии есть какая-то магия, способная вернуть ему хоть каплю сил. Первый глоток — холодный, почти ледяной. Вода обжигает горло, заставив вздрогнуть, но это… приятно. Как маленькое наказание за то, что он снова забыл поесть. Он закрывает глаза, пытаясь заглушить навязчивые мысли, но они цепляются, как колючки, впиваясь глубже с каждой секундой. Телефон в кармане джинсов вибрирует, нарушая тишину. Сокджин вздыхает. Рука медленно тянется к карману, но пальцы лишь беспомощно сжимают ткань. Нет. Ещё нет. Сначала — вода. Потом — сообщение. Потом… потом он разберётся со всем остальным. Голос. Омега смотрит в сторону детской комнаты, выйдя с кухни. Сердце внезапно забилось чаще — не страх, а странное предчувствие, будто что-то уже пошло не так. Он ставит стакан на стол, капли воды растекаются по поверхности, и идет к детской. Ручка холодная под пальцами. Он толкает её, и створка бесшумно распахивается, открывая картину, от которой у него перехватывает дыхание. Двойняшки сидят на полу, окружённые сумками. Одежда, игрушки, учебники — всё свалено в кучу, словно в спешке. Санхёк, сжав губы, засовывал в рюкзак любимую спортивную форму — ту самую, которую Сокджин и Хансоль выбрали ему на соревнования. Хансоль нервно перебирает край свитера, но, увидев отца, резко вскакивает, будто пойманный на месте преступления. — Вы куда собираетесь? — голос Сокджина звучит тише, чем он ожидает. Санхёк поднимает голову. Его глаза — обычно такие живые, полные озорства — сейчас были тёмными, почти чужими. — Я уезжаю к папе! Старший моргает, будто от удара. — Что происходит? — он переводит взгляд. — Хансоль? — Пап, мы… — начинает Хансоль осторожно, но голос брата ему не позволяет договорить. — Ты бросил нас! — Санхёк вскакивает, сжимая кулаки. Голос дрожит, но не от слёз — от ярости. — Мы постоянно живем или у дедушек, или с папой! Ты не замечаешь, что мы здесь одни! Сокджин чувствует стук в висках. — У меня работа, Санхёк. Я ведь объяснял это уже. — Альфа у тебя! — грубо отвечает мальчик, от чего даже Хансоль, стоящий рядом, ахает, прикрывая рот рукой. Сокджин чувствует нарастающее раздражение, но старается не срываться на детях. — Ты встречаешься с тем бариста, так ведь? Ты променял нас всех на него — меня, Хансоля и папу. Старший вздыхает, будто ему нож вонзили в сердце. — Санхёк… — касается его плеча Хансоль, но тот одергивается, не отводя взгляда от родителя. — Я вас ни на кого не менял, — Сокджин сжимает ладони, чтобы они не дрожали. Голос ровный. Тон спокойный. Но внутри всё горит. — Тогда что между вами? — не отступает тот. — Разве он не оставался у нас ночевать? Омега поджимает губы, чувствуя себя ребенком, которого взрослые отчитывают за шалость. И, если честно, это невероятно злит. Сокджин понимает, что это ребенок, его маленький мальчик, который больше всего на свете мечтает о полноценной семье, но, к сожалению, обстоятельства сложились так, что тому не бывать… — Ты не понимаешь… — начинает Сокджин, но тут же замолкает. Что он может сказать? Что работа съедает всё его время? Что он устал? Что этот «бариста» — единственный, кто за последний год заставил его почувствовать себя живым? Дети смотрят на него. Санхёк — с вызовом. Хансоль — с надеждой. И Сокджин понимает: он проигрывает. Тишина повисает тяжёлым покрывалом, давя на плечи. Сокджин стоит, сжав кулаки до побелевших костяшек, чувствуя, как каждая клетка его тела кричит от несправедливости. Он клянётся, что никогда не хотел причинить боль — ни словом, ни действием. Но почему тогда весь мир обрушивается именно на него? Почему он вечно оказывается виноватым — перед детьми, перед бывшим мужем, перед Тэхёном, перед этим проклятым обществом с его бесконечными ожиданиями? Горло сжимается так сильно, что дышать становится больно. Санхёк резко закидывает рюкзак на плечо, пряча глаза под чёлкой. «Жду в подъезде» — бросает он брату, нарочито громко хлопнув дверью, даже не взглянув в сторону отца. Этот звук отзывается в Сокджине новой волной боли. Хансоль смотрит на Сокджина с сожалением, подходит чуть ближе. Он ерзает на месте, его пальцы нервно теребят край свитера. — Прости, пап… Он просто… Голос дрожит. — Нет, ничего, — мотает головой омега, сдерживая слезы. Он глотает ком в горле, стараясь улыбнуться, но выходит слишком плохо. — Вы с папой поедете? — Да, он заберет нас, — кивает Хансоль, ощущая влагу на щеках, которую поспешно стирает. — Я не бросаю тебя, пап. — Я знаю, солнце, — шепчет Сокджин, чувствуя, как трещит последняя стена внутри, но всё же он дожидается ухода сына, который целует его в щеку перед тем, как закрыть дверь и уйти, и оседает на пол посреди квартиры. Слёзы — горячие, солёные, бесконечные — хлынули потоком, оставляя жгучие следы на ещё холодной от улицы коже. Из груди вырывается сдавленный стон, превратившийся в рыдания — горловые, надрывные, такие, от которых болит всё тело. Он хватается за волосы, судорожно вдыхая воздух, но каждый вдох обжигает лёгкие. Сокджин прижимает ладони к лицу, как будто может спрятаться от всего мира, но слёзы просачиваются сквозь пальцы, капая на колени, оставляя тёмные пятна на ткани брюк. — Почему?.. — хрипит он в пустоту, чувствуя, как пол уходит из-под него. В этот момент он был не успешным омегой, не главой семьи — просто израненным человеком, который так отчаянно хочет быть любимым и понятым… Очередной тихий всхлип проносится по кухне, разбиваясь о тонкие стены. Юнги мягко прижимает тело своего друга к себе, обнимает, поглаживает, дает полностью намочить ткань на своей рубашке. Они выпили уже почти всю бутылку соджу, а легче не стало ни на грамм. Сокджин жмурится, шмыгая заложенным носом, и ещё ближе льнет к другу, лишь бы спрятаться от всего мира, от всех проблем, из-за которых он уже очень скоро свихнется. — Как он может… — бубнит он, кусая себя за губу. — Это так… — Тш, — Юнги легко похлопывает его по спине, говоря, что он рядом, что слышит его и готов на всё, чтобы помочь. — Выпьем ещё? Сокджин только кивает, всхлипывая в очередной раз. Юнги наливает ещё алкоголя в рюмки и протягивает омеге, который ждёт его, а после они вместе выпивают до дна, поморщившись от сладкого вкуса. Сокджин стирает с щек слезы тыльной стороной ладони и глубоко вдыхает-выдыхает, сдувая со своего лба челку. Алкоголь не дает ему забыться, но, по крайней мере, сегодня он хотя бы будет спать от количества выпитого. Юнги приехал к нему практически сразу же после звонка. Дома его встретил рыдающий на полу Сокджин, который едва ли не рвал на себе волосы в истерике. Они ушли на кухню, где, распивая соджу, Сокджин рассказывал всё, что произошло за весь день, что вообще происходит в его жизни в последнее время, а Юнги смиренно слушал, не перебивая и мысленно сочувствуя и поддерживая своего друга в столь непростой период жизни. Никто не имеет права обесценивать чьи-то проблемы и чью-то боль. Она есть, и человек это чувствует. Возможно, будь Сокджину плевать на всё в этом мире, он бы не стал заморачиваться над словами сына или бывшего тестя, но, черт возьми, это просто невозможно! Телефон на столе в очередной раз оповещает о сообщении, но омега делает вид, что ничего не слышит и не видит. Юнги кидает взгляд на загоревшийся экран, который игнорируется вот уже около получаса, и слегка поджимает губы, посмотрев на Сокджина. — Это Тэхён? — спрашивает он, уже заранее зная ответ. Сокджин кивает. — Не хочу ничего объяснять сейчас. — Напиши, что всё в порядке, — спокойно говорит Юнги. — Он наверняка беспокоится о тебе. Сокджин мотает головой, зажмурив глаза. — Не хочу… Юнги вздыхает. Он берет телефон друга, тот не протестует, и открывает диалог с альфой, который продолжает писать, спрашивая, всё ли хорошо и не нужна ли Сокджину помощь. Он говорит о том, что может приехать прямо сейчас, просит ответить, просит не молчать. Юнги быстро печатает ответ и отправляет, выключая телефон и откладывая его на стол. — Давай покурим? — будто разрешения спрашивает Сокджин, поднимая упавший взгляд на друга. Юнги кивает. Сокджин не любитель, только когда выпьет, на него находит что-то, что заставляет открыть пачку самых сильных сигарет и затянуться, задержав в легких дым настолько, будто хочет задохнуться в нем. На небольшом балконе прохладно и светло лишь от фонарей с улицы. Юнги глубоко вдыхает уличный воздух, пропитанный весенним зноем и городским шумом автомобилей. Сокджин чиркает зажигалкой и подносит к кончику сигареты, что зажата между губами. Тоже самое делает Юнги. Они молчат. Курят едва слышно, задерживая дыхание после каждой затяжки. Они не думают ни о чем, а просто переживают этот момент вместе. Сокджину нелегко, а от того и Юнги не лучше, они всегда друг за друга как за собственную жизнь. — Ты его любишь? Скажи честно. Голос Юнги спокоен. Он понимает, что спрашивать об этом, возможно, сейчас не подходящий момент, но… — Кого? — тем же тоном спрашивает Сокджин. — А о ком ты подумал? Старший хмыкает. Чёрт бы тебя побрал, Мин Юнги…

***

Комната, еще недавно залитая золотистыми лучами заката, теперь тонула в мягком полумраке. Теплый свет настольных ламп, выстроившихся вдоль стены, отбрасывает на пол причудливые тени, смешиваясь с голубоватым отблеском луны за окном. Ют-нори* — настольная игра, которую Чимин нашел в гостиной. Он просто принес ее в комнату, не сказав и слова, даже не поинтересовавшись, хочет ли омега играть, положил на пол и пригласил Чонгука сесть рядом. Ну, на самом деле, за окном уже темно, а спать еще совершенно не хочется, поэтому сыграть сейчас не такая уж и плохая идея. Правила просты: брось юты**, проведи фишки по полю, верни их домой первым. Но игра давно перестала быть просто игрой — каждый ход, каждый взгляд, каждое случайное касание пальцев говорило о большем. Чимин и Чонгук сидят на полу, опираясь на разбросанные вокруг подушки. Между ними — юты, поле и цветные фишки. Альфа подбрасывает палочки, и те падают с глухим стуком — выпадает «Ке». — Два шага… — его губы растягиваются в ухмылке, глаза блестят азартом. — Твой ход, детка. Чонгук лениво перекатывает фишку, но взгляд его рассеян, будто мысли витают где-то далеко. — Как ты узнал, что у тебя аллергия на алкоголь? — вдруг спрашивает он, поднимая глаза. Вопрос неожиданный, почти глупый, но Чимин лишь смеется, откинув голову назад. — Напился в средней школе, — его голос звучит легко, но в уголках глаз прячется тень того самого вечера. — Думал, что умру. Меня тогда откачивали всем медперсоналом района. — В средней школе? — Чонгук склоняет голову набок, губы слегка приоткрываются. — Ты был совсем ребенком. — Хочешь поговорить о детстве? — Чимин наклоняется вперед, подпирая подбородок ладонью. Его пальцы постукивают по доске, будто отбивая невидимый ритм. — Мне нечего рассказывать, — Чонгук пожимает плечами, но пальцы его сжимают фишку чуть крепче. — Не самое… счастливое время. Но Юнги-хён всегда был рядом. Мы сидели на крыше и мечтали, что станем супергероями. Губы его дрогнули в улыбке — искренней, словно на миг он снова стал тем мальчишкой, верящим в чудеса. — Кстати, о будущем, — Чимин подхватывает юты, перекатывая их в ладони. — Кажется, ты хотел быть учителем? Чонгук замирает. Его пальцы застывают над доской, а в глазах мелькает что-то неуловимое — то ли смущение, то ли удивление, что альфа помнит такие мелочи. — Да… — он медленно выдыхает. — Почему ты спрашиваешь? Чимин улыбается, подбрасывая палочки. Они рассыпаютсяпо полу с легким звоном. — Просто представляю тебя перед классом, — его голос становится мягче, почти мечтательным. — С твоей искренностью… Дети бы тебя обожали. Как и все альфы в учительской. Последние слова он произносит с легкой насмешкой, но в ней нет злости — только тепло. Чонгук резко поднимает взгляд. — В каком смысле? — В самом прямом, — Чимин наклоняется ближе, его дыхание касается кожи омеги. — Добрый. Милый. Смелый. Умный… — он замолкает на секунду, будто подбирая слова, а потом шепчет так тихо, что это звучит как признание: — И чертовски красивый омега. Чонгук замирает. Его сердце бешено стучит, кровь приливает к щекам, окрасив их в розовый. Он чувствует, как ладони становятся влажными, а дыхание сбивается. Чимин наблюдает за этим, довольный, но вдруг его взгляд смягчается, становится каким-то… беззащитным. — Ты попал в самое сердце, — шепчет Чонгук, не отрывая глаз. Улыбка альфы медленно тает, превратившись во что-то хрупкое, почти нежное. Он тихо смеется, и в этом смехе столько тепла, что Чонгук не выдерживает. Он наклоняется вперед и касается губами его. Робко, неуверенно, будто боясь, что его оттолкнут. Но Чимин отвечает сразу же — его ладонь ложится на горячую щеку, пальцы другой руки впиваются в черные волосы, притягивая ближе. Фишки давно забыты. Доска сдвинута в сторону. Где-то упала подушка, но никому нет дела. Они оба знают — игра закончилась. Теперь начинается что-то большее.